Джо Аберкромби 
Лучше подавать холодным

Аннотация

Чрезвычайно опасная женщина была предана своим нанимателем. Её брат был убит, а сама она искалечена. Она хочет отомстить бывшему хозяину и шести его соучастникам, для чего нанимает группу не слишком надёжных, да и к тому же плохо сочетающихся друг с другом, помощников. Молодого северянина, пытающегося оставить позади прежнюю жизнь, полную насилия и неудач, экс-заключённого (мономаньяка, одержимого магией чисел), совершенно невыносимого мастера среди отравителей с его невозможной ассистенткой, и знаменитейшего (прежде всего, своим переменчивым нравом) кондотьера, готового на подвиг ради одного только глотка спиртного… Очень скоро по следам колоритной группы отправляется самый опасный наёмный убийца во всём Земном Круге.

Джо Аберкромби
Лучше подавать холодным

Посвящается Грейс:
Однажды ты это прочтёшь
И слегка опечалишься.

Бенна Муркатто спасает жизнь

Разгоралась заря цвета пролитой крови. Она сочилась с востока и окрашивала красным тёмное небо, нанося позолоту на пятна туч. Под ней вилась дорога в горы к крепости Фонтезармо — скоплению чётко очерченных башен, пепельно-черных на фоне раненых небес. Цветами восхода были багровый, черный и золотой. Цвета их ремесла.
— Этим утром ты особенно прекрасна, Монза.
Она вздохнула. Как будто ей просто повезло. Как будто она не потратила целый час, наводя красоту перед зеркалом.
 — С фактами не поспоришь. Подтвержать их — не комплимент. Ты лишь доказал, что не слепой. — Она зевнула и выпрямилась в седле, заставив подожать его ещё мгновение. — Я должна услышать ещё что-нибудь.
Он громко прочистил горло и воздел руку — плохой актер готовит своё великий монолог.
 — Твои волосы подобны… мерцающей траурной вуали!
— Ты надутый индюк. Чем они были вчера? Локоном полуночи. То мне понравилось больше, похоже на стихи. Дурные стишки, но всё-таки.
— Ну блин. — Он окинул взглядом облака. — Зато твои глаза сверкают как ослепительные, бесценные сапфиры!
— Теперь, стало быть, у меня на лице камни?
— Губы подобны лепесткам роз?
Она плюнула в него, но он был наготове и увернулся. Плевок перелетел через лошадь и попал на сухие камни на обочине. — Это чтобы удобрить твои розы, жопа. Старайся лучше.
— С каждым днём всё труднее, — пробормотал он. — Этот камень, что я купил, смотрится на тебе восхитительно.
Она подняла правую руку, чтобы полюбоваться этим камнем, рубином, размером с миндальный орех, вбиравшим первые отблески солнца и ярким, как открытая рана. — Бывали подарки и похуже.
— Он идёт к твоему вспыльчивому нраву.
Она скривилась. — И к моей кровавой репутации.
— Похер на твою репутацию! Это только придурочный трёп! Ты — мечта. Видение. Ты выглядишь как… — он щелкнул пальцами — Сама богиня войны!
— Богиня чего?
— Войны. Тебе нравится?
— Понравится. Расцелуй задницу герцога Орсо хотя бы вполовину также страстно, и мы сможем получить доплату.
Бенна сморщил губы. 
— Я ничего не люблю больше, чем утро, когда перед моим лицом предстают полненькие, кругленькие ягодицы его высочества. У них вкус… власти.
Копыта стучали по пыльной дороге, скрипели сёдла и позвякивала сбруя. Путь вверх по склону развернулся в обратном направлении, а через какое-то время развернулся снова. Остальной мир постепенно уменьшался под ними. С неба на востоке вытекла алая кровь и оно стало розового цвета мяса на бойне. Поворачивая сквозь осенние леса на дне горной долины, взору постепенно представала река. Сверкая, как армия на марше, она текла быстро и неумолимо навстречу морю. Навстречу Талинсу.
— Я жду, — сказал он.
— Чего?
— Моей доли комплиментов, конечно.
— Если твоя голова попытается надуться ещё хоть немного, она взорвётся к ебеням. — Она поправила свои шелковые манжеты. — А мне не нужны твои мозги на моём новом костюме.
— Укол! — Бенна прижал руку к груди. — Прямо сюда! Это ты так отплатила за мои годы преданности, мразь бессердечная?
— Да как ты смеешь заявлять мне о своей преданности, холоп? Всё равно что клещ был бы предан тигру!
— Тигру? Ха! Когда тебя сравнивают с животным, обычно берут змею.
— Всё лучше, чем быть опарышем.
— Шлюха.
— Ссыкло.
— Убийца.
Ей было трудно это отрицать. Опять наступила тишина. На высохшем у обочины дереве запела птичка.
Бенна потихоньку пристроил своего коня рядом с ней, и очень ласково прошептал:
— Этим утром ты особенно прекрасна, Монза.
От этого в уголке её губ зародилась улыбка:
 — Что ж. С фактами не поспоришь.
Пришпорив коня, она повернула за очередной изгиб крутой дороги, и внешняя стена цитадели распростёрлась ввысь перед ними. Узкий мост пересекал головокружительное ущелье, ведя к вратам. Внизу искрился водопад. На дальнем конце зиял свод привратной арки, гостеприимный как могила.
— С прошлого года они укрепили стены, — пробомотал Бенна — Я бы не обрадовался, пытаясь штурмовать это место.
— Не делай вид, что у тебя кишка не тонка карабкаться по осадной лестнице.
— Я бы не обрадовался посылать кого-нибудь другого штурмовать это место.
— Не делай вид, что у тебя кишка не тонка отдавать приказы.
— Я бы не обрадовался смотреть, как ты посылаешь кого-нибудь другого штурмовать это место.
— Нет. — Она осторожно свесилась с седла и хмуро уставилась на крутой обрыв слева. Затем она всмотрелась в отвесную стену справа, чей зубчатый чёрный край кусал светлеющее небо. — Всё так, будто Орсо переживает, что кто-то хочет его убить.
— У него есть враги? — ахнул Бенна, выкатив глаза-блюдца в насмешливом изумлении.
— Всего-то пол-Стирии.
— Значит… и у нас есть враги?
— Больше, чем пол-Стирии.
— А ведь я так старался всем понравиться… — Они проехали шагом мимо двух суроволицых солдат — копья и стальные каски надраены до убийственного блеска. Цокот копыт отражался во тьме длинного туннеля, постепенно уходящего вверх. — У тебя теперь тот самый взгляд.
— Какой взгляд?
— Что на сегодня веселье окончено.
— Хех, — она почувствовала, как знакомая гримаса сжала её лицо — Ты можешь улыбаться. Ты — добрый.
За воротами им открылся совсем другой мир — воздух наполнен лавандой, сверкающая зелень вместо серых горных склонов. Мир коротко постриженных газонов, живых изгородей вычурных форм, фонтанов, взметающих радужные брызги. Портили настроение мрачные стражники возле каждого прохода — черный крест Талинса нашит на белых плащах.
— Монза?
— Да?
— Давай с этим сезоном закончим кампанию, — стал подмазываться Бенна — Последнее пыльное лето. Давай найдём более комфортное занятие. Сейчас, пока мы молоды.
— А что с Тысячей Мечей? Их стало почти десять тысяч, все смотрят на нас и ждут приказов.
— Они могут смотреть на что-нибудь ещё. Они идут за нами, чтобы грабить и мы даём им этого добра с лихвой. Их верность не заходит за пределы личной выгоды.
Ей надо было признать, что Тысяча Мечей никогда не представляла собой лучших среди людей, или даже лучших среди наёмников. Большинство лишь на шаг отставало от преступников. Большинство оставшихся на шаг опережало. Но это было не важно. — По жизни надо идти вместе с кем-то — проворчала она.
— Не пойму зачем.
— В этом ты весь. Ещё один сезон и Виссерин падёт, и Рогонт сдастся, и Лига Восьми будет лишь неприятным воспоминанием. Орсо сможет стать королём Стирии, а мы сможем уплыть и нас позабудут.
— Мы заслуживаем памяти. У нас мог бы быть свой город. Ты могла бы стать герцогиней Монцкарро… каковской-то там.
— А ты бесстрашным герцогом Бенной? — Она засмеялась. — Ты тупая задница. Без меня ты не сможешь управиться даже с собственным брюхом. Война и так достаточно мрачное ремесло, нехватало мне лезть ещё и в политику. Орсо коронуется, тогда мы и выйдем в отставку.
Бенна вздохнул. — Я думал, мы наёмники. Коска никогда не был так привязан к работодателю.
— А я не Коска. И, полюбому, не слишком мудро говорить "нет" владыке Талинса.
— Ты просто любишь драться.
— Нет. Я люблю побеждать. Всего-то один сезон, и мы сможем повидать мир. Посетить Старую Империю. Побывать на Тысяче Островов. Уплыть в Адую и постоять в тени Башни Делателя. Всё, о чём мы говорили. — Бенна надул губы, как всегда, когда ему не давали делать по своему. Он обижался, но никогда не говорил "нет". Это порой её задевало, потому что делать выбор всегда приходилось ей. — Раз уж очевидно, что у нас на двоих только пара яиц, ты никогда не думал, что надо бы тебе самому их примерить?
— Они лучше смотрятся на тебе. Вдобавок, ты забрала себе все мозги. Пусть уж лучше всё будет вместе.
— А что же досталось тебе?
Бенна расплылся в ухмылке. — Обаятельная улыбка.
— Тогда улыбайся. Ещё один сезон. — Она соскочила с седла, одёрнула перевязь меча, бросила поводья конюху и зашагала ко внутренним воротам. Бенна торопливо посеменил за ней, при этом путаясь в собственном мече. Мужчина, живущий всю жизнь войной, он всегда умудрялся облажаться там, где дело касалось оружия.

Внутренний двор был разбит на широкие террасы у вершины горы, засажен экзотическими пальмами и охранялся ещё сильней, чем внешний. Древняя колонна — говорили, что она из дворца Скарпиуса — высилась в середине, отбрасывая мерцающее отражение в круглом пруду с серебряными рыбками. Необъятное скопление стекла, бронзы и мрамора, что и было дворцом герцога Орсо, на три четверти окружало колонну, похожее на чудовищную кошку с зажатой между её лапами мышью. С весны они достроили обширное новое крыло вдоль северной стены. Края декоративной каменной кладки были до сих пор наполовину покрыты лесами.
— Они отстраивались, — сказала она.
— Конечно. Как же принцу Арио хватило бы всего-то десяти залов для хранения туфель?
— В наши дни мужчина не поспеет за модой, если у него нет по крайней мере двадцати комнат для обуви.
Бенна глянул вниз на собственные сапоги с золотыми пряжками. — У меня не больше тридцати пар и этим всё сказано. Меня гнетёт моё несовершенство.
— Как и всех нас, — проворчала она. Наполовину законченный ряд изваяний стоял вдоль линии крыши. Герцог Орсо подаёт милостыню нищим. Герцог Орсо дарует знание слабоумным. Герцог Орсо защищает сирых и убогих.
— Удивлён, что здесь нет памятника, где вся Стирия вылизывала бы ему жопу, — прошептал на ухо Бенна.
Она указала наверх, на лишь частично обработанную глыбу мрамора. — Вон, уже готовят.
— Бенна!
Граф Фоскар, младший сын Орсо, мчался к ним вокруг бассейна, как прыгучий щенок, туфли скрипели о свежераздробленный гравий, веснушчатое лицо всё светилось. С той поры, как Монза в последний раз его видела, он, послушавшись чьего-то дурного совета предпринял попытку отрастить бороду, но немножко песочных волос делали его ещё больше похожим на мальчишку. Может он и принял всю доблесть от своего рода, но внешность передалась кому-то ещё. Бенна осклабился, забросил руку на плечи Фоскара и потрепал его волосы. От иного это воспринималось бы оскорбительно, но Бенна легко очаровывал других. У него так ловко получалось делать людей счастливыми, что это всегда казалось Монзе волшебством. Её таланты были строго противоположны.
— Твой отец ещё здесь?
— Да, и мой брат. Они со своим банкиром.
— Как его настроение?
— Насколько я могу сказать, хорошее, но ты же знаешь отца. Покамест, он никогда на вас обоих не злился, не так ли? Вы всегда приносили добрые вести. Вы и сегодя принесли добрые вести, правда?
— Мне сказать ему, Монза, или…
— Борлетта пала. Кантайн мёртв.
Фоскар не возликовал. У него не было отцовского аппетита на трупы. — Кантайн был хорошим человеком.
Насколько могла судить Монза, это и близко не попадало в цель. — Он был врагом твоего отца.
— При этом человеком, которого можно было уважать. Таких в Стирии осталось всего ничего. Он и правда мёртв?
Бенна сдул щёки. — Ну, его голова отлетела и была насажена на копья над воротами, так что если у тебя в знакомых нет чертовски хорошего хирурга…
Они прошли под высокой аркой, зал впереди был тусклым и гулким, как гробница императора, свет распадался на лучи пылинок и лился на мраморный пол. Наборы старых доспехов стояли, поблёскивая, в молчаливом внимании — древнее оружие зажато в стальных кулаках. Пронзительный стук каблуков, защелкал, отражаясь от стен, когда человек в тёмной форме выступил к ним навстречу.
— Вот говно-то, — прошипел на ухо Бенна, — этот пресмыкающийся Ганмарк здесь.
— Не трогай его.
— Не может быть, чтобы хладнокровный гад был так хорош с мечом, как говорят…
— Он таков.
— Если бы я был полумужчиной, я бы…
— Ты не таков. Не трогай его.
Лицо генерала Ганмарка было необычайно дряблым — мягкие усы, бледно-серые глаза всегда слезились, придавая ему вид исполненный скорби. Ходил слух, что его вышвырнули из армии Союза за сексуальную неразборчивость с участием другого офицера, и он пересек море в поисках хозяина с большей широтой взглядов. В отношении слуг широта взглядов герцога Орсо была бесконечной, только бы они хорошо работали. Они с Бенной были тому подтверждением.
Ганмарк учтиво кивнул Монзе. — Генерал Муркатто. Затем учтиво кивнул Бенне. — Генерал Муркатто. Граф Фоскар, я надеюсь, вы продолжаете упражняться?
— Бьюсь каждый день.
— Тогда мы ещё сделаем из вас меченосца.
Бенна фыркнул, — А может и зануду.
— И то и то — уже что-то, — прогудел Ганмарк своим глотающим буквы союзным акцентом. — Человек без дисциплины не лучше собаки. Солдат без дисциплины не лучше трупа. Фактически, хуже. Труп хоть не несёт угрозы своим товарищам. — Бенна открыл было рот, но Монза его перебила. Он может выставить себя мудаком и позже, если ему будет угодно.
— Как прошёл ваш сезон?
— Я отыграл свою партию, оберегая ваши фланги от Рогонта и его осприйцев.
— Притормозить Герцога Глистоползучего — хихикнул Бенна, — Действительно сложная задача.
— Не более чем эпизодическая роль. Комик выступил в трагической постановке, но надеюсь, зрители это оценили.
Эхо их шагов затихло, когда они сквозь очередную арку вошли в возвышающуюся ротонду в недрах дворца. Стены были украшены огромными барельефами, показывающими сцены из древности. Войны между демонами и магами, и тому подобную чушь. Высоко вверху, на великом куполе была роспись в виде семи крылатых женщин на фоне грозового неба — вооруженных, в доспехах и грозным взором. Судьбы несут земле предначертанное. Величайшая работа Аропеллы. Она слышала, что это заняло у него восемь лет. Настолько крохотной, слабой, глубоко ничтожной делало её это пространство, что Монзе до сих пор так и не удалось это преодолеть. Для того оно и сооружено. Вчетвером они поднялись по подметаемому слугами лестничному пролёту, по ширине годному для вдвое большего числа идущих бок о бок людей.
— И где же вы применили свой талант комедианта? — спросила она Ганмарка.
— В огоне и смерти, до врат Пуранти и обратно.
Бенна поджал губы: — Были настоящие сражения?
— Зачем бы мне их устраивать? Вы, что, не читали Столикуса? "Чтобы одержать победу зверь дерётся…"
— "… а генерал марширует". - закончила за него Монза. — Публика сильно смеялась?
— Полагаю, врагам было не до смеха. Вообще было мало кому, но ведь такова война.
— Я как-то нахожу время порадоваться, — бросил Бенна.
— Некоторых легко рассмешить. Из них получаются лучшие сотрапезники на пиру. — нежные глаза Ганмарка взглянули на Монзу — я заметил, вы не улыбаетесь.
— Я буду. Когда Лиги Восьми не станет, и Орсо будет королём Стирии. Тогда мы все сможем повесить свои мечи.
— По моему опыту мечи не любят висеть на крюках. Они привыкли возвращаться в чьи-то руки.
— Осмелюсь заметить, что его светлость оставит вас при себе, — сказал Бенна. — Хотя бы лишь для того, чтобы драить коридоры.
Ганмарк и ухом не повёл: — Тогда у его светлости будут самые чистые полы во всей Стирии.
Высокие двойные двери стояли на самом верху ступеней — львиные лики выложены на блестящем полированном дереве. Коренастый человек прохаживался туда-сюда перед ними, как старый преданный пес перед кабинетом хозяина. Верный Карпи, самый долгослужащий капитан в Тысяче Мечей. Шрамы сотни схваток выделялись на его широком, обветреном, честном лице.
— Верный! — Бенна схватил руку старого наёмника, похожую на большую чугунную заготовку. — Карабкаться на гору в твои годы? Разве ты не должен быть где-нибудь в борделе?
— Хотелось бы. — Карпи рыгнул — Но его светлость послал за мной.
— И ты, будучи послушной породы… послушался.
— За это меня и прозвали Верным.
— Как дела в покинутой Борлетте? — спросила Монза.
— Тихо. Большинство людей расквартированы вне стен города, с ними Эндике и Виктус. Пусть уж лучше они не жгут город. Я оставил нескольких более вменяемых во дворце Кантайна, и Сезарию — присматривать за ними. Таких как я, старослужащих, со дней Коски. Бывалые люди, не склонные к спонтанности. — Бенна хихикнул, — Ты имеешь в виду медленно соображающие?
— Медленно, но верно. Мы своего добиваемся.
— Итак, войдём? — Фоскар приставил плечо к одной из створок двери и открыл её своим весом. Следом Ганмарк и Верный. Монза выждала мгновение на пороге, пытаясь найти своё самое твёрдое выражение лица. Она огляделась, будто в поиске, и тут увидела, что Бенна улыбается ей. И вдруг, ни о чём не думая, она обнаружила, что отвечает ему улыбкой. А затем наклонилась и прошептала ему на ухо.
— Я тебя люблю.
— Конечно. — Он шагнул в двери, и она за ним. Личный кабинет герцога Орсо был мраморной залой величиной с рыночную площадь. Высоченные открытые окна выстроились вдоль стены чёткой вереницей. Резкий ветер вливался сквозь них, заставляя яркие портьеры подёргиваться и шелестеть. Длинная терраса за ними, казалась висящей в воздухе, возвышаясь над бездонным обрывом с вершины горы.
Стена напротив была покрыта высокими картинами, написанными ведущими художниками Стирии, изображающими великие исторические сражения. Победы Столикуса, Гарода Великого, Фаранса и Вертурио — все запечетлены на полотнах маслом. Трудно было не заметить посыл — Орсо считал себя продолжателем королевской линии победителей, несмотря на то, что его прадед был обычный бандит и узурпатор.
Самая большая картина из всех, по меньшей мере десяти шагов высотой, обращена к дверям. Кто же там мог быть, как не сам великий герцог?
Он восседал на вздыбленном боевом коне, сверкающий меч высоко поднят, пронзительные глаза сосредоточены на делеком горизонте, побуждая своих воинов храбро биться при Этрее. Кажется, живописцу было невдомёк, что Орсо не подходил к полю битвы ближе чем на пятьдесят миль.
Но ведь прекрасная ложь всякий раз побеждает неприглядную правду, как часто он говорил ей. Сам герцог Талинский нависал, ворча, над столом, предпочитая орудовать пером, а не мечом. Высокий, костлявый, крючконосый человек стоял у его подлокотника, глядя вниз также приветливо, как гриф ожидает пока путешественники умрут от жажды. Громадная фигура притаилась возле них, у затененной стены. Гобба, телохранитель Орсо, толстошеий кабан-секач. Чуть ближе, принц Арио, старший сын герцога, полулежал в позолоченом кресле. Одна нога закинута на другую, бокал вина беспечно покачивается, безучастная улыбка блуждает по его равнодушно привлекательному лицу.
— Я нашел этих занимающихся бродяжничеством попрошаек, — объявил Фоскар, — И решил вверить их вашей милости, отец!
— Милости? — резкий голос Орсо заметался по комнате, как по пещере. — Я не из ярых приверженцев этой штуки. Располагайтесь, друзья мои, скоро я буду с вами.
— Неужели это Мясник Каприла? — зашептал Арио, — И её малыш Бенна.
— Ваше высочество. Вы хорошо выглядите. — Монза подумала, что тот выглядит как вялый член, но оставила это при себе.
— И ты, как обычно. Если бы все солдаты выглядели как ты, я мог бы даже соблазниться продолжить кампанию сам. Новая бижутерия? — Арио расслаблено махнул своей унизанной перстнями рукой в сторону рубина на пальце Монзы.
— Просто попалась под руку, когда я одевалась.
— Хотел бы поприсутствовать при этом. Вина?
— Так рано после рассвета?
Он перевёл взгляд из по тяжёлых век на окна. — Ночь всё ещё продолжается, пока мне это интересно. — Будто бы не ложиться допоздна было геройским подвигом.
— Я буду. — Никогда не остававшийся в стороне от соблазна покуражить Бенна уже наливал себе стакан. Скорее всего, за час он напьётся и опозорится, но Монза устала изображать его мать. Она прошлась мимо монументального камина с поддерживающими изваяниями Иувина и Канедиаса к письменному столу Орсо.
— Подпишите здесь, и здесь, и здесь, — пояснял сухопарый. Костистый палец порхал над документами.
— Ты знаешь Мофиса, не так ли? — Орсо кисло взглянул в его направлении. — Держателя моего поводка.
— Всегда вашего покорного слугу, ваша светлость. Банковский дом Валинт и Балк согласен с этой следующей ссудой на период один год, после которого они с сожалением должны будут взыскать проценты.
Орсо фыркнул — Как чума сожалеет о покойнике, я уверен — Он нацарапал завиток последней подписи и отбросил перо. — Каждый должен склониться перед кем-то. Непременно передай своим хозяевам мою бесконечную признательность за их снисхождение.
— Непременно так и сделаю. — Мофис собрал документы. — Это завершает наше дело, ваша светлость. Мне надо немедленно идти, поскольку я хочу успесть к вечернему приливу, чтобы попасть в Вестпорт…
— Нет. Останься ненадолго. У нас есть ещё одна тема для обсуждения.
Мертвые глаза Мофиса сдвинулись к Монзе, затем назад к Орсо. — Как ваша светлость соизволит.
Герцог плавно поднялся из-за стола. — Тогда перейдём к делам приятным. Ты принесла счастливую весть, а, Монцкарро?
— Да, ваша светлость.
— Ах, ну что б я без тебя делал? — С тех пор как она видела его в последний раз, в его черных волосах появилась дорожка металлической седины и наверное, углубились морщины в уголках глаз, но сила его беспрекословной власти была выражена также ярко, как раньше. Он наклонился к ней, расцеловал в обе щеки, и зашептал на ухо. — Ганмарк вполне неплохо командует солдатами, но для личности, сосущей члены, у него нет ни малейшей доли юмора. Идём, расскажешь мне на воздухе о своих победах. — Он, продолжая обвивать за плечи одной рукой, повёл её мимо презрительно усмехающегося принца Арио, сквозь распахнутое окно на высокую террасу.

Сейчас солнце карабкалось вверх и наполняло мир светлыми красками. Кровь вытекла с небес и оставила яркую синь, в вышине проползали белые облака. Внизу, у самого дна головокружительной пропасти, река вилась через поросшую лесом долину, осенние листья были бледно зеленые, огненно оранжевые, тускло желтые, гневно красные, а быстротекущие воды покрыты светлым серебром. На востоке лес распадался на лоскутное одеяло полей зелёного пара, жирного чернозёма, золотых колосьев. Ещё дальше, и река встречает седое море, разветвляясь широкой дельтой, засорённой островками. Монза могла лишь предположительно различить расположение крохотных башенок, сооружений, мостов и стен. Великий Талинс — не больше ногтя на большом пальце.
Она прищурила глаза на плотном ветру, отбрасывая с лица пряди волос. — Никогда не устану от этого зрелища.
— Да как бы ты сумела? Я ведь для того и построил эту клятую площадку. Отсюда я могу всегда одним глазком присматривать за моими подданными, как заботливый родитель за детьми. Просто чтобы знать, что они не поранят себя во время игр, ну, понимаешь.
— Ваш народ счастлив иметь такого справедливого и заботливого отца, — лгала она гладко.
— Справедливого и заботливого. — Орсо задумчиво нахмурился на далёкое море. — Ты думаешь, таким меня запомнит история?
Монза думала, что это практически невероятно. — Как сказал Бьяловельд? "История написана победителями."
Герцог стиснул её плечо. — И в придачу начитанными. Арио достаточно честолюбив, но он не понимает, как устроена жизнь. Я б удивился, если б он за один присест умудрился дочитать до конца абзаца. Всё что его волнует — это шлюхи. И обувь. Между тем моя дочь Тереза, горше всего рыдала из-за того, что я выдал её замуж за короля. Клянусь, если бы я предложил ей в женихи Великого Эуса, она всё равно бы ныла о более подходящем её положению в обществе муже. — Он издал тяжкий вздох. — Никто из детей не понимает меня. Ты же знаешь, мой прадедушка был наёмником. Факт, который я не люблю провозглашать открыто. — Хотя ей он говорил об этом при каждой встрече. — Человек, в жизни не проронивший слезинки, и устоявший перед всем, что жизнь подкидывала ему. Низкорождённый боец, захвативший власть в Талинсе совместив остроту своего ума с остротой меча. — В основном совместив зверство и отсутствие жалости, так Монза слышала эту историю. — Мы оба из одного теста, ты и я. Мы сделали себя сами, из ничего.
Орсо был рождён наследовать богатейшему герцогству в Стирии и ни разу в жизни не занимался повседневной работой, но Монза прикусила язык. — Вы оказываете мне слишком большую честь, ваша светлость.
— Меньше, чем ты заслуживаешь. Расскажи мне про Борлетту.
— Вы слышали о битве на Высоком Береге?
— Я слышал, ты раздавила армию Лиги Восьми, прямо как тогда, у Светлого Бора! Ганмарк сказал — герцог Сальер втрое превосходил тебя численностью.
— Численное превосходство только помеха, если они ленивы, неподготовлены и ими командуют идиоты. Армия крестьян из Борлетты, сапожников из Аффойи, стеклодувов из Виссерина. Неумехи. Они разбили лагерь у реки, думая, что мы далеко. Скверно выствавили часовых. Мы вышли ночью из леса, и взяли их на рассвете, даже без доспехов.
— Представляю как Сальер, жирная свинья, выпал со своей кровати и побежал.
— Верный командовал наступлением. Мы быстро их сломали, захватили обозы.
— Мне доложили, что вы превратили золотые поля кукурузы в алые.
— Они совсем не отбивались. Вдесятеро больше утонуло пытаясь переплыть реку, чем погибло защищаясь. Более четырех тысяч пленных. За некоторых заплатили выкуп, за некоторых нет, а кого-то повесили.
— И не много пролили слёз, а, Монза?
— Не я уж точно. Если уж они так хотели жить, могли бы сдаться.
— Как сдались при Каприле?
В ответ она прямо посмотрела в чёрные глаза Орсо. — Просто-напросто как при Каприле.
— Стало быть, Борлетта осаждена?
— Уже пала.
Лицо герцога сияло ликованием, как у мальчишки в день рождения. — Пала? Кантайн сдался?
— Когда его народ услыхал о разгроме Сальера, они потеряли надежду.
— А потерявший надежду народ есть непредсказуемая толпа, даже при республике.
— Особенно при республике. Толпа вытащила Кантайна из дворца, вздёрнула его на высокой башне, открыла ворота и отдалась на милость Тысячи Мечей.
— Ха! Убит тем самым народом, ради свободы которого он столько трудился. Вот она, благодарность простолюдинов, а, Монза? Кантайн должен был взять мои деньги, когда я ему предлагал. Это было бы дешевле для нас обоих.
— Люди переступили через себя, чтобы стать вашими подданными. Я отдала приказы, чтобы их по возможности пощадили.
— Что? Пощада?
— Пощада и трусость — одно и то же. — щёлкнула зубами она. — Но вы желали их землю, а не их жизни, разве нет? Мёртвые не служат.
Орсо улыбнулся. — И чего ж сыновья не выучили мои уроки так, как ты? Поддерживаю полностью. Повесь только вожаков. И голову Кантайна на ворота. Ничто так не вдохновляет к послушанию, как хороший пример.
— Уже гниёт там, вместе с головами его сыновей.
— Отличная работа! — Владыка Талинса хлопнул в ладоши, словно он никогда не слышал музыки прекрасней, чем новости о гниющих головах. — Что с трофеями?
Подсчёты были делом Бенны, и теперь он выступил вперёд, вытаскивая пакет из нагрудного кармана. — Весь город описали, ваша светлость. Раздели каждый дом, взломали каждый подпол, обыскали каждого жителя. Мы применяли обычные правила, согласно нашим условиям боевого договора. Четверть нашедшему ценность человеку, четверть его капитану, четверть для генералов, — он наклонился ниже, распечатывая бумагу и предлагая её ко вниманию — И четверть нашему благородному работодателю.
Глаза Орсо пробежались по статуям внизу, а его улыбка расширилась. — Слава Правилу Четвертей! С его помощью я в силах удержать вас на моей службе чуть-чуть подольше. — Он сделал шаг между Монзой и Бенной, положил по мягкой руке на плечо каждого и повёл их через открытое окно назад. К круглому столу из черного мрамора в середине комнаты, и огромной карте, раскинутой на нём. Ганмарк, Арио и Верный уже стояли здесь. Гобба по прежнему следил из теней, толстые руки сложены на груди. — А что с нашими когда-то-там-друзьями, а теперь злейшими врагами, подлыми гражданами Виссерина?
— Поля вокруг города подожгли почти до самых ворот. — Монза отметила разорение в пригородах парой движений пальцем. — Крестьян разогнали, живность зарезали. У толстого герцога Сальера зима будет тощей, а весна ещё скуднее.
— Ему придётся положиться на благородного герцога Рогонта и его осприйцев. — произнёс Ганмарк с незначительнейшей из улыбок.
Принц Арио подавил смешок. — Осприя всегда предлагает много слов, но мало дел.
— Виссерин готов к тому, чтобы упасть на вашу ладонь в следующем году, ваша светлость.
— И с его падением из Лиги Восьми будет вырвано сердце.
— Корона Стирии будет вашей.
Упоминание о короне растянуло улыбку Орсо ещё шире. — И за это мы тебе благодарны, Монза.
— Не только мне.
— Будь проклята твоя скромность. И Бенна принял своё участие, и наш добрый друг генерал Ганмарк, и Верный тоже, но никто не посмеет отрицать, что это твоя заслуга. Твоя обязательность, твоя целеустремлённость, твоя быстрота действий! Ты должна отпраздновать великий триумф, подобно героям древнего Аулкуса. Ты должна скакать по улицам Талинса, а мой народ осыпет тебя лепестками цветов в честь твоих великих побед. — Бенна усмехнулся, но Монза не присоединилась к нему. — Они бы приветствовали тебя, думаю, куда громче, чем когда либо будут приветствовать моих сыновей. Они бы приветствовали тебя куда громче, чем даже меня, их полноправного властителя, кому они обязаны столь многим. — Похоже, что улыбка Орсо сошла, и без неё лицо стало усталым, печальным и изнурённым. — По мне, так они приветствовали бы тебя малость чересчур громко.
Была легчайшая тень движения, ухваченная самым уголком её глаза, но её хватило, чтобы инстинктивно поднять руку.
Тоненькая проволока просвистела, туго обхватив ладонь, резко притянула руку к подбородку и крепко впечатала в горло, заставила задыхаться.
Бенна дёрнулся вперед. — Мон… — Сверкнул металл — принц Арио ударил его в шею кинжалом. Промахнувшись по горлу, он попал прямо под ухо.
Орсо чинно отступил назад, когда кровь испещрила красным декоративную плитку. У Фоскара отвисла челюсть, бокал с вином выпал из руки и разбился об пол.
Монза попыталась закричать, но только прохрипела своей полураздавленной глоткой, издавая звук наподобие блюющей свиньи. Свободной рукой она нашарила рукоять кинжала, но кто-то поймал её за запястье и поймал крепко. Верный Карпи, тесно прижавшийся к её левому боку.
— Прости, — тихонько произнес он, вытаскивая её меч из ножен и швыряя его через комнату.
Бенна оступился, изо рта пузырилась красная слюна, одна рука прижата к лицу, черная кровь вытекала сквозь белые пальцы. Другая рука нащупала меч, а Арио, остолбенев, смотрел на него. Ему удалось вытянуть из ножен около фута стали, как генерал Ганмарк шагнул вперед и воткнул в него клинок, ловко и точно — один, два, три раза. Тонкое лезвие скользило туда-сюда в теле Бенны и единственным звуком было слабое дыхание его широко раскрытого рта. Кровь брызнула на пол длинными полосами, начала течь под белую рубашку, оставляя тёмные круги. Он пошатнулся вперёд, запутался в ногах и рухнул. Вытащенный наполовину меч лязгнул под ним о мрамор.
Монза боролась, каждый мускул дрожал, но всё было безуспешно, как у мухи в меду. Она слышала, как над ухом хрипит от напряжения Гобба. Его щетинистая рожа тёрлась о её щеку, огромное тело грело спину. Она чувствовала, как проволока медленно врезается в шею по бокам и буравит ладонь, крепко схваченную возле горла. Она чувствовала, как кровь стекает вниз по предплечью за манжет рубашки.
Рука Бенны поползла по полу, потянувшись к ней. Он приподнялся на дюйм или два, вены на шее вздулись. Ганмарк наклонился вперёд и спокойно пронзил его сердце с обратной стороны. Бенна на мгновение встрепенулся, потом осел и затих — бледные щёки испачканы красным. Тёмная кровь медленно подтекала из под него, прокладывая себе путь по щелям между плитками. — Ну. — Ганмарк снова наклонился и вытер меч о рубашку Бенны. — Вот так вот.
Мофис, нахмурившись, наблюдал. Слегка озадаченный, слегка раздраженный, слегка уставший. Будто проверял колонку цифр, что никак не сходились.
Орсо кивнул на тело. — Избавься от этого, Арио.
— Я? — Принц скривил губы.
— Да, ты. А ты можешь ему помочь, Фоскар. Вы двое должны научиться делать всё, что необходимо для того, чтобы наша семья оставалась у власти.
— Нет! — Фоскар отшатнулся. — Я не буду в этом участвовать! — Он повернулся и выбежал из комнаты, стуча ботинками по мраморному полу.
— Парень слаб, как сироп, — пробормотал ему в спину Орсо. — Ганмарк, помогите.
Выкаченные глаза Монзы следили за тем, как они выволокли тело Бенны через двери на террасу. Ганмарк у головы, мрачный и акуратный, Арио чертыхнулся, когда элегантно взялся за один из сапогов, другой же оставлял за ними мазаный красный след. Они забросили Бенну на баллюстраду и столкнули. Вот так его не стало.
— Ах! — взвизгнул Арио, тряся рукой. — Проклятье! Ты меня поцарапал!
Ганмарк взглянул на него в ответ. — Приношу извинения, ваше высочество. Убийство может быть делом болезненным.
Принц огляделся, чем бы вытереть окровавленные руки. Потянулся к роскошным оконным портьерам.
— Не ими! — рявкнул Орсо — Это кантийский шёлк, пятьдесят монет за кусок!
— Тогда чем?
— Найди что-нибудь другое, или оставь их красными! Порой я думаю — чего б твой матери было не сказать мне правду о твоём отцовстве, паренёк! — Арио вяло обтёр руки о перед своей рубашки, в то время как Монза смотрела на них и её лицо жгло от нехватки воздуха. Орсо смерил её взглядом, чёрный силуэт расплывался в её слезившихся глазах, волосы обвернулись вокруг лица. — Она ещё жива? О чём мечтаешь, Гобба?
— Она, нахуй, перехватила проволоку ладонью, — выдохнул телохранитель.
— Тогда изыщи другой способ покончить с ней, балда.
— Я это сделаю. — Верный потянул кинжал с её пояса, продолжая другой рукой впиваться ей в предплечье. — Мне вправду жаль.
— Да давай уже! — прорычал Гобба.
Лезвие двинулось назад, сталь сверкнула в луче света. Монза изо всех оставшихся сил наступила на ногу Гоббы. Телохранитель крякнул, проволока скользнула в его кулаке и Монза отвела её от шеи, хрипя и корчась, и в этот момент Карпи ударил её.
Кинжал попал весьма неточно, проскользнув под рёбрами. Холодный металл обжёг — огненная полоса от желудка и до спины. Лезвие прошло насквозь и воткнулось кончиком в брюхо Гоббы.
— Гах! — Он отпустил проволоку и Монза, хлебнув воздух, безумно завизжала, хлестнула его локтем, заставив пошатнуться. Захваченный врасплох Верный, неловко крутанул вытащенным из неё клинком и выронил его на пол. Она пнула его, промахнулась по яйцам и попала в бедро. Он согнулся. Она сдёрнула кинжал с его пояса, вытащила из ножен, но порезанная ладонь действовала неуклюже и он перехватил её запястье до того, как она смогла всадить в него лезвие. Они стали бороться за кинжал, обнажив зубы, брызжа слюной в лицо друг друга, шатаясь вперёд и назад. Ладони обоих стали липкими от её крови.
— Убейте её!
Был треск и её голова наполнилась светом. Пол врезался в череп, перевернул её. Она плюнула кровью. Безумные вопли угасли до затянутого хрипеня, пока она скребла ногтями гладкую плитку.
— Блядь ебаная! — Каблук громадного сапога Гоббы с хрустом опустился на её правую руку и пронзил болью предплечье, исторгнув из неё болезненный стон. Сапог снова сдавил кончики пальцев, затем сами пальцы, затем запястье. В то самое время нога Верного тупо ткнулась ей в рёбра, опять и опять, заставляя её кашлять и содрогаться. Изломанная рука вывернулась ладонью наружу. Каблук Гоббы врезался в неё и расплющил о холодный мрамор, дробя кости. Она перевалилась на спину, с трудом способная дышать. Комната перевернулась. Изображённые на картинах исторические победители насмехались.
— Ты заколол меня, тупорылая старая сволочь! Ты заколол меня!
— Ты даже не порезался, жирная башка! Надо было продолжать держать её!
— Надо было бы заколоть вас обоих, бездари, — прошипел голос Орсо. — Просто кончайте и всё.
Огроменная ладонь Гоббы опустилась, вздёргивая Монзу кверху за горло. она попыталась вцепиться в него левой рукой, но вся её сила вытекла через дыру в боку и порезы на шее. Руку отбросили и жёстко заломили за спину.
— Где золото Хермона? — раздался грубый голос Гоббы. — А, Муркатто? Что ты сделала с золотом?
Монза с трудом подняла голову. — Отлижи меня в жопу, хуесос. — Не очень умно, но зато от души.
— Там не было никакого золота, — рявкнул Верный — Я ж тебе говорил, свинья!
— Тут его и так много. — Один за одним Гобба скручивал смятые кольца с её свисающих пальцев, уже раздувшихся, побагровевших, изогнутых и бесформенных, как гнилые сосиски. — А это хороший камушек, — сказал он глядя на рубин. — Однако, сдаётся, мы разбрасываемся мясом. Почему бы не оставить меня с ней на секунду. Больше времени это у меня не займёт.
Принц Арио хихикнул: — Скорость не всегда то, чем можно гордиться.
— Умоляю, довольно! — голос Орсо — Мы не животные. С террасы, и всё на этом. Я опаздываю на завтрак.
Она почувствовала, что её тащят. Голова остекленела. Солнечный свет колол её. Её подняли, мягкие сапоги скреблись о камень. Голубое небо заваливалось. Выше, на край парапета. Дыхание царапало в носу и сотрясало грудь. Она корчилась, дёргала ногами. Точнее её тело, тщетно сражающееся за жизнь.
— Хочу удостовериться насчёт неё. — голос Ганмарка.
— Как же нам ещё надо удостовериться? — Расплываясь сквозь окровавленные волосы, перед её глазами возникло морщинистое лицо Орсо. — Надеюсь ты поняла. Мой прадед был наёмником. Низкорождённый боец, захвативший власть в Талинсе, соединив остроту своего ума с остротой меча. Я не могу позволить захватить власть в Талинсе другому наёмнику.
Она хотела плюнуть ему в лицо, но выдула только кровавый сгусток, вывалившийся на собственный подбородок. — Отъеб…
И тут она полетела.

Рваная рубашка развевалась и хлопала по её зудящей коже. Она перекувырнулась. И снова. И мир рвался вокруг неё. Голубое небо с лоскутами облаков, чёрные башни на вершине горы, серая скала бегущая перед ней, жёлто-зеленые деревья и искрящаяся река, голубое небо с лоскутами облаков, и снова, и снова, быстрей и быстрей.

Холодный ветер рвал волосы, ревел в ушах, свистел между зубов вместе с её боязливым дыханием. Вот она может разглядеть каждое дерево, каждую ветку, каждый лист. Они распростёрлись ей навстречу. Она открыла рот для крика — прутья хватали, трепали, хлестали. Сломанный сук остановил её вращение. Лес трещал и рвался вокруг, пока она опускалась всё ниже, ниже и врезалась в горный склон. Ноги сломались под тяжестью удара, плечо переломилось о твёрдую землю. Но вместо того, чтобы размозжить голову о камни, она всего лишь разбила челюсть об окровавленную грудь брата, чьё исковерканное тело застряло у подножия дерева.
Вот так Бенна Муркатто спас жизнь своей сестре.

Уже почти бесчувственную её отбросило от трупа, и увлекло дальше, вниз по склону горы. Крутило и мотало, как сломаную куклу. Валуны, корни и твёрдая земля дробили, глушили, крушили — будто плющили сотней молотов.
Она пронеслась через кучку кустов, шипы кололи и впивались. Она катилась и катилась, вниз по перекошенной земле, в облаке пыли и листьев. Наткнулась на древесный корень, затем налетела на мшистый камень. Потом, замедляясь, заскользила на спине. И остановилась.
— Хаааааааааххх…
Камни, щепки и гравий сыпались вокруг. Медленно оседала пыль. Ей слышался ветер, скрипящий в ветвях, скрежещущий листьями. Или это её дыхание, скрипело и скрежетало в перебитом горле. Солнце мигало сквозь черные деревья, вонзаясь в один её глаз. В другом глазу была темнота. Мухи жужжали, сновали, мелькали в тёплом утреннем воздухе. Она упала в отходы с кухонь Орсо. Её, беспомощную, свалили среди гниющих овощей и кухонной жижи, вместе с вонючими потрохами и объедками от грандиозных пиршеств последнего месяца. Выбросили на помойку.
— Хаааааааааххх…
Был рваный, безрассудочный звук. Ей даже стало за него стыдно, но прекратить она не могла. Животный ужас. Безумное отчаянье. Стон мертвеца в преисподней. Она безнадёжно обвела глазом вокруг. Увидела остаток от своей правой руки — бесформенную лиловую перчатку с глубоким кровавым разрезом. Один палец слегка подёргивался. Его кончик задевал свисавшую с локтя оборванную кожу. Предплечье свёрнуто напополам, отломанный осколок серой кости проколол окровавленный шёлк. Он казался ненастоящим. Дешёвая театральная имитация.
— Хаааааааааххх…
Теперь её охватил страх, разбухая с каждым вздохом. Она не могла двинуть ни головой, ни языком во рту. Осознавала, что где-то на краю сознания её разъедает боль. Огромная, ужасная масса давила на неё, стремясь сокрушить каждую частичку, всё сильней и сильней, хуже и хуже.
— Хааахх… ааах…
Бенна мёртв. Дорожка влаги потекла из дрожащего глаза, и она ощутила, как слёзы медленно сползают по щеке. Отчего же не мертва она? Как она могла до сих пор не умереть? Пожалуйста, скорее. Пока боль не стала ещё хуже. Прошу, пусть это будет поскорее.
— Хаах… ах… ах…
Ну, пожалуйста, смерть.

I. Талинс

Чтобы заиметь стоящего врага, выбери друга: он знает, куда нанести удар.
Диана де Пуатье.

Джаппо Муркатто никогда не рассказывал, зачем ему такой хороший меч, но зато отлично знал как им пользоваться. Раз его сын был младшим из детей, и все пять лет рос хилым, он передавал своё умение дочери с молоду. Монцкарро было именем отцовской матери в дни, когда их семья претендовала на знатность. Её собственную мать это заботило не в последнюю очередь, но перестало что-то значить с тех пор как она умерла рожая Бенну.
То были мирные годы для Стирии, что было редкостью на вес золота. Во время пахоты Монза семенила за отцом, пока кромка сохи проходила сквозь грязь, и вытаскивала все крупные камни из свежего чернозёма, отшвыривая их в лес. Во время жатвы она семенила за отцом, пока сверкал его серп, и собирала в копны срезаные колосья.
— Монза, — говаривал он, улыбаясь ей сверху — Что бы я без тебя делал?
Она помогала молотить и просеивать зёрна, колоть дрова и носить воду. Она готовила, подметала, мыла, таскала, доила козу. Её руки вечно были грубыми от какой-либо работы. Брат тоже помогал, чем мог, но он был маленьким и болезненным, и мог совсем немного. То были трудные годы, хотя и счастливые. Когда Монзе было четырнадцать, Джаппо Муркатто подхватил лихорадку. Они с Бенной смотрели, как он всё кашлял, потел, и усыхал. Однажды ночью отец поймал Монзу за руку и уставился в её светлые глаза.
— Завтра вскопай верхнее поле, или пшеница не взойдёт вовремя. Посади всё, что сможешь. — Он дотронулся до её щеки. — Не справедливо, что это выпало тебе, но твой брат такой маленький. Присматривай за ним. — И его не стало.
Бенна всё плакал и плакал, но глаза Монзы оставались сухими. Она думала о семенах, что нужно посеять, и как ей это сделать. Той ночью Бенна был слишком напуган, чтобы спать один, и они спали вместе на её узенькой кровати и обнимали друг друга. Теперь у них больше никого не осталось.
Следующим утром, затемно, Монза вытащила тело отца из дома в лес и скатила в реку. Не потому, что в ней не осталось любви к нему, а потому, что не было времени его хоронить. С рассветом она начала вскапывать верхнее поле.

Страна благоприятных возможностей

Пока судно неуклюже барахталось навстречу причалу, Трясучка первым делом заметил, что вокруг было вовсе не так тепло, как он ожидал. Он слыхал, что над Стирией всегда сияло солнце. Круглый год как в тёплой бане. Если бы Трясучке предлагали баню навроде этой, он бы лучше остался грязным, и к тому же отыскал бы пару резких слов для такого гостеприимства. Талинс весь съёжился под серым небом, сверху нависали тучи. Сильно тянуло с моря, время от времени щёки кропил холодный дождь, от которого вспомнился дом. И не самые лучшие проведённые там мгновения. Всё же он твёрдо решил глядеть на светлые стороны событий. Наверное, просто хероватый денёк. Такие везде бывают.
Тем не менее, отсюда, пока моряки торопились побыстрее пришвартовать корабль, город выглядел весьма убого. Кирпичные сооружения окаймляли унылый изгиб бухты — вжавшиеся друг в друга, с узкими окнами, проседающими крышами, краска облупилась, треснутая штукатурка бугрилась от соли, позеленела от мха и почернела от плесени. Подле склизких булыжников мостовой стены на всех углах были покрыты состряпанными на скорую руку большими кусками бумаги, содранными и накленными друг на друга, с колыхающимися рваными краями. На них изображались лица и отпечатанные слова. Может быть предостережения от чего-то, но из Трясучки был неважный читатель. Особенно на стирийском языке. Говорить на нём и так уже виделось нелёгкой задачей.
Берег и порт кишели людьми, и мало кто выглядел счастливым. Или здоровым. Или богатым. Здесь отовсюду доносился неприятный запах. А если быть более точным — настоящая вонь. Гнилая солёная рыба, старые туши, угольный дым и бьющие через край отхожие места ударили разом. Если это был дом для новой блистательной личности, которой он надеялся стать, то Трясучка должен был признаться, что весьма разочарован. На краткий миг он подумал о том, чтобы со следующим приливом заплатить большей частью оставшихся средств за поездку обратно — домой на Север. Но эту мысль он отверг. Он покончил с войной, покончил водить людей на смерть, покончил с убийствами и всем, что полагалось к ним в придачу. Твёрдо нацелился начать новую жизнь. Он будет совершать правильные поступки, и это то место, где он собирался их совершать.
— Ну ладно. — Он добродушно кивнул ближайшему моряку: — Я ухожу. — В ответ прилетела только отрыжка, но брат часто втолковывал ему, что мужчину делает мужчиной то, что он отдаёт, а не то, что получает взамен. Поэтому он осклабился, как будто принял радостное напутствие, и пошёл вниз, стуча по сходням. В свою новую жизнь в Стирии.
Ему не удалось пройти и дюжины шагов, глазея на возвышающиеся здания с одной стороны и раскачивающиеся мачты с другой, как кто-то неожиданно в него врезался, чуть не свалив набок.
— Мои извинения, — сказал Трясучка по-стирийски, стараясь вести себя цивилизованно. — Не заметил тебя, дружище. — Человек продолжил путь, даже не обернувшись. Это малость кольнуло трясучкину гордость. А её до сих пор было в изобилии — единственное достояние, что осталось ему от отца. Неужто он пережил семь лет битв, засад, пробуждений под засыпанным снегом одеялом, дерьмовой пищи и ещё худшего пения, только с одной целью — приехать сюда, чтобы здесь его толкали плечами!
Но жить как сволочь ведь не только преступление, а ещё и наказание. "Оставь", — так сказал бы ему брат. Трясучка собирался воспринимать светлую сторону событий. Поэтому он повернулся прочь от причалов и пошёл по широкой улице в город. Мимо кучки нищих на тряпках, машущих культями и сухими конечностями. По площади, где здоровенный памятник какому-то суровому мужику указывал направление в никуда. Трясучка понятия не имел, кем тот мог быть, но выглядел он чертовски самодовольно. Запах стряпни донёсся до Трясучки и заставил его кишки заворчать. И подвёл его к некоему подобию прилавка, где жарили куски мяса на разведенном в ведре огне.
— Один из них, — показывая сказал Трясучка. Кажется, ничего больше произносить не требовалось и он не стал усложнять. Меньше шансов ошибиться. Когда повар назвал цену, Трясучка чуть не подавился собственным языком. За столько он бы взял на Севере целую овцу, а может даже пару на развод. Мясо оказалось наполовину жиром, а на другую — одними жилами. Его вкус и рядом не стоял с запахом, и это уже не удивляло. Похоже, большинство вещей в Стирии на самом деле не столь замечательны, как о них объявляли.
Дождь начался усиливаться, морося в глаза Трясучки, пока он ел. Не сравнить с теми бурями, что радовали его на Севере, но вполне достаточный, чтобы малость промочить его настроение и заставить задуматься, где он, нахрен, сегодня заночует. Дождь сочился с замшелых скатов и сломанных желобов, окрашивал чёрным булыжники, заставлял людей сутулиться и браниться. Трясучка отошёл от тесных зданий, и вышел на берег широкой реки, полностью выложенный и ограждённый камнем. Чуть-чуть постоял, раздумывая, какой дорогой ему пойти.
Город простирался так далеко, насколько хватало обзора. Мосты выше и ниже по течению, дома на другом берегу — ещё громаднее, чем на этом, боковые башни, купола, крыши, тянулись и тянулись, полускрытые дымкой и таинственно серые под дождём. Снова рваные бумаги колыхались на ветру, на них цветной яркой краской намалёваны буквы, подтёки сбегали вниз на мостовую. Местами, надписи были на высоте человеческого роста. Трясучка уставился на один из наборов букв, пытаясь хоть немного понять их смысл.
Другое плечо задело его, прямо по рёбрам, заставив крякнуть. На этот раз он, сердито рыча, выругался, сжав небольшой ломоть мяса в кулаке, так будто он сжимал клинок. Затем перевёл дыхание. Не в столь уж незапамятные времена Трясучка отпустил Девять Смертей. Он помнил то утро, как будто это было вчера — за окнами снег, в руке нож, и звон, когда он позволил ножу упасть. Он оставил в живых того, кто убил его брата. Отказался мстить — лишь бы начать новую жизнь. Отступить от крови. Отступить же от неосторожного плеча в толпе не было событием, о котором поют песни.
Он выдавил полуулыбку и пошёл другой дорогой, вверх на мост. Нелепые вещи, такие как удар в плечо, могут обозлить не на один день, а он не хотел омрачить свои начинания ещё до того, как они начались. На той стороне стояли статуи, отрешенно смотря над водой — химеры из белого камня, пятнистые от птичьего помёта.
Мимо протекала толчея людей, одна река за другой. Людей любого вида и цвета. Так много, что среди них он почувствовал себя никем. Попавшим в такое место, где неизбежно придётся получить плечом.
Что-то ободрало его руку. Ещё до того, как он это осознал, Трясучка сграбастал кого-то рядом за шею, прижал задом к парапету, наклонив над водой в двадцати шагах внизу и сжимая горло, будто душил курёнка.
— Ударил меня, мразь? — прорычал он на северном наречии — Я тебе, блядь, глаза вырежу!
Тот был невысокого роста и выглядел страсть как напуганным. Должно быть на голову ниже Трясучки и почти вполовину меньше весом. Преодолев первую багровую вспышку ярости, Трясучка выпустил бедного придурка похоже, даже не дотронувшегося до него. Злости не было. Как же он умудрился отказаться от большого зла и при этом так потерять выдержку из-за ничего? Он сам всегда был своим злейшим врагом.
— Прости, дружище, — сказал он по стирийски, именно это и хотя сказать. Он дал человеку съехать вниз, неловко отряхнул скомканный перёд его куртки. — По правде, прошу прощения. Всё это — небольшая… как это у вас называется… ошибка. Прости. Хочешь… — Трясучка обнаружил, что протягивает ломтик, последний кусочек жирного мяса, всё ещё вцепившись в него. Человек вытаращился. Трясучка поморщился. Конечно, ему не захочется ткого угощения, Трясучка вряд-ли хотел его сам. — Прости… — Человек повернулся и рванулся в толпу, испуганно бросив взгляд через плечо, как будто он прямо-таки спасался от нападения маньяка. Может статься так и было.
Трясучка стоял на мосту, в тоске над журчащей вдаль бурой водой. Надо заметить, точно такой же водой как и на Севере.
Кажется, жить по новому может стать работой потруднее, чем он думал.

Похититель костей

Когда её глаза открылись, она увидела кости.
Кости длинные и короткие, толстые и тонкие, белые, желтые, коричневые. Закрывающие облезлую стену от пола до верхних балок. Сотни их. Прибитых образуя узоры, безумную мозаику. Она выкатила глаза — воспалённые и болезненные. Языки пламени бились в закопчёном очаге. С верха камина, ей ухмылялись черепа, ровно уложенные по трое.
Значит кости человеческие. Монза почувствовала мороз по коже.
Она попробовала сесть. Расплывчатое ощущение неподвижного оцепенения взорвалось болью столь внезапно, что она чуть не блеванула. Затемнённая комната плыла, кренилась. Она была связана и лежала, на чём-то твёрдом. Сознание словно облито грязью — она не помнила, как здесь очутилась.
Она покрутила в разные стороны головой и увидела стол. На столе был металлический поднос. На подносе лежал аккуратный набор инструментов. Пинцеты, щипчики, иглы и ножницы. Маленькая, но очень дельная пила. По меньшей мере дюжина ножей, разных форм и размеров. Её расширившиеся зрачки притягивали их отточенные острия. Изогнутые, прямые, зазубренные лезвия, безжалостные и живые при свете огня. Орудия лекаря? Или мучителя?
— Бенна? — Не голос, а призрачный писк. Её язык, дёсны, горло, носовые пазухи — всё ободрано, как освежеванное мясо. Она снова попыталась сдвинуться, но едва смогла поднять голову. Даже такое усилие вызвало исторгшую стон острую резь в шее, отдающую в плечо, взорвало тупую, дёргающую боль до самых ног, вниз по правой руке и через рёбра. Боль несла страх, а страх нёс боль. Дыхание сквозь воспалённые ноздри участилось, стало неровным и одышливым.
Щёлк, щёлк.
Она замерла, тишина колола в уши. Затем скрежет — ключ в замочной скважине.
Она отчаянно и резко изогнулась, боль вспыхнула в каждом суставе, распарывала кажый мускул, била в глаза. Распухший язык вклинился между зубами, заткнув её собственный крик. Дверь со скрипом отворилась и захлопнулась. Шаги по голым доскам звучали еле слышно, но каждый из них обрушивал на неё новую волну страха. На полу вытянулась тень — громадные, перекрученные, чудовищные очертания. Её глаза напряглись до предела — она ничего не могла поделать, только лишь ждать худшего.
Из дверного проёма выступила фигура. Она прошла мимо неё и приблизилась к шкафу. Человек определённо выше чем среднего роста, с короткими светлыми волосами. Уродливая искривлённая тень оказалась отбрасываемой холщовым мешком, что он нёс на плече. Он напевал про себя, с закрытым ртом, опустошая мешок. Каждую вещь оттуда он бережно ставил на нужную полку, затем поворачивал её и двигал туда-сюда, до тех пор пока она не вписывалась в обстановку надлежащим образом.
Если он и чудовище, то, кажется, чудовище вполне бытовое, внимательное к мелочам.
Он мягко закрыл дверь, сложил пустой мешок пополам, потом снова пополам и просунул его под шкаф. Снял свой испачканный плащ, повесил его на крючок, проворно отряхул, повернулся и застыл как вкопанный. Бледное тонкое лицо. Не старое, но в глубоких морщинах. Твёрдые скулы, глаза голодно блестят в посиневших глазницах.
На мгновение они уставились друг на друга, оба казались одинаково шокированными. Затем его бесцветные губы конвульсивно сложились в болезненную улыбку.
— Ты очнулась!
— Кто ты такой? — Устрашающий скрежет в её пересохшей глотке.
— Не важно, как меня зовут. — Он говорил с отголоском акцента жителей Союза. — Достаточно сказать, что я изучаю естественные науки.
— Лекарь?
— Помимо прочего. Как ты уже могла понять, я увлекаюсь, в основном, костями. Вот почему я так рад что жизнь… мне тебя подбросила. — Он снова усмехнулся, но усмешка, как у оскаленного черепа, не коснулась его глаз.
— Как я… — Ей приходилось бороться со словами. Челюсть заело, как ржавый шарнир. Будто она пыталась говорить, набрав полон рот говна и на вкус это вряд ли было более приятным. — Как я здесь очутилась?
— Мне нужны тела для работы. Порой они попадаются там, где я нашёл тебя. Но прежде мне ещё никогда не попадались живые. Насколько могу судить, ты крайне, впечатляюще везучая женщина. — Казалось, он на секунду задумался. — Конечно, в первую очередь было бы везеньем, если бы ты вообще не упала, но… раз уж ты…
— Где мой брат? Где Бенна?
— Бенна?
Память нахлынула в одно ослепляющее мгновение. Кровь, просачивающаяся между его сжатых пальцев. Длинный клинок, пронзающий его грудь, пока она, беспомощная, смотрела. Его обвисшее, вымазанное красным лицо.
Она издала каркающий вопль, встрепенулась и перекосилась. Каждую часть тела охватила агония, заставляя скорчиться ещё сильней. Её били спазмы, подкатила рвота, но она сдерживалась. Хозяин наблюдал за её борьбой — восковое лицо пусто, как чистая страница. Она обмякла, плюясь и стеная, в то время как боль росла всё больше и больше, зажав её в гигантские, неуклонно сжимающиеся тиски.
— Злостью ничего не добьёшься.
Всё что она могла сделать это зарычать, спёртое дыхание чмокало сквозь стиснутые зубы.
— Полагаю, тебе сейчас в какой-то мере больно. — Он выдвинул ящичек шкафа и вынул оттуда длинную трубку — чаша протравлена чёрным. — Я бы постарался к этому привыкнуть, если получится. — Он нагнулся и вытащил щипцами из огня горящий уголек. — Боюсь, что грядущая боль станет твоим постоянным спутником.
Перед ней смутно замаячил потёртый мундштук. Она досаточно часто видела курильщиков шелухи, корявых как трупы, самих превратившихся в бесполезную шелуху, ни о чём не заботящихся, кроме следующей трубки. Шелуха была похожа на милосердие. Вещь для слабых. Для трусов. Он снова улыбнулся своей улыбкой покойника. — Это поможет.
Достаточное количество боли делает трусом любого.

Дым жёг лёгкие, от него сжимались больные рёбра, каждая судорога слала новый приступ боли до самых кончиков пальцев. Она простонала, лицо сморщилось, снова сопротивляясь, но уже гораздо слабее. Ещё одно кашляние, и она безвольно улеглась. Её унесло прочь от боли. Унесло прочь от ужаса и паники. Всё вокруг медленно таяло. Мягко, тепло, удобно. Кто-то издал длинное, низкое постанывание. Может быть она. Она ощутила, как по её лицу сбегают слёзы.
— Ещё? — В этот раз она удержала дым, пока он кусался и першил в горле и выдохнула его мерцающей спиралью. Дыхание всё замедлялось и замедлялось, пульсация крови в её голове утихла до мягкого шевеления.
— Ещё? — Голос окатил её, как волна на голом пляже. Кости уже расплылись, отблёскивая ободами тёплого света. Угли в камине превратились в прелестные камни, искрящиеся всеми цветами. Уже почти не было боли, и что бы то ни было, переставало иметь значение. Всё не важно. Её глаза приятно вздрогнули, а затем, ещё более приятно, плавно закрылись. Переливы узоров плясали и изворачивались на внутренней стороне век. Она уплывала в тёплое море, нежно и сладостно…

* * *

— Снова с нами? — Его лицо колыхалось, вися перед взглядом, мягкое и белое, как флаг капитуляции. — Я, признаюсь, встревожился. Совсем не ждал, что ты очнёшься, но теперь, раз уж ты так, было бы жаль…
— Бенна? — Голова Монзы всё ещё плыла. Она рыгнула, пытаясь подвигать лодыжкой и тут всесокрушающая боль донесла до неё правду, превратив лицо в гримасу отчаяния.
— Никак не утихнет? Пожалуй, у меня получиться приподнять твой дух. — Он потёр свои длинные кисти рук. — Все швы уже сняты.
— Как долго я спала?
— Пару-тройку часов.
— До того?
— Чуть больше двенадцати недель. — Она, онемев, уставилась на него — Начала осенью, перешла в зиму, и скоро наступит новый год. Чудесное время для новых начинаний. То, что ты вообще очнулась — одно сплошное чудо. Твои повреждения были… в общем, думаю, моя работа тебя порадует. Уверен.
Он выволок из-под лежанки засаленную подушку и облокотил её голову повыше, держа её так же бережно, как мясник обращается с мясом, выдвинул вперёд подбородок, так чтобы она могла взглянуть на себя. И у неё не осталось выбора, кроме как так и сделать. Очертания тела бугрились под грубым серым одеялом, три кожаных ремня проходили вокруг груди, бёдер и щиколоток.
— Привязал для твоей собственной безопасности, чтобы не скатилась с койки, пока спала. — из него выдавился внезапный смешок — Мы же не хотели бы, чтобы ты что-нибудь сломала, не так ли? Ха… ха! Не хотели, чтобы ты что-нибудь сломала. — Он отстегнул последний ремень и взял двумя пальцами одеяло в то время как она уставилась вниз, страшась одновременно узнать и не знать правду. Он резко сдёрнул одеяло, как будто показывал на выставке призовой экспонат.
Она с трудом распознала своё тело. Совершенно голое, истощённое и чахлое как у нищих, бледная кожа туго натянулась на уродливые шишки костей, везде покрыта большими цветущими синяками — чёрными, коричневыми, фиолетовыми и жёлтыми. Пока она силилась во всё это поверить, её расширяющиеся глаза, обшаривали истерзанную плоть. Всю её изрезали красные полосы. Потемневшие и воспалённые, окаймлённые выступающей розовой плотью, помеченные точками от вытащенных швов. Четыре из них, одна над другой на одном боку, следовали вдоль изгибов торчащих рёбер. Другие образовывали углы на бёдрах и лодыжках, на правой руке, левой ступне.
Она задрожала. Эта забитая туша не могла быть её телом. Она хрипло дышала сквозь стучащие зубы, а ссохшаяся и угристая грудная клетка разом отяжелела. — У… - прохрипела она. — У..
— Знаю! Восхитительно, а? — Он наклонился вперёд над ней, резко водя рукой по лесенке из красных рубцов на её груди. — Вот тут рёбра и грудина совсем раскрошились. Чтобы восстановить их и поработать над лёгким пришлось произвести рассечение. Я старался резать по минимуму, но ты же видишь, что повреждения…
— У…
— Левым бедром я особенно доволен. — Указывая на алый зигзаг идущий от угла её ввалившегося живота вниз к внутренней стороне усохшей ноги, с обеих сторон окруженный следом из красных точек. — Бедренная кость, вот здесь, к сожалению вклинилась сама в себя. — Он прищёлкнул языком и всунул палец в сжатый кулак. — Немного укоротив ногу. Но вышло, что голень на другой ноге оказалась раздроблена и мне удалось вытащить крохотный осколочек кости, чтобы возместить разницу. — Он нахмурился, сдвинув вместе её колени и наблюдая, как они сами раскатываются в стороны — ступни бесполезно болтались. — Одно колено слегка ниже другого, и стоя ты не будешь столь же высокой, но, принимая во внимание…
— У…
— Уже срослось. — Он усмехнулся, нежно погладив её высохшие ноги от верха бёдер до узловатых лодыжек. Она смотрела, как он касаётся её, будто повар гладит ощипанную курицу и вряд ли что-либо чувствует. — Всё полностью срослось, и зажимные винты удалены. Шедевр, поверь мне. Вот бы скептики из академии увидели всё это — им было бы не до смеха. Вот бы увидел мой прежний наставник, даже он…
— У… — Она медленно подняла правую кисть. Точнее, дрожащее, вихляющееся на конце предплечья издевательство над кистью. Ладонь была гнутой и сморщенной, с громадным уродливым шрамом там, где в неё врезалась проволока Гоббы. Пальцы скрючило как древесные корни, сдавило вместе и только мизинец торчал под странным углом. Попытавшись сжать кулак, она простонала сквозь стиснутые зубы — пальцы еле шевельнулись, а острая боль прострелила руку, заставив желчь обжечь заднюю стенку горла.
— Наилучшее, что я мог сделать. Мелкие косточки, как ты видишь, серьёзно пострадали и сухожилие мизинца напрочь разорвано. — Её хозяин казался разочарованным. — Конечно, шок. Отметины сойдут… до некоторой части. Но на самом деле, принимая во внимание падение… ладно, вот. — Мундштук трубки с шелухой приблизился к ней и она жадно в него всосалась. Впилась зубами, как будто он был её последней надеждой. Он и был.

* * *

Он отщипнул крохотный кусочек от ломтя, не иначе как собрался кормить птичек. Монза следила за его действиями, рот наполнялся кислой слюной. Дурнота или голод, особой разницы не было. Она молча взяла этот кусочек, поднесла к губам — слабую руку затрясло от усилий. Протолкнула между зубами и дальше, в глотку.
Будто бы глотает осколки стекла.
— Потихоньку, — прошептал он. — Как можно медленней — с тех пор как ты упала, ты ничего не ела кроме молока и подслащенной воды.
Хлеб застрял в её пищеводе, и её скрутил рвотный спазм, кишки сомкнулись вокруг ножевой раны, что подарил ей Верный.
— Вот. — Он просунул руку под её затылок, нежно но твёрдо, поднял ей голову и приставил к губам бутыль с водой. Она сглотнула, и снова, потом её глаза внезапно уставились на его пальцы. Ей почувствовались там, на затылке, какие-то незнакомые выступы. — Я был вынужден удалить несколько кусков твоего черепа. Заменил их монетами.
— Монетами?
— Ты бы предпочла, чтоб твои мозги остались торчать наружу? Золото не ржавеет. Золото не гниёт. Естественно, я сильно потратился, но если бы ты умерла, всегда смог бы забрать своё вложение, а раз уж ты не, ну… Я решил что деньги потрачены не зря. Ты будешь ощущать что-то типа шишек, но волосы отрастут обратно. Какие у тебя красивые волосы. Черны как полночь.
Он позволил её голове мягко откинуться назад на одеяло и чуть задержал там руку. Мягкое касание. Почти приласкал.
— Обычно я человек молчаливый. Пожалуй слишком много времени провёл в одиночестве. — Он блеснул своей улыбкой. — Но я нашёл тебя… ты вызвала во мне самое лучшее. Прямо как мать моих детей. Ты, местами, напоминаешь мне её.
Монза полуулыбнулась в ответ, но по её кишкам проползло отвращение, что перемешалось с недомоганием, которое она стала ощущать слишком часто. С той сладкой потребностью.
Она сглотнула. — Могу я…
— Конечно. — Он уже протягивал ей трубку.

* * *

— Сожми.
— Он не сожмётся! — шипела она, три её пальца лишь изогнулись, мизинец по прежнему торчал прямо, то есть настолько прямо, насколько мог. Она вспомнила какие шустрые пальцы были у неё раньше, какой она была быстрой и ловкой, и тщетность и ярость пронзили её даже острее чем боль. — Они не сожмутся!
— Ты пролёживала здесь неделями. Я тебя не трогал, так что ты могла курить шелуху и ничего не делать. Старайся.
— А ты сам, блядь, не хочешь постараться?
— Хорошо. — Его рука неумолимо обхватила её кисть и силой собрала погнутые пальцы в крепко сжатый кулак. Её глаза вылезли на лоб, дыхание вышибло слишком быстро, чтобы она закричала.
— Сомневаюсь, что ты понимаешь, насколько я тебе помогаю. — Он сдавливал сильне и сильнее. — Иное без боли не вырастает. Иное без неё не развивается. Страдание ведёт нас к свершению великих дел. — Она рывками дёргала пальцами здоровой руки и бестолку царапала его кулак. — Любовь — прекрасная перина для отдыха, но только ненависть способна изменить личность к лучшему. Вот. — Он отпустил её и она откинулась и обмякла, и хныкая, смотрела как дрожащие пальцы понемногу полуразжались, отметины налились багровым.
Ей хотелось его убить. Ей хотелось прокричать все знакомые проклятия. Но она в нём крайне нуждалась. Поэтому она сдерживала язык, всхлипывала, глотала воздух, скрежетала зубами, шлёпала затылком по одеялу.
— Теперь сожми руку. — Она уставилась в его лицо, пустое, как свежевырытая могила.
— Давай, или мне придётся сделать это самому.
Она зарычала от усилий, руку колотило до самого плеча. Продвигаясь по чуть-чуть, пальцы медленно и осторожно сомкнулись, мизинец по прежнему торчал прямо. — На тебе, хуйло! — Она помахала у него под носом перекрученным, узловатым, окоченевшим кулаком. — На!
— Неужели это было так трудно? — Он протянул трубку, она тут же выхватила её.
— Не стоит меня благодарить.

* * *

— И мы увидим, сможешь ли ты взять…
Сгибая колени она взвизгнула и упала бы, если бы он её не подхватил.
— По прежнему? — Нахмурился он. — Ты должна бы уже мочь ходить. Кости срослись. Конечно, больно, но… а что если в одном из суставов остался осколок? Где именно болит?
— Везде! — огрызнулась она.
— Верю, что дело не в твоём упрямстве. Я бы страсть как не хотел без крайней необходимости снова вскрывать раны на ногах. — Он подцепил одной рукой под колени и легко поднял её обратно на койку. — Мне надо ненадолго уйти.
Она вцепилась в него. — Ты скоро вернёшься?
— Очень скоро.

Его шаги пропали в коридоре. Она услышала щёлчок закрывшейся двери и звук поворачиваемого в замке ключа.
— Блядский ты сын. — И она свесила ноги со стола. Содрогнулась, когда ступни коснулись пола, оскалила зубы, выпрямившись, тихо зарычала, когда отпустила койку и опёрлась на собственне ноги.
Было адски больно и приятно.
Она отдышалась, собралась и захромала к дальней стене комнаты. Боль стреляла в спину сквозь щиколотки, колени и бёдра. Для равновесия, она широко раскинула руки. Добралась до посудного шкафа, уцепилась за его угол и выдвинула ящик. Трубка лежала внутри, рядом была банка зеленого пузырчатого стекла с чёрными комочками шелухи на дне. Как же хотелось затянуться! Во рту пересохло, ладони липкие от дурной потребности. Со стуком она отпихнула ящик обратно и поплелась обратно к лежанке. Ломота всё ещё пронизывала тело, но Монза становилась сильнее с каждым днём. Скоро она будет готова. Но не сейчас.
Терпение — мать успеха, писал Столикус.
Через комнату и обратно, рыча сквозь стиснутые зубы. Через комнату и обратно, кривясь и пошатываясь. Через комнату и обратно, хныча, дрожа и сплёвывая. Она прислонилась к лежанке, чтобы как следует отдышаться.
Через комнату и обратно.

* * *

По зеркалу проходила трещина, а ей хотелось бы, чтобы оно было разбито напрочь.
Твои волосы подобны локону полуночи!
Начисто выбритая левая половина головы, начала зарастать мерзкой щетиной. Что осталось, висело вяло, спутанно и неопрятно, как клубок водорослей.
Твои глаза сверкают подобно бесценным сапфирам!
Желтые, налитые кровью, расницы свалялись в слипшиеся комки, окаймлённые красными язвами в лилово-черных глазницах
Губы подобны лепесткам роз?
Потрескавшиеся, засохшие, шелушащиеся, серые с катышками желтого гноя в уголках. По впалой щеке шли три длинных царапины, воспалённо коричневые на восковой белизне.
Этим утром ты выглядишь особенно прекрасно, Монза…
Алые шрамы с каждой стороны шеи, оставленные проволокой Гоббы, истончались до бледного сплетения рубцов. Она смотрелась, как свежая чумная покойница. Она выглядела не лучше черепов на каминной полке.
За зеркалом улыбался её хозяин. — Что я тебе говорил? Ты прекрасно выглядишь.
Сама Богиня Войны!
— Я выгляжу как карнавальное уёбище! — скорчилась она, и сломленная старуха в зеркале скорчилась в ответ.
— Получше, чем когда я тебя нашел. Тебе надо научиться смотреть на светлые стороны событий. — Он отбросил зеркало, встал и натянул плащ. — Должен покинуть тебя на время, но я вернусь, как всегда. Продолжай разрабатывать руку, только не перетрудись. Попозже мне надо будет вскрыть твои ноги, чтобы установить причину, почему тебе так трудно встать.
Она заставила себя изобразить болезненную улыбку. — Да. Понимаю.
— Хорошо. Тогда до скорого. — Он перебросил через плечо свой холщевый мешок. Шаги проскрипели по коридору, замок закрылся. Она медленно досчитала до десяти. Слезла с койки и схватила с лотка нож и пару игл.
Она доволочилась до посудного шкафа, рванула настеж ящик, запихала трубку вместе с баночкой в карман свисающих с её костлявого таза брюк. Затем выглянула в сени, доски скрипели под босыми ногами. В спальню, морщась, пока выуживала из под кровати старые сапоги, рыча, пока натягивала их.
Снова вышла в коридор, сипло дыша от усилий, от боли, от страха. Встала на колени перед входной дверью, вернее по чуть-чуть сгибала трещащие суставы, пока её раскалывающиеся колени не оказались на половицах. С тех пор как она имела дело с замками, прошло много времени. Она тыкала и нащупывала иглами, скрюченная рука не слушалась.
— Поворачивайся, сволочь. Поворачивайся.
К счастью замок был так себе. Собачка подалась и повернулась с упоительным лязгом. Она схватилась за ручку, потянула дверь.
Ночь, и ночь ненастная. Холодный дождь хлестал на заросший двор, пышные растения окаймляло тончайшее мерцание лунного света, крошащиеся стены блестели от влаги. За накренившимся забором вздымались голые деревья, тьма сгущалась под их ветвями. Бурная ночь для инвалида без крыши над головой. Но пощёчины от студёного ветра и полный рот чистого воздуха, дали ей снова почувствовать себя живой. Лучше замёрзнуть на свободе, чем провести ещё хоть миг с костями. Она выползла под дождь, заковыляла по саду и за неё цеплялась крапива. Под деревья, меж их блестящих стволов — она свернула с тропы и не оглядывалась.

Вверх по долгому склону, здоровая рука цепляясь за размокшую землю, вытягивала её. Каждый раз наступая и скользя, она подвывала и скрежетала каждая мышца.
Чёрный дождь стекал с черных ветвей, барабанил по опавшей листве, заползал сквозь волосы и пихал их в лицо, сочился под ворованную одежду и приклеивал её к изъязвлённой коже.
— Ещё шаг.
Она должна уйти подальше от койки, и от ножей, и от того обвислого, белого, пустого лица. Того лица, и ещё одного, в зеркале.
— Ещё шаг… ещё шаг… ещё шаг.
Чёрная почва качаясь, плыла мимо, её рука бороздила жидкую грязь, касаясь корней деревьев. Она шла за отцом, а он толкал плуг, давным давно — рука бороздила перевёрнутую землю, нащупывая камни.
Что бы я без тебя делал.
Она стояла на коленях возле Коски в холодном лесу, ожидая засаду, в нос набивался тот сырой, свежий запах деревьев, сердце лопалось от страха и восторга.
Внутри тебя сидит дьявол.
Она думала о том, что было нужно, и только поэтому всё ещё шла, и воспоминания неслись, обгоняя её неуклюжие сапоги.
С террасы, и давайте на этом закончим.
Она остановилась, встала наклонившись, вытрясывая выдохи пара в мокрую ночь. Без понятия — откуда вышла, где шла и как далеко она забралась. Сейчас важно не это. Она опёрла спину о тонкий побег, поддевая здоровой рукой пряжку на поясе и пихая её тыльной стороной другой руки. Это заняло у неё целую эпоху зубовного скрежета — наконец раскрыть проклятую штуковину. Ну по крайней мере ей не пришлось стаскивать с себя штаны. Они свалились с костлявой задницы и безобразных ног сами, под собственным весом. Она на миг задумалась, гадая, как будет надевать их обратно.
За один раз только один бой, писал Столикус.
Она вцепилась в низко растущую ветку, скользкую от дождя, протолкнула себя под ней — правая рука бережно лежит на мокрой рубашке, дрожат голые колени.
— Давай же, — шипела она, пытаясь расслабить затвердевший мочевой пузырь — Если тебе нужно выйти, просто выходи. Просто выходи. Просто…
Она облегченно зырычала, брызги мочи на пару с дождём падали в грязь, стекая вниз по холму. Правую ногу ломило сильнее, чем когда либо до этого, истощённые мышцы подёргивало. Она сморщилась, пытаясь подвинуть руку вниз по ветке и перенести вес на другую ногу. В тот же миг ступня выскользнула из под неё и она полетела навзничь, ухнув на вдохе. Все мысли заслонило пронзительное воспоминание о падении. Она прикусила язык, когда её голова шлёпнулась в грязь, проехала шаг или два, молотя по земле, и плюхнулась в мокрую, набитую гнилыми листьями впадину. Штаны обмотались вокруг лодыжек. Она лежала под стуком дождя и плакала.
Это была несомненно чёрная полоса в жизни.
Она ревела как ребёнок. Беспомощно, безрассудно, отчаянно. Рыдания давили, не давали дышать, сотрясали искорёженное тело. Она не помнила, когда плакала последний раз. Быть может никогда. Бенна наплакался за обоих. Теперь же вся боль, весь страх и всё прочее, накопившееся за дюжину чёрных лет, стало течь со сморщенного лица. Она валялась в грязи, и терзалась всеми своими потерями.
Бенна умер, и всё доброе в ней умерло вместе с ним. То, как они друг друга смешили. То взаимопонимание, что складывалось всю прожитую вместе жизнь. Он был домом, семьёй, другом и большим чем это — и всё сразу погибло. Его жизнь прервали не задумываясь, как затушили простую свечку. Уничтожили её руку. Лишь жалкий, ноющий остаток прижимался к её груди. Всё что она делала раньше — вытаскивала меч, держала перо, обменивалась крепким рукопожатием — всё сокрушил сапог Гоббы. Всё как раньше она ходила, бегала, ездила верхом — всё разлетелось вдребезги о горный склон под замком Орсо. Её место в мире, её десятилетний труд, творение из собственного пота и крови, всё за что она боролась и страдала — развеялось как дым. Всё для чего она жила, на что надеялась, о чём мечтала.
Мертво.
Она с трудом подтянула ремень, вместе с ним потащив опавшие листья, и туго его затянула. Напоследок всхлипнула. Затем отсморкнула сопли и вытерла замерзшей рукой из под носа остатки. Той жизни, что у неё была, не стало. Той женщины, которой она была, не стало.
То, что сломано — не зарастёт. Но плакать об этом не было смысла.
Она поднялась на колени, молча дрожа в темноте. Тех вещей не просто не стало, их у неё украли. Её брат не просто умер, его убили. Забили, как скотину. Она заставила искорёженные пальцы сжиматься, пока они не сложились в дрожащий кулак.
— Я убью их.
Она заставила себя снова увидеть их лица, одно за одним. Гобба, жирный боров, расслабленно стоявший в тени. Пустая трата годного мяса. Её лицо вздрогнуло, когда она увидела сапог, топчущий её руку и ощутила, как дробятся кости. Мофис, банкир, чьи холодные глаза рассматривали труп её брата. Обеспокоенно. Верный Карпи. Человек, год за годом живший вместе с ней, евший вместе с ней, вместе с ней сражавшийся. Мне вправду жаль. Она видела как заносится его рука, готовая проткнуть её и ощутила занывшую рану в боку, надавила туда сквозь мокрую рубашку и стала расковыривать пальцами, вперёд и назад, пока рана не стала жечь, как сама ярость.
— Я их убью.
Ганмарк. Она видела его расслабленное, усталое лицо. Вздрогнувшее, когда его меч рассёк тело Бенны. Вот так вот. Принц Арио, развалившийся в кресле, покачивает бокалом вина. Его нож режет шею Бенны, кровь пузырится между пальцев. И Фоскар. Я не буду принимать участия в этом. Но того что было, его слова не изменили.
— Я их всех убью.
И Орсо, последний. Орсо, за кого она дралась, сражалась и убивала. Великий герцог Орсо, владыка Талинса, тот кто из-за слухов решил их уничтожить. Убил её брата и переломал её за просто так. Из за страха, что они займут его место. Её челюсть заныла — слишком сильно она стиснула зубы. Она ощущала его по-отечески лежащую на плече руку и трясущаяся плоть покрывалась мурашками. Она видела его улыбку, слышала его голос, эхом отдававшийся в разбитом черепе.
Что бы я без тебя делал?
Семь человек.
Она подняла, подтащила себя, закусив воспалённые губы, и шатаясь, побрела по темному лесу. Вода капала с лица и с переплетённых с травой волос. Боль буравила её ноги, её бока, руку и голову, но Монза только крепче впивалась в губу и заставляла себя идти.
— Я их убью… я их убью… я их убью…
Можно было и не произносить. С нытьём покончено.

* * *

Старая дорога заросла почти до неопозноваемости. Ветви стегали ноющее тело Монзы. Кусты ежевики цепляли ноющие ноги. Она протиснулась сквозь просвет в переросшей живой изгороди и хмуро уставилась на то место, где родилась. Хотелось бы ей быть в силах заставить неподатливую землю дарить жизнь зерну, также как сейчас та вынашивала тернии да крапиву. Верхнее поле покрыто низкой сухой порослью. Нижнее — всё заросло вереском. Остатки прежнего жилого крестьянского дома печально выглядывали из-за края леса. Она печально поглядела в ответ.
Казалось, время дало пинка им обоим.
Она присела на корточки, сжав зубы когда чахлые мускулы натянулись вдоль скрюченных костей, прислушиваясь к каркающим на заходящее солнце птицам, наблюдая как ветер рвёт дикие травы и хватается за крапиву. До тех пор, пока не убедилась, что это место настолько заброшено, насколько выглядит. Затем она размяла разбитые ноги, осторожно возвращая им жизнь, и с трудом похромала к постройкам. У дома, где скончался её отец, обрушились перекрытия и сгнила пара балок. Его очертания так малы, что она с трудом верила, что могла когда-то здесь жить. Вдобавок вместе с отцом и Бенной. Она отвернулась и плюнула в сухую грязь. Она здесь не для сладкой горечи воспоминаний.
Она здесь для мести.
Лопата была там же, где она оставила её две зимы назад, металл всё ещё блестел под ветошью в углу гумна без крыши. Тридцать шагов в лес. Нельзя и представить, как легко дались ей эти длинные, плавные, радостные шаги, когда она продиралась в заросли, и штык лопаты волочился следом. В укромный лесной уголок, ступая и морщась. Изломанные узоры солнечных лучей плясали по опавшей листве, пока истончался вечер.
Тридцать шагов. Она срубила побеги ежевики ребром лопаты, наконец-то сдвинула набок гнилой ствол и начала копать. Это было бы обременительно даже для обеих её рук и обеих ног. Для той же, какой она была сейчас это стало исторгающей стоны, плач и зубовный скрежет ордалией. Но Монза никогда не была из тех, кто отступает на полдороге, чего бы это не стоило. В тебе сидит дьявол, часто говорил ей Коска, и был прав. Ему самому тяжко далось это понимание.

Уже надвигалась ночь, когда она услышала глухой стук металла о дерево. Она выгребла остатки почвы, просунула сломанные ногти под железное кольцо. Она напряглась, зарычала. Краденая одежда льнула холодом к рубцеватой коже. С воющим свистом металла распахнулся люк и появилась черная дыра с наполовину скрытой во тьме лестницей. Она пролезла вниз, медленно выверяя движения, так как снова ломать кости ей совершенно не хотелось. Шарила на ощупь в черноте, пока не нашла полку, затем поборола огниво своим помешищем на месте руки, и наконец зажгла лампу. Свет слабо растёкся по сводчатому погребу, сверкая среди металлических очертаний мер предосторожности Бенны, оставшихся такими же неприкосновенными с тех пор, когда они их оставили.
Он всегда любил планировать наперёд.
Ряд ржавых крючков, с них свисают ключи. Ключи к пустым домам по всей Стирии. Укрытиям. Стойка вдоль стены по левую руку ощетинилась длинными и короткими клинками. Сбоку от неё Монза открыла сундук. Одежды — ни разу не ношены, бережно уложены. Она сомневалась, что сможет хоть как-то их подогнать под теперешнее тощее тело. Она потянулась коснуться одной из рубашек Бенны, вспоминая как он разыскивал такой шёлк, и увидела при свете лампы свою собственную правую руку. Схватила пару перчаток, одну сразу вышвырнула, в другую же сунула своё увечье. Морщась и вздрагивая, пропихнула пальцы. Непреклонно прямой мизинец по прежнему торчал отдельно.
В глубине погреба были сложены деревянные короба, числом двадцать. Она подхромала к ближайшему из них и спихнула крышку. И перед ней заблестело золото Хермона. Громадная куча монет. Только в этой коробке целое состояние. Она дотронулась кончиками пальцев до затылка и нащупала выступы под кожей. Золото. Его можно потратить гораздо лучше, чем просто залатать им голову.
Она зарылась в золото рукой и дала монетам просочиться сквозь пальцы. Так положено, когда остаёшься один на один с сундуком, полным денег. Они будут её оружием. Они, и ещё…
Она провела рукой в перчатке по лезвиям на стойке, остановилась, и вернулась к одному из них. Длинный меч, из серой, как бы простонародной стали. Он не был выдающимся в плане орнамента и украшений, зато на её взгляд в нём присутствовала некая устрашающая красота. Красота вещи, идеально соответствующей своему предназначению. Это была работа Кальвеса, ковка лучшего стирийского оружейника. Подарок Бенне от неё — не то что бы для него была разница между хорошим клинком и морковкой. Он проносил его с неделю, а затем сменил на втридорога купленный железный лом с глупым позолоченным плетением.
Тот самый, что пытался вытащить, когда его убивали.
Непривычно, левой рукой, она обвила пальцами холодную рукоять и обнажила пару дюймов стали. В свете лампы лезвие сияло ярко и горячо. Добрая сталь согнётся, но не сломается. Добрая сталь всегда остра, всегда наготове. Добрая сталь не чувствут ни боли, ни жалости, ни тем более, раскаяния.
Она ощутила улыбку. Первый раз за эти месяцы. Первый раз с тех пор, как проволока Гоббы со свистом обхватила её шею.
Стало быть, месть.

Рыбу вытащили из воды

Холодный ветер налетел с моря и устроил чертовски замечательную продувку в Талинском порту. Или чертовски отвратительную, в зависимости от того, хорошо ли ты одет. Трясучка был одет скорее плохо. Он натянул свою туго облегавшую плечи тоненькую курточку, хотя от неё было столько пользы, что он мог бы и не утруждаться. Он сузил глаза и несчастно покосился на последний порыв ветра. Сегодня он, как положено, оправдал своё имя. Как оправдывал уже которую неделю.
Он вспоминал тёплые посиделки у огня, там, на Севере, в крепком доме в Уффрисе. Его живот был набит мясом, а голова набита грёзами, и он всё говорил с Воссулой о дивном городе Талинсе. Воспоминания были горькими — ведь именно тот проклятый купец с блестящими глазами и приторными россказнями о доме подбил его на это кошмарное путешествие в Стирию.
Воссула утверждал, что в Талинсе всегда солнечно, поэтому Трясучка и продал перед отбытием свою тёплую куртку. Ты же не хочешь истечь потом и помереть, так ведь? Сейчас, когда он трясся как сморщенный осенний листик, что продолжает цепляться за ветку, было похоже, что Воссула нанёс правде тяжкие повреждения.
Трясучка смотрел, как волны грызли набережную, окатывая ледяными брызгами гнилые ялики у гнилых причалов. Он слушал скрип перлиней, злобное курлыканье морских птиц, ветер, стучащий незакреплёнными ставнями, ропот и возгласы окружающих его людей. Все они столпились здесь в надежде на шанс поработать, и ни в каком ином месте не было такого сборища печальных судеб. Немытые и неопрятные, в рваных лохмотьях и крайней нужде. Люди, готовые на всё. Другими словами, такие же как Трясучка. За исключением того, что они-то здесь родились. А он был настолько глуп, что сам такое выбрал.
Он вынул из внутреннего кармана чёртствую горбушку, бережно, как скряга распечатывает свои запасы. Отщипнул чуть-чуть с краешку, собираясь не упустить насладиться каждой её крошкой. Затем он заметил, что ближайший к нему человек уставился на него и облизывает свои бледные губы. Плечи Трясучки резко обвисли. Он разломил хлеб и передал.
— Спасибо, друг, — жадно глотая хлеб, ответил тот.
— Не вопрос, — ответил Трясучка, хотя за эту горбушку ему пришлось несколько часов рубить дрова. Фактически целая куча весьма болезненных вопросов. Теперь и все остальные смотрели на него большими грустными глазами, как щенята, которых забыли покормить. Он всплеснул руками. — Если б у меня был хлеб для каждого, то с хуя бы мне здесь околачиваться?
Ворча, они отвернулись. Он шумно втянул холодную соплю и харкнул. Кроме кусочка чёрствого хлеба это было единственное, что с утра прошло сквозь его губы, и вдобавок не в том направлении. Он приехал сюда с карманом, полным серебром, с лицом, полным улыбок, и грудью, полной надежд на счастье. Десять недель в Стирии — и все три этих источника были испиты до зловонного дна.
Воссула говорил ему, что люди Талинса ласковы как ягнята, и гостеприимно встречают иноземцев. Его не встретили ничем кроме презрения, и полно народа шло на любую мерзость, чтобы освободить его от истощающегося кошелька. Здесь не на каждом углу дают второй шанс. Также как и на Севере.
Подошедшая шаланда принимала швартовы — рыбаки сновали по ней и рядом, тянули канаты и материли парусину. Трясучка почувствовал как оживились остальные доходяги, надеясь, что для кого-то из них может что-нибудь поменяться с работой. Он и сам ощутил в груди угрюмый проблеск надежды, однако подавил его и в ожидании встал на цыпочки, чтобы лучше видеть.
Рыба высыпалась из сетей на доски, сверкая серебром на бледном солнце. Рыбачить — хорошее, честное ремесло. Жизнь на просоленном морском просторе, где не говорят резких слов, где мужчины, плечом к плечу, наперекор ветру собирают сверкающие дары моря и всё такое. Благородное ремесло — а может это Трясучка так убеждал себя в озлобленности на вонь. Теперь любая работа, на которую бы его взяли, казалась вполне благородной.
Выцветший от непогоды как старый столб, человек спрыгнул с шаланды и важно выступил вперёд, излучая самомнение, и попрошайки отпихивали друг друга чтобы попасть ему на глаза. Капитан, предположил Трясучка.
— Нужно двое гребцов, — сказал тот, сдвигая назад потёртую фуражку и осматривая эти исполненные надежды и безнадёжности лица. — Ты, и ты.
Вряд ли стоило говорить, что Трясучка не был одним из них. Он вместе с остальными поник головой, глядя как счастливая парочка взбежала на судно вослед капитану. Один из них оказался той тварью, с которой Трясучка поделился хлебом. Даже не посмотрел в его сторону, не говоря о том, чтобы замолвить за него слово. Может то, что ты отдаёшь, а не то что ты получаешь взамен и делает тебя мужчиной, как говорил брат Трясучки, но получать что-то взамен здоровско помогает от голода.
— Насрать. — И он тронулся за ними, пробираясь между раскладывающими улов в бочонки и корзины рыбаками. Нацепив самую дружелюбную из усмешек, что только смог, он прошёл туда, где капитан хлопотал на палубе. — Хорошее у вас судно, — начал он, хотя, на его взгляд оно было мерзкой бадьёй говна.
— И?
— Вы бы не взяли меня на борт?
— Тебя? И чё ты знаешь о рыбах?
Трясучка набил руку в обращении с секирой, мечом, щитом и копьём. Был Названным. Тем, кто водил в атаку и держал оборону по всему Северу. Тем, кто получил несколько скверных ран и нанёс множество гораздо более худших. Но он настроился заниматься правильным, мирным ремеслом, поэтому цеплялся за своё, как утопающий за плывущую корягу.
— Я много рыбачил, когда был пацаном. На озере, вместе с отцом. — Камушки хрустят под его босыми ногами. Сверкающий свет на воде. Отцовская улыбка и улыбка брата.
Но капитан не предавался ностальгии. — На озере? Мы рыбачим в открытом море, парень.
— В морском промысле, надо сказать, у меня нет опыта.
— Тогда что-ж ты тратишь моё чёртово время? Да я могу набрать кучу подходящих стирийских рыбаков, лучших работников, каждый в море по дюжине лет. — Он махнул на обступивших док неприкаянных людей, выглядевших скорее так, будто они провели по дюжине лет в кружке с элем. — Зачем мне давать работу какому-то северянину-попрошайке?
— Я буду трудиться не покладая рук. У меня полоса невезенья, вот и всё. Мне просто нужен шанс.
— Как и всем нам, но я не расслышал, почему именно я должен его тебе дать?
— Лишь шанс чтобы…
— Вали с моего судна, здоровенное бледное мудило! — Капитан схватил с палубы рейку из неструганного дерева и сделал шаг вперёд, будто собаку бить собрался. — Убирайся, и забирай своё невезенье с собой.
— Может рыбак из меня и никакой, зато я всегда умел пускать людям кровь. Лучше выбрось палку, пока я, блядь, не заставил тебя её сожрать. — Трясучка бросил предупреждающий взгляд. Убийственный взгляд настоящего Севера. Капитан заколебался, притормозил и ворча остановился. Затем отбросил палку и начал орать на одного из своих людей.
Трясучка ссутулил плечи и не оглядывался. Он устало протащился к началу аллеи, мимо наклеенных на стены изорванных объявлений, их слова размазались. Пролез в тень промеж слепленных вместе построек, за его спиной приглушался портовый шум. Случилась та же самая история что и с кузнецами, и с пекарями, и с каждым сучьим ремесленником в этом сучьем городе. Даже с сапожником, хоть он и выглядел подающим надежды, до тех пор пока не послал Трясучку на хуй.
Воссула сказал, что в Стирии везде есть работа и всё что требуется это только спросить. Похоже, что по непостижимым причинам Воссула брехал ему всю дорогу. Трясучка задавал ему всевозможные вопросы. Но только теперь, когда он, поскользнувшись у грязного порога, влез в своих поношенных сапогах в помойную канаву где жила компания рыбьих голов, до него дошло, что он не задал единственного вопроса, который должен был. Одного вопроса, что встал перед ним как только он сюда добрался. Скажи мне, Воссула — если Стирия такой кусок чуда, какого ж хрена ты переехал сюда, на Север?
— Ебал я эту Стирию, — прошипел он на северном наречии. Боль в переносице похоже означала, что скоро потекут слёзы, но он уже дошёл до того, что не испытал от этого никакого стыда. Коль Трясучка. Сын Гремучей Шеи. Названный, который вставал лицом к лицу со смертью в любую погоду. С кем бок о бок дрались величайшие имена Севера — Рудда Тридуба, Чёрный Доу, Ищейка, Хардинг Молчун. Кто возглавлял атаку на войска Союза при Камнуре. Кто держал строй против тысячи шанка у Дунбрека. Кто бился семь гибельных дней на Взгорьях. Он почти ощутил как губы стянула улыбка при мысли о тех вольных, смелых временах, из которых ему удалось выйти живым. Он понимал, что и тогда постоянно умудрялся обосраться, но какими же счастливыми те дни казались сейчас. По крайней мере он был не один.
При звуке шагов он огляделся. Четверо мужчин вступили в аллею со стороны порта, тем же путём что и он. У них был тот извиняющийся вид, какой бывает у людей с нехорошими замыслами. Трясучка вжался в свою подворотню, надеясь, что их нехорошие замыслы его не затрагивают.
Душа северянина сорвалась в пропасть, когда они стали полукругом, рассматривая его. У одного был заплывший красный нос — такой запросто заиметь обильно выпивая. Другой, лысый как носок ботинка, держал внизу длинную деревяшку. У третьего — жидкая борода и полон рот коричневых зубов. Не очень приятный мужской коллектив, и Трясучка не предполагал, что что-то приятное было у них на уме.
Тот, кто стоял впереди, оскалился — мерзко выглядящая сволочь с рябой крысиной мордой. — Что ты для нас приготовил?
— Хотел бы я, чтобы у меня можно было отнять что-нибудь путное. Но у меня ничего нет. Можете спокойно идти своей дорогой.
Крысиная Морда мрачно поглядел на лысого приятеля, рассерженный от того, что им может ничего не достаться. — Значит, твои сапоги.
— В такую погоду? Я же замерзну.
— Замерзай. Мне ль не похер. Давай сапоги, пока мы тебе не навешали ради спортивного интереса.
— Ебал я этот Талинс, — прошевелил губами Трясучка, угли жалости к себе внезапно вспыхнули в нём кровавым пламенем. Его грызло, что приходится так унижаться. Мудакам не нужны его сапоги, они просто хотят почувствовать себя крутыми. Но один против четырех, и без оружия в руках — дурацкая драка. Только дурак решит погибнуть из-за какого-то куска старой кожи, как бы ни было холодно.
Он низко склонился и, бормоча, взялся за сапоги. Затем его колено влетело Красному Носу прямо по яйцам и тот со вздохом согнулся пополам. Трясучка удивился не меньше чем они. Должно быть хождение босиком лежало за пределами, до которых могла растянуться его гордость. Он врезал Крысиной Морде в подбородок, схватил его спереди за куртку и пихнул в одного из его товарищей. Они свалились вместе, визжа как коты под ливнем.
Трясучка уклонился от опускающейся дубинки лысого мудака, она лишь скользнула по его плечу. Мужика занесло силой взмаха. Он открыл рот, теряя равновесие. Трясучка вмочил ему прямо в середину отвисшего подбородка и задрал его голову наверх, затем сапогом подсёк ему ноги, заставив опрокинуться на спину и сам прыгнул следом. Кулак Трясучки с хрустом вошёл в лицо лысого — два, три, четыре раза — и навёл там порядок, забрызгав кровью рукав трясучкиной грязной куртки.
Он отступил назад, оставив Лысого выплевывать зубы в канаву. Красный Нос всё ещё завывал, свернувшись, с руками между ляжек. Но у двух других оказались ножи — сверкнул острый металл. Трясучка сжался — кулаки стиснуты, дышать тяжело, глаза перебегают с одного на другого и его гнев быстро увядал. Надо было просто отдать сапоги. Наверное они снимут их как трофеи с его холодных мёртвых ног через короткий и болезненный промежуток времени. Проклятая гордость — от такого барахла один вред.
Крысиная Морда утёр кровь из под носа. — О, вот теперь ты покойник, хуй ты северный! Ты хорош как… — Внезапно под ним поехала нога и он, завизжав, рухнул и выронил нож.
Кто-то выскользнул из тени позади него. Высокий и закрытый капюшоном, меч свободно свисал из бледной левой руки, тонкое лезвие отражало весь свет что был в этой аллее и горело убийством. Последний из похитителей сапог продолжал стоять, тот, с хреновыми зубами. Смотрел на стальную полосу большими, как у коровы, глазами — его нож вдруг оказался жалким ссаньём.
— Может ты хочешь за чем-нибудь сбегать? — Застигнутый врасплох Трясучка остолбенел. Женский голос. Гнилым Зубам не было нужды повторять дважды. Он повернулся и чесанул вниз по аллее.
— Моя нога! — Кричал Крысиная Морда, вцепившись за обратную сторону колена окровавленной рукой. — Блядь, моя нога!
— Хорош скулить или я подрежу и другую.
Лысый лежал, ничего не говоря. Красный Нос наконец-то одолел свой долгий подъём на колени.
— Сапоги хочешь, а? — Трясучка приблизился на шаг и врезал ему по яйцам снова. Того, замяукавшего от боли, приподняло и бросило лицом вниз. — Вот тебе один, сука! — Он смотрел за вновь прибывшей, в голове гудел кровавый гул. Он не понимал, каким образом он пережил всё это не словив в кишки немножко стали. Впрочем не ясно пережил или нет — эта женщина не выглядела хорошей новостью. — Чё те надо? — прорычал он ей.
— Ничего такого, от чего бы возникли проблемы. — Он смог заметить уголок улыбки внутри капюшона. — Возможно, у меня имеется для тебя работа.

Здоровенная тарелка мяса с овощами в какой-то подливке, рядом кусочки плохо пропечённого хлеба. Может хорошего, может и нет. Трясучка был слишком занят запихивая всё это в себя, чтобы поделиться мнением. Скорее всего он выглядел сущим животным, не брит две недели, опрыщавел и грязен от ночлега в подворотнях, вдобавок в не самых лучших. Но он был далёк от беспокойства за внешность, даже несмотря на женское общество.
На ней всё ещё был поднят капюшон, хотя они и ушли с улицы. Она расположилась спиной к стене, с затемненной стороны. Когда люди подходили близко, рыскала по сторонам, свешивая на щёку смолисто черную прядь. Всё же в те мгновения когда отрывал глаза от еды, он прикидывал каким должно быть её лицо, и решил, что хорошеньким.
Сильная, крепкие кости, подвижная челюсть и гибкая шея, сбоку виднеется синяя жилка. Опасная, счёл он, хотя это и не было особо сложной догадкой после того как он видел как она без особых сожелений сзади рассекла человеку колено. Но помимо этого, в том, как она не сводила с него суженных глаз было что-то, заставившее его нервничать. Что-то спокойное и холодное, будто она уже отмерила его полной меркой и наперёд знала все его действия. Знала лучше него самого. Вниз по её щеке шли три длинных отметины — старые порезы, однако всё ещё не зажили жо конца. Правая рука, которой она вроде бы не пользовалась, была в перчатке. Вдобавок прихрамывает, как он подметил на пути сюда. Должно быть замешана в каких-то тёмных делах, но у Трясучки было не так уж и много друзей, чтобы он позволял себе быть разборчивым. К чему притворяться, любой кто бы ни накормил его, тут же всецело овладевал его верностю.
Она смотрела как он ест. — Голодный?
— Есть маленько.
— Далеко от дома?
— Есть маленько.
— Кое с чем неповезло?
— Сверх меры. Правда, и я делал неправильный выбор.
— Эти вещи взаимосвязаны.
— Точно. — Нож и ложка звякнули о пустую тарелку, когда он их отбросил. — Сразу не сообразил. — Он подобрал подливу последним ломтиком хлеба. — Но я всегда был своим самым худшим врагом. — Они молча сидели смотря друг на друга, пока он жевал. — Ты не сказала мне своё имя.
— Нет.
— Оно так звучит?
— По-моему плачу здесь я. Оно прозвучит так, как я скажу.
— А за что ты платишь? Мой друг… — Он прочистил глотку, начав сомневаться, а был ли Воссула хоть с какого-то боку ему другом. — Мой знакомый сказал, чтобы я не ждал в Стирии ничего задаром.
— Хороший совет. Мне кое-что от тебя нужно.
Трясучка лизнул нёбо и оно было кислым на вкус. Он перед этой женщиной в долгу и не знал, чем придётся расплачиваться. По её виду он решил, что это ему обойдётся недёшево. — Что тебе надо?
— Прежде всего прими ванну. Никто не станет иметь дело с тобой в таком состоянии.
Раз голод и холод ушли, то появилось немного места для стыда. — Я бы рад не вонять, веришь — нет? У меня осталось чутка невъебенной гордости.
— Рада за тебя. Бьюсь об заклад, ты жаждешь стать невъебенно чистым. Стало быть.
Стало неудобно сидеть, он поводил плечами. Почувствовал, будто шагает в пруд, ничего не зная о его глубине. — Стало быть что?
— Ничего особенного. Ты идёшь в курильню и спрашиваешь человека по имени Саджаам. Говоришь, что Никомо требует его присутствия в обычном месте. Приводишь его ко мне.
— Почему бы не сделать это самой?
— Потом что я плачу, чтобы это сделал ты, балда. — затянутой в перчатку рукой она протянула монету. Серебро сверкало в огне очага, рисунок полновесного серебренника отштампован на светлом металле. — Приводишь Саджаама ко мне — получаешь монету. Решишь, что всё ещё хочешь рыбу — можешь купить полную бочку.
Трясучка нахмурился. Какая-то красивая баба возникает из ниоткуда и, более чем вероятно, спасает ему жизнь, а затем делает такое выгодное предложение? Его везенье никогда и рядом не стояло ни с чем подобным. Но обед лишь напомнил ему, как он раньше радовался еде. — Я могу это сделать.
— Прекрасно. Либо ты можешь сделать что-то ещё и получить пятьдесят серебренников.
— Пятьдесят? — Голос Трясучки каркнул. — Это шутка?
— Видишь, как мне смешно? Я сказала пятьдесят, и если ты захочешь рыбы, ты купишь собственную шаланду и переоденешься во что-то приличного пошива, как тебе такое?
Трясучка стыдливо потянул за изношенные полы куртки. С такой суммой он смог бы успеть следующим судном назад в Уффрис и пнуть сморщенную задницу Воссулы так, чтоб он пролетел от одного конца города до другого. Эта мечта уже некоторое время была его единственным источником наслаждения. — Что ты хочешь за пятьдесят?
— Ничего особенного. Ты идёшь в курильню и спрашиваешь человека по имени Саджаам. Говоришь, что Никомо требует его присутствия в обычном месте. Приводишь его ко мне. — На мгновение она замолкла. — Потом ты помогаешь мне убить человека.
Это не было неожиданностью, если уж сказать себе начистоту. Существовал лишь единственный вид работы, в котором он на самом деле был хорош. Определённо единственный, за который кто-то мог заплатить ему пятьдесят серебренников. Он приехал сюда чтобы начать новую жизнь. Но вышло как раз так, как говорил ему Ищейка. Раз уж твои руки в крови, не так-то просто их очистить.
Что-то ткнулось под столом в его ляжку и он чуть не выпрыгнул со стула. Между его ног оказался эфес длинного ножа. Кинжал для боя, стальная гарда светится оранжевым, клинок в ножнах, которые женщина держит затянутой в перчатку рукой.
— Будет лучше его взять.
— Я не сказал, что кого-то убъю.
— Я в курсе что ты сказал. Кинжал только для того чтобы подтвердить Саджааму, что ты настроен без дураков.
Приходится признать, что его не так уж и привлекает женщина, всовывающая ему кинжал между ляжек. — Я не сказал, что кого-то убью.
— Я не сказала, что ты сказал.
— Ну ладно. Просто, чтобы ты знала. — Он перехватил кинжал и засунул его вглубь под куртку.

Кинжал давил на грудь, пока он поднимался, приткнувшись, как будто к нему снова вернулась старая любовница. Трясучка знал, что гордиться тут нечем. Любой дурак может носить нож. И всё же он не был уверен, что ему неприятна тяжесть стали возле рёбер. Будто он снова стал кем-то.
Он прибыл в Стирию в поисках самого честного труда. Но когда кошелёк пустеет, надо браться за бесчестный труд. Трясучка не мог сказать, видел ли когда-нибудь место, выглядевшее более бесчестно, чем это. Тяжёлая дверь в грязной, голой стене без окон, громилы стоят на страже по бокам. По их стойке Трясучка мог утверждать, что они вооружены и пребывают в готовности это оружие использовать. Один был темнокожий южанин — чёрные волосы болтались вокруг лица.
— Надо чё-то? — спросил он, пока другой таращился на Трясучку.
— Повидать Саджаама.
— Оружие есть? — Трясучка вытащил кинжал, протянул вперёд рукояткой и охранник забрал его. — Пошли со мной. — Скрипнули петли, дверь распахнулась.
С той стороны воздух был густым, затуманенным сладким дымом. Дым влез в горло Трясучки и тому захотелось кашлять, щипал глаза и исторг из них влагу. Тишина и полумрак, чрезмерно приторная жара после заморозков снаружи. Светильники из разноцветного стекла отбрасывали узоры на покрытые пятнами стены — зелёные, и красные, и жёлтые вспышки во мгле. Это место было похоже на дурной сон.
Сверху свисали занавески, грязный шёлк шуршал во мраке. На подушках раскинулись люди — полусонные и полуодетые. С широко открытым ртом на спине лежал мужчина, в его руке покачивалась трубка — клубы дыма продолжали виться из её чашечки. Лёжа на боку, к нему была прижата женщина. Усыпанные каплями пота лица обоих обвисли как у трупов. Похоже, что наслажденье от безнадёжности отделяла тонкая грань, стремясь сдвинуться к последнему.
— Сюда. — Трясучка проследовал за своим проводником сквозь кумар и далее вниз по затемнённому коридору. О дверной косяк облокачивалась женщина, наблюдавшая за проходившим мимо Трясучкой безжизненными глазами, не произнеся ни слова. Кто-то где-то, вроде-бы устало, хрипел — О, о, о…
Сквозь завесу из цокающего бисера в другую большую комнату, менее прокуренную, но более тревожную. В ней разместились люди всех цветов кожи и телосложений. Судя по их виду, знакомые с насилием. Восемь сидело за столом с разбросанными стаканами, бутылками и мелочью, играя в карты. Ещё больше развалившись отдыхали в тени по сторонам. Взгляд Трясучки сразу упал на отвратно выглядевший тесак под рукой одного из них, и, уж наверное, тот не был единственным здешним оружием. К стене приколочены часы, шестеренки крутились туда-сюда, тик, так, тик. Достаточно громко, чтобы ещё больше расстроить ему нервы.
Крупный мужчина сидел во главе стола — на месте вождя, если б это происходило на Севере. Пожилой, с лицом мятым и сморщенным, как далеко не новая кожа. Сам цвета тёмного масла, короткие волосы и борода запорошена металлической сединой. У него была золотая монета, и он ею играл, перемещая костяшками пальцев с одной стороны перевёрнутой ладони на другую. Провожатый наклонился, что-то шепнул ему на ухо, а затем вручил кинжал. Глаза старика, как и глаза остальных теперь обратились к Трясучке. Внезапно, серебренник начал казаться слишком маленькой платой за задание.
— Ты Саджаам? — Громче чем было на уме у Трясучки, голос от дыма скрипучий.
Улыбка пожилого прорезалась жёлтым шрамом на тёмном лице. — Все мои добрые друзья подтвердят, что Саджаам это моё имя. Знаешь, можно ужасно много сказать о человеке по оружию, что он носит.
— И что же?
Саджаам вытащил кинжал из ножен и приподнял его, свет свечей заиграл на стали. — Не дешевый клинок, но и не дорогой. Удобный для дела, и без вычурной ерунды. Острый и прочный, и означает, что ты пришёл не базарить. Я попал в цель?
— Где-то рядом с ней. — Было ясно, что он один из тех, кто любит потрепаться, поэтому Трясучка не стал упоминать что это даже не его кинжал. Чем меньше слов, тем скорее он будет в пути.
— Как же тебя звать, друг? — Однако его дружеские манеры не вызывали доверия.
— Коль Трясучка.
— Брррр. — Саджаамб потряс громадными плечищами, как будто ему стало холодно, чем вызвал у своих людей хихиканье. Будто слегка их пощекотал. — Ты проделал далёкий путь. Далеко, далеко от дома, дорогой мой.
— А-то я, блядь, не знаю. У меня послание. Никомо требует твоего присутствия.
Шутливый настрой вытекал из комнаты. Стремительно, как кровь из перерезанного горла. — Где?
— В обычном месте.
— Он требует? — пара людей Саджаама отделились от стен, скрытые тенями руки зашевелились. — Ужасно смело. И почему это мой старый друг Никомо послал поговорить со мной большого белого северянина с ножом? — Трясучке пришло на ум, что по неизвестным причинам, женщина может статься, подставила его жопой кверху. Дураку ясно, что она вовсе не этот Никомо. Но он уже сожрал свою порцию презрения за последние несколько недель и пусть его заберут мёртвые, нежели он пригубит ещё.
— Спроси его сам. Я пришёл сюда не перебрасываться вопросами, старик. Никомо требует твоего присутствия в обычном месте, и это всё. А теперь двигай своей жирной чёрной жопой, пока я не потерял выдержку.
Пока каждый размышлял над этими словами, настала длинная и некрасивая пауза,
— Мне по душе, — хрюкнул Саджаам. — Как тебе? — спросил он одного из своих головорезов.
— Пожалуй неплохо, если в принципе такое может понравится.
— Время от времени. Громкие слова, бахвальство и мужественно волосатая грудь. Перебор моментально вгоняет в тоску, а чуток порой может помочь улыбнуться. Итак, Никомо требует моего присутствия?
— Требует, — сказал Трясучка не раздумывая, а позволив течению тащить его куда вздумается, и надеясь, что его прибьёт к берегу невредимым.
— Тогда ладно. — пожилой бросил карты на стол и медленно встал. — Да не скажет никто, что старый Саджаам изменил своему долгу. Если Никомо зовёт… пусть будет обычное место. — Он просунул принесённый Трясучкой кинжал за пояс. — Я всё же придержу его, хммм? Всего минутку.

Уже припозднилось, когда они добрались до места, которое показала ему женщина и в сгнившем саду было темно, как в погребе. И также, насколько мог понять Трясучка, пусто. Лишь ночной ветерок колыхал рваные бумажки — старые, свисающие со скользких кирпичей новости.
— Ну? — грубо произнёс Саджаам. — Где Коска?
— Сказала, что она будет здесь, — пробормотал Трясучка, в основном для самого себя.
— Она? — Его рука оказалась на рукояти кинжала. — Какого чёрта ты…
— Здесь околачиваешься, старый хрен. — Она скользнула из-за дерева в полоску света, откидывая капюшон. Сейчас Трясучка отчётливо её увидел — она оказалась даже красивее, чем он представлял и ещё более суровой на вид. Очень красивая и очень суровая, с красной линией сбоку шеи, будто шрам, что увидишь на висельнике. У неё был такой хмурый вид — твёрдо сдвинутые брови, плотно сжатые губы, сузившиеся и глядящие прямо глаза. Как будто решила головой пробить дверь и ей похеру последствия.
Лицо Саджаама сморщилось как потная рубашка. — Ты жива.
— Всё такой же проницательный, а?
— Но я слышал…
— Нет.
Собраться с мыслями не заняло у старика много времени. — Ты не должна быть в Талинсе, Муркатто. Ты не должна быть в сотне миль от Талинса. А самое главное — ты не должна быть в сотне миль от меня. — он выругался на каком-то незнакомом Трясучке наречии, затем запрокинул лицо к тёмному небу. — Боже, Боже, отчего же ты не вывел меня к честной жизни?
Женщина фыркнула. — Потому что тебя от неё воротит, вот почему. А ещё ты слишком любишь деньги.
— Каюсь, всё это правда. — Может они и разговаривали как старые друзья, но рука Саджаама всё никак не оставляла нож. — Что тебе нужно?
— Чтоб ты помог убить кое-каких людей.
— Мяснику Каприла требуется моя помощь в убийстве, а? Ну, поскольку среди них нет приближённых герцога Орсо…
— Он будет последним.
— Да ты охерела. — Саджаам медленно покачал головой. — Как же ты любишь испытывать меня, Монцкарро. Как же ты всегда любила нас всех испытывать. Ты же не сможешь так поступить. Никогда, даже если ждать до гибели солнца.
— А что, если я всё же смогу? Не рассказывай только, что не лелеял мечту об этом все эти годы.
— Все те годы, когда ты его именем несла по Стирии огонь и меч? Радостно принимала от него приказания и плату, лизала ему жопу как щенок новую косточку? Ты про эти годы? Что-то не помню, чтобы ты предлагала мне поплакать на своём плече.
— Он убил Бенну.
— Неужели? Объявления гласили, что до вас обоих добрались агенты герцога Рогонта. — Саджаам указал на старые огрызки прилепленные к стене за его плечом. На них было женское лицо и мужское. Трясучка понял, и от этого его нутро резко сжалось, что женское лицо было её. — Убиты Лигой Восьми. Все очень сильно расстроились.
— Я не в настроении шутить, Саджаам.
— Когда ж ты в нём была? Впрочем это не шутка. В этих краях ты была героем. Так назовут, когда ты убьёшь столько, что простым словом "убийца" уже не обойтись. Орсо произнёс торжественную речь — говорил, всем нам надо сражаться ещё яростней, чтобы за тебя отомстить. И у каждого увлажнились глаза. Прости за Бенну. Я всегда любил мальчишку. Но я примирился со своими чертями. Тебе надо сделать тоже самое.
— Мёртвые могут простить. Мёртвых можно простить. Для остальных из нас есть занятие получше. Я хочу чтоб ты мне помог — а ты мне должен. Расплачивайся, сволочь. — Долгое время они мрачно глядели друг на друга. Затем старик испустил протяжный вздох. — Всегда говорил, что ты станешь моей смертью. И какова твоя цена?
— Направь меня по нужному пути. Сведи меня кое с кем кое-где. Ты же этим сейчас и занимаешься, ведь так?
— Кое-кого знаю.
— Одолжи мне человека с холодной головой и твёрдыми руками. Кто не упал бы в обморок при кровопролитии.
Саджаам, казалось, размышлял об этом. Затем он повернул голову и позвал через плечо. — Знаешь такого, Дружелюбный?
Из тьмы донеслось шарканье. Оттуда, откуда пришёл Трясучка. Видимо кто-то за ними следил и делал это мастерски. Женщина переместилась в боевую стойку, сузила глаза, левая рука на рукояти меча. Трясучка тоже потянулся бы к мечу, если бы он у него был, но свой он продал в Уффрисе, а кинжал отдал Саджааму. Поэтому ему осталось лишь взволнованно дёргать пальцами, от чего ни для кого не было ни капли пользы.
Вновь прибывший доплёлся до них, сгорбился и опустил глаза. Он был ниже Трясучки на полголовы или больше, но обладал устрашающе мощным видом: толстая шея шире черепа, тяжёлые кисти рук свисают из рукавов тяжёлой куртки.
— Дружелюбный, — Саджаам расплывался в улыбке от сюрприза, который он устроил, — это моя старая подруга по имени Муркатто. Тебе придётся поработать на неё какое-то время, если ты не против — Человек пожал увесистыми плечами. — Как ты сказал, тебя зовут, ещё раз?
— Трясучка.
Глаза Дружелюбного вскинулись, затем вновь приникли к земле и оттуда не отрывались. Грустные, странные глаза. На мгновение наступила тишина.
— Он надёжный человек? — спросила Муркатто.
— Это лучший человек, кого я знаю. Или худший, если ты не на той стороне. Я встретил его в Безопасности.
— Что же он навытворял, раз его закрыли с такими как ты?
— Всего, да ещё кой-чего.
Опять тишина.
— Для человека по имени Дружелюбный, он не слишком разговорчив.
— Ну прямо мои мысли, когда я встретил его впервые, — сказал Саджаам. — Подозреваю, его так назвали с долей иронии.
— Иронии? В тюрьме?
— В тюрьму попадают различные люди. У некоторых из нас бывает даже чувство юмора.
— Ну как скажешь. Впридачу возьму немного шелухи.
— Ты? По-моему это больше в духе твоего брата, нет? Для чего тебе шелуха?
— Когда это ты начал спрашивать покупателей зачем им твой товар, старик?
— Меткое замечание. — Он вытащил что-то из кармана, швырнул ей и она поймала на лету.
— Дам знать, когда надо будет ещё что-нибудь.
— Жду-недождусь, считаю дни! Не зря я клялся, что ты станешь моей смертью. — Саджаам повернулся, чтобы уйти. — Моей смертью.
Трясучка встал перед ним. — Мой кинжал. — Он не понял сути того, что услышал, но мог догадаться, когда его впутывали во что-то темное и кровавое. Во что-то, где ему, видать, понадобится хороший клинок.
— Прошу. — Саджаам увесисто шлёпнул его на ладонь Трясучки. — Правда, если ты собираешься с ней связаться, я советую тебе найти клинок побольше. — Он обвёл их взгядом, медленно покачивая головой. — Вы, трое героев, собираетесь прикончить герцога Орсо? Когда вас будут убивать, сделаете доброе дело? Умрите быстро и не выдавайте моего имени. — И с этой радостной мыслью он неспешно зашагал в ночь.
Когда Трясучка обернулся, женщина, которую звали Муркатто смотрела ему прямо в глаза. — А что насчёт тебя? У рыболова сволочное житьё. Почти такое же тяжкое, как у крестьянина, а воняет даже хуже. — Она вытянула руку в перчатке и на ладони блеснуло серебро. — Я по прежнему могу нанять ещё одного человека. Хочешь получить серебренник? Или хочешь ещё пятьдесят?
Трясучка насупился на этот светлый кусочек металла. Он убивал людей за гораздо меньшее, если уж вспоминать об этом. Битвы, распри, стычки всех видов и в любую погоду. Но тогда у него были на то причины. Пусть не самые благородные, но хоть что-то, что делало его поступки отчасти правильными. Он не просто проливал чужую кровь за плату.
— Тот, кого ты хочешь убить… что он сделал?
— Он очень просил меня заплатить пятьдесят серебрянников за свой труп. Этого мало?
— Для меня — да.
Она мрачно посмотрела на него. Тем прямым взором, что почему-то уже вызывал в нём опасения. — Так ты один из этих, а?
— Один из каких?
— Один из тех людей, кто любит поводы. Кому нужны оправдания. Вы народ опасный. Непредсказуемый. — Она пожала плечами. — Но если тебе поможет… Он убил моего брата.
Трясучка сморгнул. Эти слова из её уст, каким-то образом вернули обратно тот день, гораздо отчётливее, чем он помнил о нём все годы. Как догадался обо всём, глядя на бледное отцовское лицо. Как услышал, о том, что его брата убили, пообещав пощаду. Как над пеплом очага главной усадьбы со слезами на глазах он клялся отомстить. Клятвой, которую сам решил нарушить, чтобы отступить от крови и начать новую жизнь. И вот она здесь — вышла из ниоткуда, предлагая ему другое возмездие. Он убил моего брата. Как будто поняла, что на всё остальное он скажет "нет". А может ему просто нужны деньги.
— Да и хер с ним, — сказал он. — Давай полтинник.

Шесть и один

Кости выдали шесть и один. Самое большое, что можно выбросить и самое маленькое. Подходящее истолкование жизни Дружелюбного. От бездн ужаса к вершинам успеха. И обратно.
Шестёрка и единица дают семь. В семь лет Дружелюбный впервые совершил преступление. А через шесть лет его впервые поймали, и дали первый срок. Тогда его имя впервые записали в большую книгу и он впервые попал в Безопасность. За воровство, но он наврядли бы вспомнил что украл. И уж точно бы не вспомнил зачем. Его родители вкалывали, чтобы всем его обеспечивать. И всё равно он воровал. Наверное, некоторые люди рождены, чтобы делать дурные вещи. Так ему сказал судья.
Он горстью зачерпнул кости и потряс их, а затем снова уронил на булыжники, наблюдая как они кувыркаются. Испытывая всё ту же радость, то же предвкушение.
Только что брошенные кости могут стать чем угодно, пока не перестанут крутиться. Он смотрел как они переворачиваются — шансы, ставки, его жизнь и жизнь северянина. Все людские судьбы в великом городе Талинсе переворачиваются вместе с ними.
Шестёрка и единица.
Дружелюбный слегка улыбнулся. Вероятность выбрасывания шестёрки и единицы второй раз подряд была один к восемнадцати. Кто-то, глядя наперёд в будущее, сказал бы — крупная ставка. Но если заглянуть в прошлое, как он сейчас — у остальных сочетаний не было шансов. Грядущее? Всегда изобилие возможностей. Прошедшее? Свершилось и застыло, как тесто стало хлебом.
Пути назад не бывает.
— Что говорят кости?
Дружелюбный зыркнул на него, собирая кости краем ладони. Он был большим, этот Трясучка, и не как палка, какими иногда бывают высокие людей. Сильный. Но не похож на крестьянина или чернорабочего. Не тугодум. Он шарил в деле. Существовали свои приметы и Дружелюбный их хорошо знал. В Безопасности приходится в миг вычислять исходящую от человека угрозу. Вычислять её и с ней разбираться, и всегда держать ухо востро.
Походу, солдат, и бывал в битвах — судя по его шрамам и выражению лица, а также по тому, как он смотрел, пока они выжидали пустить силу в ход. Как дома себя не чувствует, но внутренне готов. И непохоже что к бегству или к витанию в облаках. Редкие они, такие люди, что сохраняют голову когда возникают опасности. На толстом левом запястье северянина был шрам, который, если смотреть с нужной стороны, был похож на цифру семь. Сегодня семёрка счастливое число.
— Кости не говорят. Это же кости.
— Тогда зачем их бросаешь?
— Это же кости. Что я ещё могу с ними делать?
Дружелюбный прикрыл глаза, сжал кости в кулаке и прислонил к своей щеке, ощущая ладонью их тёплые, закруглённые края. Сколько они припасли для него сейчас, в ожидании пока он их откроет? Снова шесть и один? Внутри вспыхнуло радостное возбуждение. Вероятность выбросить шестёрку и единицу в третий раз была триста двадцать четыре к одному. Триста двадцать четыре было количеством камер в Безопасности. Добрый знак.
— Они здесь, — шепнул северянин.
Их было четверо. Трое мужиков и шлюха. Дружелюбный смог разобрать на холодном ветру лёгкое позвякивание её ночного колокольчика и смех одного из мужчин. Они пьяны, бесформенные очертания шатались по затемнённой аллее. Кости должны будут подождать.
Он вздохнул, аккуратно обернул их мягкой тканью, раз, два, три оборота, и надёжно укрыл их во тьме внутреннего кармана. Он бы и сам хотел, чтобы его надёжно укрыли во тьме, но расклад был таким, каким был. Отступать нельзя. Он встал и отряхнул с колен уличную пыль.
— Какой план? — спросил Трясучка.
Дружелюбный пожал плечами. — Шесть и один.
Он натянул капюшон и отправился, сгорбившийся, руки засунуты в карманы. Когда компания приблизилась, на них упал свет из окна наверху. Четыре вычурные карнавальные маски злобно косятся под пьяный хохот. У здоровенного мужика посередине было пухлое лицо с острыми глазками и наглой ухмылкой. Накрашенная женщина пошатывалась рядом с ним на высоких каблуках. Тощий, бородатый мужик слева глупо ей ухмылялся. Тот, кто справа утирал слёзы смеха с бледной щеки.
— А потом что? — взвизгнул он захлёбываяь, гораздо громче, чем было нужно.
— А ты чё думаешь? Я пинал его пока он не обосрался. — Снова раскат хохота, женский фальцет хихикнул контрапунктом басу здоровяка. — Я сказал: герцогу Орсо нравятся те, кто говорит "да", ты лживая…
— Гобба? — спросил Дружелюбный.
Тот резго повернул голову, улыбка угасала на рыхлом лице. Дружелюбный остановился. Он прошёл сорок один шаг с того места где бросал кости. Шесть и один дают семь. Семь раз по шесть это сорок два. Забери назад единицу…
— Ты кто? — прорычал Гобба.
— Шестёрка и единица.
— Что? — мужик справа оттолкнул Дружелюбного заплетающейся рукой.
— Свали, ты, ёбнут..
Тесак развалил его голову до самой переносицы. До того, как челюсть того, кто слева, успела до конца отвиснуть, Дружелюбный оказался на другой стороне дороги и проткнул его. Пять раз длинный нож погружался в кишки, затем Дружелюбный сделал шаг назад, полоснул его сбоку по горлу, пнул под ноги и опрокинул на мостовую.
На мгновение, пока Дружелюбный делал медленный и долгий выдох, настала тишина. В голове у первого зияла единственная громадная рана, чёрная каша мозгов заляпала перекрещенные глаза. У второго было пять ножевых уколов, и кровь лилась из перерезанной глотки.
— Хорошо, — сказал Дружелюбный. — Шесть и один.
Шлюха заорала, одну из напудренных щёк испачкали пятна крови.
— Ты мертвец! — проревел Гобба. Запнувшись, он отступил назад и теребил нож, что висел за поясом. — Я тебя убью! — Но нападать не решался.
— Когда? — спросил Дружелюбный, лезвия свободно свисали из его рук. — Завтра?
— Я тебя…
Дубинка Трясучки треснула о затылок Гоббы. Хороший замах, прямо в нужное место, сминая его колени легко как бумагу. Он завалился в отключке, дряблая шека тяжело плюхнулась на камни мостовой, нож загремел, выпав из обмякшего кулака.
— Нет, не завтра. Вообще никогда. — Женский вопль затих. Дружелюбный обратил к ней взор. — Почему ты ещё не убегаешь? — Она ринулась во тьму, вихляя на своих каблуках, всхлипывания отдавались эхом, следом нестройно побрякивал ночной колокольчик.
Трясучка угрюмо глядел на два расплывшихся на дороге трупа. Две кровавых лужи разлились между булыжников, соприкоснулись, пообщались и слились воедино. — Клянусь мёртвыми, — прошептал он на северном языке.
Дружелюбный пожал плечами. — Приезжай к нам в Стирию.

Кровавые указания

Монза, выпятив губы, глядела на свою руку в перчатке и сгибала три ещё действующих пальца. Сжать-разжать, сжать-разжать — она исследовала сочетание щелчков и хруста, что раздавалось при каждом сжатии руки. Она чувствовала странное спокойствие, признавшись, что её жизнь, если это можно назвать жизнью, сейчас колыхалась на лезвии бритвы.
Никогда не верь человеку там, где для него нет выгоды, — написал Вертурио, а убийство великого герцога Орсо и его приближённых никому не придут в голову как идея лёгкого заработка. Она могла верить этому молчаливому сидельцу не больше, чем Саджааму, а границы доверия тому лежали на том расстоянии, на которое она была в состоянии пописать. Сидевшее внутри чувство утверждало, что северянин был с ней более-менее честен, но ведь точно также она думала и об Орсо и в итоге это не принесло ей счастья. Для неё бы не стало большой неожиданностью, если бы они привели сюда улыбающегося Гоббу, готового уволочь её назад в Фонтезармо, чтобы там сбросить её с горы во второй раз.
Ей никому нельзя было верить. Но она не смогла бы сделать это одна.
Снаружи прошаркали торопливые шаги. Дверь, бухнув, распахнулась и трое ввалились внутрь. Трясучка находился справа. Дружелюбный слева. Гобба висел между ними, болтая головой, его руки закинуты на их плечи, носки сапог бороздят рассыпанные по земле опилки. Ну, кажется, этим двоим она может верить, во всяком случае пока.
Дружелюбный подтащил Гоббу к наковальне — куску чёрного в выбоинах железа, привинченного к полу посередине. Трясучка прилаживал цепь с кандалами на каждом конце, обматывая её вокруг основания. Всё это время с него не сходил насупленный вид. Будто у него были какие-то нравственные устои, с которыми это шло вразрез.
Устои — вещь хорошая, но в такое время как сейчас могут подбешивать.
Для заключённого и попрошайки двое мужчин работали слаженно. Не тратя времени или лишних движений. Ни признака нервозности от того, что они готовят убийство. С другой стороны Монза всегда обладала сноровкой подбирать правильных людей для заданий. Дружелюбный защёлкнул кандалы на толстых запястьях телохранителя. Трясучка потянулся и повернул шишку светильника, за стеклом затрепетало пламя, разливая свет по грязной кузнице.
— Приведи его в чувство.
Дружелюбный выплеснул на лицо Гоббы ведёрко воды. Тот, вдохнув воду, закашлялся. Потряс головой, смахивая с волос капли. Попытался встать и тут загремела цепь, притянув его обратно книзу. Он сердито глянул вокруг, сверкая жёсткими глазками.
— Вы тупые мрази! Вы покойники, вы, двое! Трупы! Чё, не знаете кто я? Не знаете на кого я работаю?
— Я знаю. — Монза старалась ступать плавно, как ходила раньше, но не смогла до конца с этим справиться. Хромая, она подошла к светильнику, откидывая капюшон.
Мясистое лицо Гоббы сморщилось. — Нет. Не может быть. — Глаза распахнулись шире некуда. Затем ещё шире. Шок, потом страх, потом ужас. Он отшатнулся — цепь слегка зазвенела. — Нет!
— Да. — И она, назло боли, улыбнулась. — Как поживаешь, блядина? Смотрю, Гобба, ты набрал вес. Даже побольше, чем я потеряла. Забавно дела идут. А там у тебя не мой ли камень?
На его мизинце был рубин, красный огонёк на чёрном железе. Дружелюбный наклонился, скрутил перстень с пальца и бросил ей. Он поймала его левой рукой. Последний подарок Бенны. Тот, которому они вместе радовались, поднимаясь верхом на гору, чтобы встретиться с герцогом Орсо. Тонкое кольцо поцарапали и немного погнули, но камень всё также кроваво искрился — цветом перерезанного горла.
— Слегка помялось когда ты пытался меня убить, а, Гобба? Прямо как и все мы? — Некоторое время ушло на неуклюжие попытки надеть кольцо на средний палец левой руки, в конце концов она, вкручивая, пропихнула его через костяшку. — На эту руку в самый раз. Хоть тут повезло.
— Стой! Мы можем договориться! — Теперь лицо Гоббы каплями покрывал пот. — Мы можем что-нибудь придумать!
— Я уже придумала. Правда, боюсь, не в силах предоставить тебе гору. — Она сдвинула с полки молот — цельный, с коротким молотовищем и тяжёлой стальной чушкой в качестве набалдашника — и сомкнув на нём левую руку почувствовала, как смещаются суставы пальцев.
— Поэтому взамен придётся разломать тебя им. Подержи его, ладно?
Дружелюбный завернул правую руку Гоббы и силой прижал её к наковальне. Царапающиеся пальцы бледно извивались на тёмном металле. — Тебе надо было меня добить.
— Орсо всё поймёт! Он узнает!
— Ну конечно. Когда я сброшу его с его собственной террасы, уж точно всё поймёт.
— У тебя ни за что не выйдет! Это он тебя убьёт.
— Он уже меня убил, помнишь? Эка невидаль.
Гобба сопротивлялся, на шее выступили вены. Но Дружелюбный, несмотря на всю массу телохранителя, держал крепко. — Ты не сможешь его побить!
— Может и нет. Думаю, поживём — увидим. Наверняка скажу только одно. — Она вскинула молот. — Без тебя.
Боёк опустился на его пальцы с лёгким металлическим звоном — один, два, три раза. Каждый взмах отдавался в её руке, вспыхивал болью в предплечье. Но гораздо меньшей болью, чем вспыхнула у Гоббы. Он задыхался, скулил, корчился — расслабленное лицо Дружелюбного прильнуло к его лицу, искажённому от натуги. Гобба отдёрнулся от наковальни, кисть свернулась набок. Когда молот со свистом врезался и сплющил её, Монза поняла, что усмехается. Следующий взмах пришёлся по запястью и оно почернело.
— Выглядит даже хуже чем моё. — Она пожала плечами. — Что-ж. Когда платишь долги, уплатить проценты считается признаком хорошего тона. Давай другую руку.
— Нет! — вопил Гобба, пуская слюни — Нет! Вспомни моих детей!
— Вспомни моего брата!
Молот крушил другую руку. Она наносила каждый удар аккуратно, не спеша, сосредоточенно. Кончики пальцев. Пальцы. Костяшки. Большой палец. Ладонь. Запястье.
— Шесть и шесть, — крякнул Дружелюбный, на фоне криков боли Гоббы.
В ушах Монзы стучала кровь. Она не была уверена, что правильно его расслышала.
— А?
— Шесть раз и шесть раз — он отступил от телохранителя Орсо и встал, потирая ладони. — Молотом.
— И? — огрызнулась она без понятия, что бы это значило.
Гобба неимоверно напрягая ноги, перегнулся через наковальню, волоча кандалы и разбрызгиваясь плевками, пока тщетно пытался сдвинуть громадную болванку изо всех своих сил. Почерневшие руки болтались.
Она наклонилась к нему. — Я тебе, что, вставать велела? — Молот с треском выбил его коленную чашечку. Он рухнул спиной на пол, набирая воздуха чтобы завопить, и тут молот снова хрустнул по его ноге и вставил кость на место. Неправильной стороной.
— Ух, ну и тяжкая работа, — она скривилась от приступа боли в плече, когда стаскивала куртку. — Но с другой стороны и я не такая проворная, как была. — Она закатала чёрный рукав рубашки, открывая длинный шрам на предплечье. — Ты мне постоянно твердил, что знаешь, как сделать женщину влажной, а, Гобба? Помниться я ржала над тобой. — Она утёрла лицо локтем. — Видишь, теперь я поняла. Отцепи его.
— Хорошо подумала? — спросил Дружелюбный.
— Боишься, что он тебя за ногу укусит? Давай загоним зверя. — Арестант пожал плечами, затем нагнулся чтобы отомкнуть наручники с запястий Гоббы. Трясучка хмуро глядел на неё из темноты. — Что не так? — резко спросила она. Он стоял молча.
Гобба подтягивался на локтях, пытаясь отползти по грязным опилкам в никуда, сломанная нога волочилась за ним. При этом издал нечленораздельный стон. Что-то наподобие тех, что издавала она, когда переломанная лежала у подножия горы под Фонтезармо.
— Хххееееееххххх…
Монза не получала и половины того удовольствия, на которое надеялась, и это разозлило её как никогда. В этих стонах было что-то чрезвычайно раздражающее. Её рука запульсировала болью. Она выдавила на лицо улыбку и поковыляла за ним, намереваясь порадоваться побольше.
— Должна сказать, я разочарована. Разве Орсо не хвастался постоянно, какой суровый твердокаменный мужик у него в телохранителях? Я думаю, сейчас мы узнаем насколько ты на самом делё твёрд. Помягче, чем вот этот молоток, я бы…
Её нога поскользнулась и она взвизгнула, когда припала на лодыжку и зашаталась возле выложенного кирпичом горна, упираясь, чтобы выпрямиться, на левую руку. У неё ушла секунда, чтобы обнаружить, что эта штука всё ещё обжигающе горяча.
— Говно! — споткнувшись в обратную сторону как клоун, она лягнула ведро и окатила грязной водой всю ногу. — Блядь!
Она наклонилась над Гоббой и неожиданно в сердцах хлестнула его молотком, злая от того, что умудрилась опозориться. — Сволочь! Сволочь! — Он хрипел и перхал, когда стальной боёк с глухим стуком врезался в его рёбра. Пытаясь свернуться, перекрутил ей ногу, почти что повалив на себя.
Боль копьём пронзила её бедро, заставив пронзительно крикнуть. Она колошматила его молотовищем в висок, пока не оторвала наполовину ухо. Трясучка сделал шаг вперёд, но она уже вырвалась. Гобба завыл и как-то сумел подтянуться чтобы сесть, прислонившись к огромной бочке с водой. Его руки раздулись вдвое больше их обычного размера. Багровые, свисающие варежки.
— Проси! — прошипела она — Умоляй, жирный пидор!
Но Гобба был слишком занят, рассматривая котлету на конце своего предплечья, и при этом крича. Сиплые, отрывистые, плаксивые крики.
— Кто-нибудь может услышать. — Хотя, судя по виду, Дружелюбному вообще было всё равно.
— Тогда лучше заткни его.
Сиделец наклонился над бочкой сзади, с проволокой в ладонях. Подцепил Гоббу за шею и сильно дёрнул кверху, оборвав его вопли до едва слышного лепета.
Монза присела перед ним на корточки, так чтобы их лица были вровень. Её колени жгло, пока она глядела как проволока впивается в его толстую шею. Точно также как раньше впивалась в неё.
Шрамы от проволоки на её собственной шее щекотало. — Каково это? — Она быстро перевела взгляд на его лицо, пытаясь выжать для себя оттуда хоть каплю удовлетворения. — Каково это? — Хотя никто не знал это лучше неё. Гоббы выпучил глаза, его челюсть задрожала, превращаясь из розовой в красную, затем в фиолетовую. Она оттолкнулась и встала. — Я бы сказала, что это бесполезная трата хорошего мяса. Но это не так.
Она закрыла глаза и расслабленно откинула голову. Глубоко втянула носом воздух, поднимая вверх крепко зажатый в руке молот.
— Предал меня и оставил в живых?
Орудие опустилось между поросячьих глаз Гоббы, резко хлопнув, будто раскалывал каменный блок. Спина телохранителя изогнулась в дугу, рот распахнулся будто зевая, но оттуда не вылетело ни звука.
— Отнял у меня руку и оставил в живых?
Молот попал ему в нос и сделал вмятину наподобие разбитого яйца. Тело обмякло, перебитая нога дёргивалась и дёргалась.
— Убил моего брата и оставил меня в живых?
Последний взмах разбил ему череп. Чёрная кровь пузырилась по багровой коже. Дружелюбный отпустил проволоку, и Гобба соскользнул набок. Легко и даже изящно, он перекатился вниз лицом и замер.
Мёртв. Не надо быть знатоком, чтобы это заметить. Монза сморщилась, когда силой разжала ноющие пальцы и молот с грохотом упал вниз. Его боёк отсвечивал красным, к одному из уголков прилип пучок волос.
Один мёртв. Шесть осталось.
— Шесть и один, — пробормотала она про себя. Дружелюбный уставился на неё, выкатив глаза, и она не понимала в чём дело.
— На что это похоже? — Трясучка, наблюдая за ней из тени.
— Что?
— Месть. От неё лучше себя чувствуешь?
Монза не была уверена, что чувствует что-то помимо боли, бьющейся в обожжённой руке и в сломанной руке, вверху бёдер и в голове. Бенна всё также мёртв, она всё так же переломана. Она стояла нахмурившись и не отвечала.
— Хочешь, чтоб я от него избавился? — Дружелюбный махнул рукой на труп — в другой руке сверкнул тяжёлый тесак.
— Обеспечь, чтобы его не нашли.
Дружелюбный схватил Гоббу за лодыжку и поволок обратно к наковальне, оставляя в опилках кровавый след. — Разрублю его. В подвале. Он достанется крысам.
— Лучше, чем он того заслужил. — Но Монза почувствовала лёгкую дурноту. Ей требовалось покурить. Закончить этот день. Дым бы успокоил её нервы. Она достала небольшой кошелёк, тот в котором было пятьдесят серебренников, и швырнула его Трясучке.
Монеты брякнули друг о друга, когда он его поймал. — Это оно?
— Это оно.
— Добро. — Он замялся, как будто хотел что-нибудь сказать, но ничего не мог придумать. — Мне жаль твоего брата.
Она взглянула в его освещённое лампой лицо. Всматриваясь по настоящему, пытаясь его разгадать. Он знал о ней и об Орсо где-то, примерно, ничего. Почти ничего и обо всём остальном, если судить с первого взгляда. Но он умел драться, она сама это видела. Он один вошёл в логово Саджаама, а для этого нужна храбрость. Человек не робкий, возможно с принципами. Гордый человек. Это значит, что у него может быть и немного верности, если бы ей удалось ею завладеть. А верные люди были в Стирии редким товаром.
Она никогда не была надолго одна. Бенна всегда был с ней рядом. Во всяком случае, позади неё. — Тебе жаль.
— Да. У меня был брат. — Он стал поворачиваться к двери.
— Тебе нужна ещё работа? — Она неотрывно держала на нём свой взгляд, подходя ближе, и одновременно с этим, просунула здоровую руку за спину и отыскала там рукоять кинжала. Он знал её имя, и имя Орсо и Саджаама, и этого хватало, чтобы их убили десять раз подряд. Так или иначе, ему придётся остаться.
— Ещё такая же работа? — Он бросил вниз мрачный взгляд на окровавленные опилки под сапогами.
— Убийство. Можешь произнести вслух. — Она задумалась, куда стоит нанести удар: пониже в грудь, или повыше в челюсть, или подождать, пока он повернётся, и заколоть его в спину. — А ты думал, о чём я тебя попрошу? Подоить козу?
Он покачал головой, длинные волосы всколыхнулись. — Может для тебя это прозвучит глупо, но я приехал сюда начать новую жизнь. Стать лучше. У тебя свои причины, наверняка, но по мне так это фуфло, шаг по кривой дорожке.
— Ещё шестерых.
— Нет. Нет. Я всё. — Как будто сам себя пытался убедить. — Мне всё равно сколько ты…
— Пять тысяч серебренников.
Его рот уже открылся, чтобы снова сказать "нет", но на этот раз оттуда не вылетело ни слова. Он уставился на неё. Сначала потрясённо, потом задумчиво. Прикидывая, насколько же это на самом деле огромная сумма. Что он сможет на эти деньги купить. Монза всегда обладала сноровкой определять человеку цену. Своя была у каждого.
Она шагнула вперёд, посмотрев ему прямо в лицо. — Ты хороший человек, я вижу, и ты твёрд. Такой мне и нужен. — Она быстро перевела взгляд на его рот и снова подняла глаза. — Помоги. Мне нужна твоя помощь, а тебе нужны мои деньги. Пять тысяч монет. Существенно легче начать новую жизнь, когда при тебе столько денег. Не отказывайся. Вот что скажу — с ними ты бы смог купить половину Севера. Стать королём.
— Кто сказал, что я хочу быть королём?
— Ну станешь королевой, раз тебе так нравится. Я лишь могу сказать, чего тебе не придётся делать уж точно. — Она наклонилась, так близко, что почти что дышала ему в шею. — Вымаливать работу. По мне так это неправильно, что гордый мужчина, такой как ты, влачит жалкое существование. Покамест. — И она отвела взгляд. — Силой я тебя не заставляю.
Он стоял там, взвешивая кошелёк. Только она уже убрала руку от ножа. Она уже знала, что он ответит. Для каждого деньги означают разное, как писал Бьяловельд, но всегда нечто хорошее.
Когда он поднял взгляд, его лицо стало жёстким. — Кто он, кого мы убьём?
Самое время, чтобы ей повернуться с ухмылкой и увидеть, как Бенна ухмыляется в ответ. Мы снова выиграли. Но Бенна погиб, а мысли Монзы были о том, кто следующим к нему присоединится. — Банкир.
— Ба… кто?
— Человек, который считает деньги.
— Он зарабатывает деньги, считая деньги?
— Совершенно верно.
— Тут, внизу, у вас, здешних, странные обычаи. Что он натворил?
— Он убил моего брата.
— Снова месть, да?
— Снова месть.
Трясучка кивнул. — Ну тогда считай, что я вписываюсь. Что будем делать?
— Помоги Дружелюбному вынести мусор, а ночью мы уедем. Больше нельзя околачиваться в Талинсе.
Трясучка провёл взглядом в сторону наковальни и отрывисто выдохнул. Затем вытащил кинжал, что она ему дала и пошёл, перешагивая мусор, туда, где Дружелюбный начинал работу над телом Гоббы. Монза посмотрела вниз, на левую руку и стёрла пару кровавых точек с тыльной стороны. Пальцы немного дрожали. От того, что она совсем недавно убила человека, от того что не убила прямо сейчас, либо от того что ей необходимо покурить — она точно не знала.
Может, от всех трёх причин.

II. Вестпорт

Постепенно к яду привыкают.
Виктор Гюго.

Первый год им всё время нехватало еды, и Бенне приходилось попрошайничать в деревне, пока Монза работала в поле и искала в лесах подножный корм.
На второй год они собрали урожай получше, и обустроили участок за амбаром. К тому времени как начались метели, и снег превратил долину в белое безмолвие, они набрали хлеба у старого мельника Десторта.
На третий год повезло с погодой и дождь приходил как раз вовремя, и верхнее поле у Монзы густо заколосилось. Так же густо и обильно, как всегда выращивал отец. Цены стояли высокие из-за неприятностей на границе. У них могли появится деньги, и они смогли бы залатать крышу и купить Бенне нормальную рубашку. Монза смотрела как ветер волнами колышет пшеницу и чувствовала гордость от того, что создала что-то своими руками. Ту гордость, о которой часто говорил отец.
За пару дней до жатвы она простнулась ночью и услышала звуки. Она потрясла Бенну, спавшего рядом, и рукой зажала ему рот. Взяла отцовский меч, потихоньку раскрыла ставни и вместе с братом вылезла в окно и спрятались в лесу, укрывшись в ежевике за деревом.
Снаружи у входа в дом виднелись чёрные фигуры, во тьме ярко горели факелы.
— Кто они?
— Шшшш.
Она слышала, как выбили дверь, как вломились в амбар и внутрь дома.
— Что они хотят сделать?
— Шшшш.
Они высыпали на поле и погрузили в него свои факелы и огонь ел пшеницу, пока не превратился в ревущее пламя. Она слышала как кто-то ликовал. Кто-то другой ухохатывался.
Бенна смотрел не отрываясь, лицо тускло отсвечивало переливающимся оранжевым светом, на худых щёчках блестели дорожки слёз. — Но зачем же они… зачем же они…?
— Шшшш.
Монза смотрела как дым клубясь, поднимался в ясную ночь. Все её труды. Весь её пот и боль. Она стояла там ещё долго, после того как те люди ушли и смотрела на пожарище.
Утром собралось много народа. Люди со всей долины, суроволицые и исполненные мести. Во главе был старый Десторт с мечом у бедра и тремя сыновьями позади.
— Стало быть через вас они тоже прошли, так? Вам повезло, что вы живы. Они убили Креви вместе с женой, вверх по долине. Их сына тоже.
— Что вы будете делать?
— Мы собираемся их выследить, а затем собираемся их повесить.
— Мы придём.
— Ты бы лучше…
— Мы придём.
Десторт не всю жизнь мельничал и дело знал туго. Они обнаружили налётчиков на следующий вечер, те прокладывали путь к югу и остановились у костров в лесу, даже не выставив нормально часовых. Скорее воры, чем солдаты. Среди них были и крестьяне, просто в основном с другой стороны границы, вот они и рассчитывались за свои выдуманные обиды, пока их лорды были слишком заняты улаживая свои.
— Кто не готов убивать пусть останется здесь. — Десторт вытащил меч, остальные взялись за тесаки, топоры и самодельные копья.
— Подожди, — шептал Бенна, цепляясь за локоть Монзы.
— Нет.
Она бежала тихо и незаметно, в руке отцовский меч, по чёрным деревьям плясали огоньки. Слышала плач, лязг металла, свист тетивы. Выбежала из кустов. Двое людей склонились над костром, из котелка на огне валил пар. У одного была жидкая бородёнка, в кулаке сжат дровяной топор. Не успел он поднять его и наполовину, как Монза хлестнула его по глазам и он с воплем рухнул. Другой повернулся, чтобы бежать, но она ткнула его в спину, прежде чем он успел сделать шаг. Бородатый всё ревел и ревел, прижимая руки к лицу. Она ударила его в грудь и он со стоном выдохнул пару раз, а потом замер.
Она хмуро смотрела на два тела, пока звуки битвы медленно затихали. Из деревьев выполз Бенна. Он снял кошелёк бородатого с его пояса и вывалил себе в ладонь клин серебрянных монет.
— У него есть семнадцать серебренников.
Это было вдвое больше, чем стоил весь урожай. Он протянул ей кошель другого, вытаращив глаза. — У этого тридцать.
— Тридцать? — Монза глядела на кровь на отцовском мече, и думала о том, как странно, что она стала убийцей. Как странно, что это оказалось таким легким делом. Легче, чем добывать пропитание копаясь в каменистой почве. Гораздо, гораздо легче. Впоследствии, она всё ждала, когда же на неё снизойдут угрызения совести. Она ждала долго.
Не снизошли.

Отрава

Это был как раз такое послеполуденное время, какое больше всего нравилось Морвееру. Свежо, даже морозно, но совершенно тихо, безупречно ясно. Яркое солнце сверкало сквозь голые чёрные ветки садовых деревьев, находило редкое золото среди винтов и реек тусклого медного треножника, высекало бесценные искры в путанице запотевшей стеклянной посуды. Не было ничего чудеснее, чем в такой денёк работать на улице, с добавочным преимуществом от того, что любые выделившиеся смертельные испарения улетучатся безо всякого вреда. В конце концов, людей профессии Морвеера слишком часто отправляли на тот свет их собственные вещества, и он не намеревался вступать в их ряды. Это нанесло бы непоправимый урон его репутации, не говоря уж обо всём остальном.
Морвеер улыбнулся над колеблющемся пламенем горелки, покачивая головой в такт нежному постукиванию охладителя и реторты, умиротворяющему шуму улетающего пара, старательному шипению и бульканью реагентов. Тем, что и свист клинка для мастера-оружейника, тем что и звон монет для мастера-коммерсанта, были для Морвеера эти звуки. Так звучит прекрасно выполненная работа. Поэтому он с приятным удовлетворением наблюдал за сморщенным от сосредоточенности лицом Дэй сквозь искажающее стекло конусообразной колбы.
Её лицо несомненно было прелестным: в форме сердечка, обрамлённое светлыми кудряшками. Но это была обыкновенная и совершенно безобидная разновидность прелести, ещё более смягчённая обезоруживающей аурой невинности. Лицо, созданное чтобы притягивать добрые взгляды и не вызывать кривотолков. Лицо, легко стирающееся из памяти. Из-за лица-то в основном Морвеер её и выбрал. Он не привык подходить к делу спустя рукава.
В глубине охладителя из влаги вырос бриллиант. Он растягивался, распухал и наконец, оторвался и полетел, искрясь как комета, и неслышно упал на дно пробирки.
— Превосходно, — прошептал Морвеер.
Другие капельки набухали и падали торжественной чередой. Последняя из них неохотно держалась на краю и Дэй пришлось потянуться и деликатно щёлкнуть по стеклу. Капля упала и присоединилась к остальным, и стала для всего мира обычной водичкой на дне пробирки. Чуть-чуть. Едва хватит чтобы кому-то промочить губы.
— А теперь осторожнее, моя дорогая. Будь очень, очень аккуратна. Твоя жизнь висит на волоске. Твоя, и моя тоже.
Она прижала язык к нижней губе, чрезвычайно осторожно открутила охладитель и положила его в лоток. За ним последовали остальные части аппарата, медленно, деталь за деталью. У неё, ученицы Морвеера, были чудесные, мягкие руки. Шустрые и твёрдые, какими, разумеется, им и положено быть. Она осторожно вдавила пробку во флакон и поднесла его на свет. Лучи солнца превращали крошечную порцию вещества в жидкие бриллианты, и она улыбнулась. Невинной, прелестной, и да, нисколько не запоминаемой улыбкой. — Он неказист на вид.
— В этом-то вся и суть. Он бесцветен, не имеет запаха или вкуса. И всё же! Бесконечно мельчайшая капля, вдох тончайшего испарения, нежнейшее касание кожи убьёт человека за считанные минуты. От него не существует противоядия, нет снадобья, нет иммунитета. Воистину… это Король Ядов.
— Король Ядов, — выдохнула она с соответствующим ситуации благоговением.
— Прими это знание близко к сердцу, моя дорогая, и используй только в крайней беде или крайней нужде. Только против самой опасной, подозрительной и коварной из целей. Только против тех, кто близко знаком с искусством отравителя.
— Я понимаю. Всегда первым делом убедись.
— Совершенно верно. Это самый дорогой из уроков. — Морвеер отодвинулся на стуле, сложив пальцы домиком. — Теперь ты знаешь глубочайшую из моих тайн. Твоё ученичество закончено, но… я надеюсь ты продолжишь, в качестве моего ассистента.
— Для меня было бы честью остаться служить вам. Мне ещё нужно так много узнать.
— Как и всем нам, дорогая. — Морвеер вздёрнул голову от отдалённого звона привратного колокола. — Как и всем нам.
Два силуэта спускались к дому по длинной тропе через оранжерею. Морвеер выхватил подзорную трубу и выдвинул к ним окуляр. Мужчина и женщина. Он очень высок и при этом выглядит мощным, одет в поношенную куртку, качаются длинные волосы. Судя по внешности — северянин.
— Дикарь, — пробормотал он себе под нос. Такие люди склонны к суевериям и жестокости, и он их презирал.
Теперь он навёл трубу на женщину, пусть она и была одета по мужски. Она решительно смотрела вперёд, прямо на дом. Собственно, впечатление было такое, что она смотрит прямо на него самого. Угольно-черные волосы окаймляли её, без сомнения красивое, лицо. Но это была тревожная, причиняющая беспокойство разновидность красоты, подчёркнутая молчаливым стремлением к неотвратимой цели. Лицо от которого одновременно исходят угроза и вызов. Лицо, которое мельком увидев быстро забыть не сможет никто. Конечно красотой ей не сравниться с его, Морвеера, матерью, но кто бы с ней сравнился? Его мать обладала почти что неземной внешностью. Её чистая улыбка, отмеченная поцелуем солнца, навсегда запечатлелась в памяти Морвеера, как будто она была…
— Посетители? — спросила Дэй.
— Это та баба, Муркатто. — Он побарабанил пальцами о стол. — Убери всё отсюда. И помни — крайне бережно и осторожно! Потом принеси вина с пирожными.
— Хотите, чтобы в них что-нибудь было?
— Только сливы и абрикосы. Я собираюсь встречать гостей, а не убивать их. — По крайней мере пока не услышит, что они скажут.
Пока Дэй быстренько убирала со стола, накрывала его скатертью и придвигала вокруг стулья, Морвеер принял простейшие меры предосторожности. Затем он уселся на стул, скрестил перед собой наполированные сапоги до колен и сложил на груди руки — самый обычный провинциальный джентльмен наслаждается у себя в поместье зимним воздухом. В конце концов, разве он этого не заслужил?
Когда его посетители подошли совсем близко к дому, он поднялся со своей самой заискивающей улыбкой. Баба Муркатто шла еле заметно прихрамывая. У неё хорошо получалось это скрывать, но спустя долгие годы ремесла Морвеер заострил своё восприятие до остроты бритвы и не упускал ни одной мелочи. У правого бедра она носила меч, и на вид, должно быть, неплохой, но он не уделил мечу особого внимания. Грубые, безыскусные орудия. Джентльмену допустимо их носить, но только вульгарный грубиян стал бы действительно им пользоваться. Перчатка на правой руке наводила на мысль, что она предпочитает там что-то скрывать, потому что левая рука осталась открытой, и щеголяла кроваво-алым камнем, величиной с ноготь его большого пальца. Если это, как несомненно подразумевалось, рубин, то его стоимость многообещающе огромна.
— Я…
— Вы Монцкарро Муркатто, генерал-капитан Тысячи Мечей, до последнего времени на службе у герцога Орсо Талинского. — Морвеер подумал, что лучше избегать её правой руки в перчатке, и протянул свою левую, ладонью вверх, жестом скромности и согласия. — Один кантийский господин от нашего общего знакомого, некоего Саджаама, просил меня ожидать вашего визита. — Она ответила коротким рукопожатием, твёрдым и деловым. — А ваше имя, друг мой? — Морвеер вкрадчиво наклонился вперёд и обхватил большую правую руку северянина обеими своими.
— Коль Трясучка.
— Разумеется, разумеется. Я всегда находил ваши северные имена очаровательно живописными.
— Какими-какими находил?
— Славными.
— О.
Морвеер подержал его руку ещё мгновение, прежде чем отпустить. — Умоляю присесть. — Он улыбнулся продиравшейся к стулу Муркатто — на её лице был тончайший призрак гримасы. — Должен признаться, определённо не ожидал от вас такой красоты.
Она нахмурилась. — А я не ожидала от вас такой любезности.
— О, поверьте, я могу быть решительно нелюбезным, когда потребуется. — Дэй молча появилась и выставила на стол тарелку сладких пирожных и бутылку вина с бокалами на подносе. — Но сейчас это едва-ли потребно. Вина?
Посетители обменялись тяжкими взглядами. Морвеер ухмыльнулся потянув пробку и разлил себе бокал. — Вы оба наёмники, но могу предположить, что вы не грабите, не угрожаете и не вымогаете деньги у каждого встречного. Точно также и я не травлю всех своих знакомых. Он шумно отхлебнул, как будто показывал полнейшую безопасность этого действия. — Кто бы тогда мне платил? С вами ничего не случиться.
— Тем не менее, простите, если мы сохраним трезвость.
Дэй потянулась за пирожным. — Можно мне…
— Насыщайся. — Затем к Муркатто — Стало быть вы пришли сюда не за моим вином.
— Нет. У меня для вас работа.
Морвеер ковырял кожу у ногтей. — Я так понимаю, что это смерть великого герцога Орсо и всяких прочих. — Монза сидела не открывая рта, но ему пришлось продолжить, будто она потребовала объяснений. — Вряд ли необходим выдающийся интеллект чтобы произвести это умозаключение. Орсо объявил, что вас и вашего брата убили агенты Лиги Восьми. Затем я услыхал от вашего и моего друга Саджаама, что вы не столь мертвы, как говорят. Раз уж не произошло ни исполненного слёз воссоединения с Орсо, ни радостных заявлений о вашем чудесном выживании, мы можем взять за данность, что осприйские убийцы были на самом деле… фантазией. Герцог Талинский — человек примечательно ревнивого нрава, и множество ваших побед сделали вас чересчур популярной по мнению вашего хозяина. Я попал близко к цели?
— Весьма близко.
— Тогда примите мои сердечные соболезнования. Ваш брат, как видно, не смог быть с нами, а я знал, что вы были неразлучны. — Тут её холодные голубые глаза воистину покрылись льдом. Рядом беззвучно и мрачно высился северянин. Морвеер осторожно прочистил горло. Клинки может быть и безыскусные орудия, но меч в животе убивает умных людей совершенно точно также, как и глупых. — Вы понимаете, что в своём ремесле я самый лучший.
— Факт, — сказала Дэй, отцепляясь на мгновение от лакомства. — Неоспоримый факт.
— Множество людей из высшего общества, на ком я применял свои навыки, могли бы в этом присягнуть, но, естественно, они не в силах.
Дэй печально покачала головой. — Ни один.
— Так что вы скажете? — спросила Муркатто.
— Лучшее стоит денег. Больше денег, чем, наверное, вам, потерявшей работодателя по карману.
— Вы слышали о Сомену Хермоне?
— Знакомое имя.
— Не для меня, — сказала Дэй.
Морвеер взял на себя разъяснения. — Хермон был одиноким беженцем из Канты, поднявшимся, похоже, до самого богатого торговца в Мусселии. Роскошь, окружавшая его жизнь стала знаменитой, его размах — легендарным.
— И?
— Увы, он был в городе когда Тысяча Мечей на службе у герцога Орсо, тайком захватила Мусселию. Людские потери свели к минимуму, но город разграбили, и о Хермоне с тех пор никто не слышал. И о его деньгах. Была версия, что этот купец, как часто делают купцы, колоссально преувеличивал своё состояние, и помимо ярких и знаметитых внешних атрибутов владел, собственно говоря… ничем. — Морвеер медленно глотнул вина, следя за Муркатто поверх краешка бокала. — Но некоторым другим известно, пожалуй, поболее моего. Командирами этой локальной кампании были… как же их звали-то? Вроде бы брат и сестра… я прав?
Она уставилась в ответ несгибаемым взглядом. — Хермон был гораздо богаче, чем это показывал на людях.
— Богаче? — Морвеер изогнулся на стуле. — Богаче? Ё-моё! Муркатто ведёт в счёте! Смотрите, как я ёрзаю при упоминании о столь бескрайней сумме имеющегося у вас в изобилии золота! Не сомневаюсь, достаточной, чтобы оплатить мои скудные чаевые целых две дюжины раз и ещё сверх того! Что ж… неодолимая жадность полностью меня… — Он поднял ладонь и шлёпнул ею по столу с громким треском — Парализовала.
Северянин медленно накренился набок, съехал со стула и бухнулся на разровненный торф под плодовыми деревьями. Он мягко перекатился на спину, колени подняты вверх, в точности повторяя форму, принятую им пока он сидел. Тело отвердело как деревянная колода, глаза беспомощно устремлены к небу.
— Ах, — прокомментировал Морвеер, уставившись через стол. — Полагаю, теперь в счёте ведёт Морвеер.
Муркатто стрельнула глазами вбок, затем обратно. Волна судорог пробежала по одной стороне её лица. Рука в перчатке задёргалась, стуча о столешницу, а затем легла неподвижно.
— Сработало, — прошептала Дэй.
— Разве ты могла во мне усомниться? — Морвеер, ничего так не любивший, как внимающую ему аудиторию, не мог устоять перед объяснениями, как всё это было проделано. — Сперва нанёс масло желтосемени себе на руки. — Он поднял их, растопырив пальцы. — Чтобы предотвратить воздействие на меня агента, ну, вы понимаете. В конце концов, я бы не хотел внезапно сам оказаться парализованным. Это был бы сугубо неприятный опыт! — он похихикал сам себе, и к нему тоном выше присоединилась Дэй, наклонившись проверить пульс северянина и сжимая зубами второе пирожное.
— Активная добавка — вытяжка паучьего яда. Чрезвычайно действенная, даже через прикосновение. Раз я подольше подержал его руку, ваш друг получил дозу потяжелее. Повезёт, если он сможет сегодня шевелиться… если я, конечно, позволю ему шевелиться снова. У вас, однако, должна была остаться власть над речью.
— Сволочь, — прохрипела Муркатто сквозь застывшие губы.
— Вижу, что осталась. — Он поднялся, плавно скользнул вокруг стола и облокотился рядом с ней. — Действительно, я должен принести извинения, но ты понимаешь, что я, как до этого и ты, нахожусь на шаткой вершине моей профессии. Мы, обладатели исключительных навыков и достижений обязаны принимать исключительные меры предосторожности. Сейчас, когда нам не препятствует твоя способность двигаться, мы можем с абсолютной прямотой поговорить на тему… великого герцога Орсо. — Он прополоскал рот вином, посмотрел как птичка снуёт меж ветвей. Муркатто ничего не ответила, но в этом не было нужды. Морвеер был рад говорить за обоих.
— Я вижу, что с тобой произошла ужасная неприятность. Предал тот, кто столь многим был тебе обязан. Любимый брат убит, а ты возродилась… не совсем прежней. Моя собственная жизнь изобиловала мучительными превратностями, поверь, поэтому я полностью на твоей стороне. Но мир до краёв наполнен ужасным, и мы, его скромные представители, можем менять его лишь… по чуть-чуть. — Он поднял брови на шумно чавкающую Дэй.
— Что? — пробурчала она с полным ртом.
— Чтоб тебе не быть потише? Я тут разъяснять пытаюсь. — Она пожала плечами, облизывая пальцы и нарочно чмокая. Морвеер испустил вздох неодобрения. — Беспечность молодости. Она научится. Пришла пора всем нам маршировать в одном направлении, а, Муркатто?
— Только, блядь, без философии, — просипела она сквозь сжатые губы.
— Тогда давай обратимся к нашим практикам. С твоей замечательной помощью Орсо сделался самым могущественным человеком в Стирии. Не буду делать вид, что у меня есть твои способности к пониманию всех военных тонкостей, но не нужно же быть Столикусом, чтобы осознать, что вследствие твоей славной победы у Высокого Берега в прошлом году Лига Восьми сейчас на грани гибели. Когда наступит лето, Виссерин спасёт только чудо. Осприйцев вынудят к миру, ну или сокрушат, в зависимости от настроения Орсо, которое, как тебе известно гораздо лучше большинства людей, более склонно к сокрушению. С окончанием года, исключая случайности, Стирия всё-таки обретёт короля. Кровавым Годам настанет конец. — Он осушил бокал и широко взмахнул им — Мир и процветание для всех и вся, непременно! Новая прекрасная жизнь? Если только ты не наёмник, я полагаю.
— И не отравитель.
— С другой стороны, нам отыскать работодателя легче лёгкого даже в мирное время. В любом случае, отмечу, что умерщвление великого герцога Орсо — помимо явной невыполнимости этого задания — не служит ничьим интересам. Ни даже твоим. Оно не вернёт обратно ни твоего брата, ни руку, ни ноги. — Её лицо не дрогнуло, но в этом видимо была заслуга паралича. — Попытка, более чем вероятно, закончится твоей смертью, а возможно даже моей. Я скажу, что ты должна бросить это безумие, дорогая Монцкарро. Должна немедленно остановиться, и в дальнейшем никогда об этом не вспоминать.
Её глаза были безжалостны, как два сосуда с ядом. — Только смерть остановит меня. Моя или Орсо.
— Невзирая на цену? Невзирая на боль? Невзирая, кто погибнет на этом пути?
— Невзирая, — прорычала она.
— Степень твоей приверженности начинает меня убеждать.
— Всё что угодно! — Не слова, а вопль.
Морвеер воистину воссиял. — Тогда мы сможем договориться. На таком основании, и ни на каком ином. Во что я никогда не ввязываюсь, Дэй?
— В полумеры, — промурлыкала его ассистентка, оглядывая единственное оставшееся на тарелке пирожное.
— Правильно. Сколькерых мы убиваем?
— Шестерых, — ответила Муркатто, — включая Орсо.
— Тогда моя ставка будет десять тысяч серебренников за каждого из второстепенных, уплаченная по получению доказательств их упокоения, и пятьдесят тысяч за самого герцога Талинского.
Её лицо свело лёгкой судорогой — Вести дела, когда клиент беспомощен — дурной тон.
— Хороший тон нелеп при разговоре об убийстве. В любом случае, я не торгуюсь.
— Значит мы договорились.
— Я так рад. Пожалуйста, антидот.
Дэй вытащила пробку из стеклянного графина, опустила самый кончик тоненького ножа в тягучий осадок на его дне и вручила ему, протянув отполированной рукояткой вперёд. Он промедлил, всматриваясь в холодные голубые глаза Муркатто.
Всегда первым делом убедись. Эта женщина, прозванная Талинской Змеёй, опасна до предела. Если б Морвеер и не знал об этом по её репутации, по их разговору и по той работе, что она ему пообещала, он смог бы всё понять бросив единственный взгляд. Он совершенно серьёзно задумался о возможности дать ей заместо противоядия немного смертельной стали, сбросить её северного дружка в реку и забыть обо всём этом деле.
Но убить великого герцога Орсо, могущественнейшего человека в Стирии? Одним ловким поворотом, с помощью своего искусства, изменить течение истории? И отголосок если не имени, то его деяний, пройдёт сквозь века? Какая другая невыполнимая задача смогла бы прекраснее увенчать его карьеру? Сама мысль об этом растягивала шире его улыбку.
Он испустил долгий вздох. — Надеюсь, я об этом не пожалею. — И он ударил кончиком ножа по тыльной стороне ладони Муркатто, единственная бусинка тёмной крови медленно выросла на коже.
За пару секунд антидот уже начал действовать. Она сморщилась, медленно поворачивая голову в одну сторону, а затем в другую, разрабатывая мышцы лица. — Удивлена, — сказала она.
— Правда? Почему же?
— Я ожидала встретить Великого Отравителя. — Она потёрла отметину на обратной стороне ладони. — Кто бы мог подумать, что мне попадётся какой-то мелкий хер?
Морвеер почувствовал, как исчезает его усмешка. Но конечно у него ушло лишь мгновение, чтобы восстановить самообладание. Он тут же погасил смешок Дэй резким недобрым взглядом. — Надеюсь, твоя временная беспомощность не стала таким уж большим неудобством. Меня простили, правда? Если мы с тобой будем сотрудничать, то я не хотел бы трудиться под сенью личной неприязни.
— Конечно. — Она приводила в движение плечи, в уголке губ был намёк на улыбку. — Мне нужно то, что у тебя, а ты хочешь то, что у меня. Сделка есть сделка.
— Отлично. Восхитительно. Не… передаваемо. — И Морвеер одарил их своей самой великолепной улыбкой.
Но он не верил ни на миг. Это самое смертельное задание от самого смертельного нанимателя. Монцкарро Муркатто, знаменитый Мясник Каприла, не была личностью, склонной прощать. Его не простили. И рядом не стояло. С этого момента ему придётся убеждаться и первым делом, и вторым и третьим.

Наука и магия

Трясучка осадил коня наверху, на гребене подъёма. Ниже по склону расстилался пейзаж — мешанина темных полей, тут и там ютились хутора и деревни, стояли отряды голых деревьев. Не более чем в дюжине миль впереди виднелась полоса чёрного моря, кривая линия широкой бухты и бледная короста города вдоль её края. Крохотные башни скучковались на трёх холмах над холодной морской гладью под серым стальным небом.
— Вестпорт, — произнёс Дружелюбный, затем щёлкнул языком и тронул поводья.
Чем ближе они к этому чертову месту, тем беспокойнее становился Трясучка. И тем противней, промозглей и унылей становилось вокруг. Он нахмурился на Муркатто, что на собственной лошади скакала впереди, подняв капюшон. Чёрная фигурка в чёрном поле. По дороге громыхая крутились колёса повозки. Кони фыркали и били копытами. На голых полях каркала пара ворон. И никто не разговаривал.
Всю дорогу сюда их компания ехала мрачно. Но ведь и на уме у них была мрачная цель. Не что иное как убийство. Трясучка размышлял, как бы тут поступил его отец, Гремучая Шея, тот кто цеплялся за старые традиции так же крепко, как усатый рак за лодку, и всегда выбирал правильный путь. Убийство же за деньги того, кого никогда раньше не встречал, как не крути, по этой мерке не подходит.
Внезапно до него донёсся раскат хохота. Дэй с недоеденным яблоком в руке примостилась на повозке рядом с Морвеером. Трясучка до сих пор слышал маловато смеха, и его потянуло туда, как мотылька на огонь.
— Что тут у вас забавного? — спросил он, заранее начиная улыбаться будущей шутке.
Она наклонилась к нему, раскачиваясь в повозке. — Я просто подумала — когда ты рухнул с кресла на спину, как черепаха, обгадился ты или нет?
— Я-то склонялся к мнению, что да, — сказал Морвеер, — но усомнился, что мы смогли бы учуять разницу.
Улыбка Трясучки вышла мертворождённой. Он вспоминал как сидел в том саду, хмуро глядя на другой конец стола и напуская на себя грозный вид. Затем он ощутил судороги, а потом закружилась голова. Он попытался дотронуться до головы, и обнаружил, что не может. Он попытался сказать об этом, и обнаружил, что не может. Затем весь мир перевернулся.
Больше он ничего не помнил.
— Чем вы меня так уделали? — Он понизил голос. — Колдовством?
Дэй взорвалась хохотом, брызнули кусочки яблока. — О, это вообще отпад.
— А я-то сказал, что он будет скучным попутчиком. — Морвеер хихикнул.
— Колдовством. Отвечаю. Прямо как в одном из тех рассказов.
— Из тех больших, толстых, глупых книг! Маги и черти и всё такое! — Дэй совсем давилась от смеха. — Глупенькие истории для детишек!
— Добро, — сказал Трясучка. — Пожалуй, понял. Торможу как, блядь, заливная форель. Это не колдовство. Тогда что же?
Дэй проговорила с нарочито глупой улыбкой. — Наука.
Трясучке от этого слова не было ни холодно ни жарко. — Что это такое? Какой-то другой вид магии?
— Нет, совершенно ничего общего, — усмехнулся Морвеер. — Наука это система рациональных представлений, предназначенная постигать мир и устанавливать законы, по которым он существует. Учёный пользуется этими законами для получения результата, который невежда вероятно примет за волшебство. — Трясучка боролся со всеми этими длинными стирийскими словами. Для человека, считающего себя умником, Морвеер всё объяснял по дурацки, наверняка специально делая простое сложным. — Магия, напротив, система небылиц и вранья, предназначенная дурачить тупиц.
— Ладно, ты прав. Я, выходит, самый тупой мудила на всём Земном Круге, а? Дивное диво, что у меня получается без напоминаний удерживать говно в кишках.
— Такая мысль на ум приходила.
— Всё же магия есть, — буркнул Трясучка, — Я видел как женщина накликала туман.
— Неужели? И чем он отличался от обычного тумана? Волшебного цвета? Зелёный? Оранжевый?
Трясучка нахмурился. — Обычного цвета.
— Итак, женщина позвала, и там был туман. — Морвеер поднял бровь на свою ученицу. — Разумеется, колдовство. — Она ухмыльнулась, впиваясь зубами в яблоко.
— Я видел человека разрисованного письменами, что сделали половину его тела неуязвимой для любого оружия. Я сам проткнул его копьём. Удар должен был быть смертельным, но не оставил даже царапины.
— Ууууу! — Морвеер поднял обе ладони и скрючил пальцы, как изображающий привидение ребёнок. — Волшебные письмена! Сперва не было никакой раны, а потом… не было никакой раны? Во всеуслышанье каюсь! Мир полон чудес. — Снова смешок от Дэй.
— Уж я-то знаю, что я видел.
— Нет, мой озадаченный друг, ты лишь думаешь что знаешь. Нет такой штуки как магия. Уж никак не здесь, не в Стирии.
— Лишь вероломство, — пропела Дэй, — и война с чумой, и деньги, что пока не наши.
— Так всё-таки, зачем ты осчастливил Стирию своим присутствием? — спросил Морвеер — Почему не остался на Севере, окутаный волшебной мглою?
Трясучка медленно потёр шею. Сейчас причина показалось ему странной, и он, называя её, почувствовал себя ещё большим дурнем. — Я приехал, чтобы начать новую жизнь. Стать лучше.
— Начав с того, где ты сейчас, я думаю, это вряд-ли окажется слишком трудным.
У Трясучки ещё осталось маленько гордости, и ржач этого хера начинал её задевать. Он бы с удовольствием просто-напросто сшиб бы его с повозки секирой. Но северянин пытался поступать правильно, поэтому взамен он склонился к отравителю и проговорил на северном наречии, кротко и ласково: — Думаю, твоя голова говном набита, что не удивляет, ибо твоя рожа на вид жопа жопой. Вы, коротышки, все одинаковы. Всегда выделываетесь, мол, какие вы умные, чтоб вам было чем гордиться. Но сколько б ты надо мной не издевался, мне всё равно. Я уже выиграл. Ты никогда не станешь высоким. — И он усмехнулся прямо в лицо. — Смотреть поверх толпы навсегда останется для тебя лишь мечтой.
Морвеер нахмурился. — И что эта трескотня должна означать?
— Это-ж ты у нас учёный, на хую кручёный. Сиди и разгадывай.
Дэй зашлась визгливым хохотом, пока на неё сердито не зыркнул Морвеер. Тем не менее она продолжала лыбиться, сточив огрызок яблока до косточек и отбросив его прочь. Трясучка приотстал и стал смотреть как мимо едут пустые поля. Вспаханная земля, подмороженная утренней стылостью заставляла его думать о доме. Он испустил вздох и пар от него унёсся к тусклому небу. Все друзья, которыми Трясучка обзавёлся в жизни были воинами. Карлы и Названные, боевые товарищи, тем или иным путём в большинстве вернувшиеся в грязь. Он решил, что здесь, посередине Стирии, Дружелюбный самое близкое ему существо в пределах досягаемости, поэтому слегка прижал бока коня и подскакал к арестанту.
— Хей. — Дружелюбный не произнёс ни слова. Даже не повернул голову, чтобы показать, что услышал. Тишина натянулась. При взгляде на каменную стену его лица было трудно представить заключенного задушевным товарищем, подхватывающим трясучкины шутки. Но ведь должна же у человека быть хоть какая-то надежда? — Ты же ведь был солдатом?
Дружелюбный покачал головой.
— Но в бою бывал?
И снова.
Трясучка продолжал долбить своё, как будто тот сказал "да". Теперь у него не было особого выбора. — Я кое-где посражался. Ходил в бой в тумане вместе с карлами Бетода к северу от Камнура. Стоял плечом к плечу с Руддой Тридубой у Дунбрека. Бился семь дней в горах вместе с Ищейкой. То были семь отчаянных деньков.
— Семь? — спросил Дружелюбный, с интересом поднимая одну массивную бровь.
— Айе, — вздохнул Трясучка. — Семь. — Имена тех людей и тех мест здесь, внизу, ни для кого ничего не значат. Он пронаблюдал, как вереница крытых повозок приближается с встречной стороны. Мужчины в стальных шлемах с арбалетами в руках хмуро взирали на него со своих сидений. — Тогда где ты научился драться? — спросил он — капля надежды на полноценную беседу высыхала на глазах.
— В Безопасности.
— А?
— Там, где тебя держат, когда поймают за преступление.
— В чём смысл за такое содержать тебя в безопасности?
— Они называют её Безопасностью, не потому что тебе в ней безопасно. Они называют её Безопасностью, потому что обезопасили от тебя всех остальных. Они высчитывают дни, месяцы, годы — сколько тебе придётся там сидеть. Потом запирают тебя глубоко внизу куда не доходит свет, пока не пройдут дни, месяцы, годы, и обратный отсчёт не обратит все числа в ничто. Тогда тебе говорят спасибо и отпускают.
Для Трясучки это прозвучало варварским способом делать дела. — Если ты совершил преступление на Севере, ты платишь за него золотом и улаживаешь содеянное. Либо, если вождь решает иначе, тебя вешают. Может быть, вырезают кровавый крест — это за убийства. Засовывать человека в нору? Это само по себе преступленье.
Дружелюбный пожал плечами. — Там у них есть понятные правила, которые надо соблюдать. Каждой вещи надлежащее время. Надлежащая цифра на больших часах. Не как здесь, во вне.
— Айе. Добро. Цифры и цифры. — Трясучка лучше бы вообще не спрашивал.
Дружелюбный вряд ли его услышал. — Здесь, во вне, чересчур высокое небо и каждый делает всё что угодно когда ему вздумается и вовсе нет правильных чисел. — Он нахмурился вдаль, навстречу Вестпорту, до сих пор лишь скоплению неразличимых зданий вокруг холодной бухты. — Блядский хаос.

Они добрались до городских стен около полудня, и там уже образовалась длинная очередь ожидавших войти людей. Солдаты стояли у ворот, задавали вопросы, рылись то в сундуке, то в бауле, вполсилы тыкая в повозку древками копий. — Старейшины нервничают с тех пор как пала Борлетта, — сказал Морвеер со своего сиденья. — Они проверяют каждого входящего. Разговор буду вести я. — Трясучка был вполне рад ему позволить, раз уж этот хрен без памяти влюбился в звук своего голоса.
— Как зовут? — спросил стражник с беспредельно усталым взглядом.
— Реевром, — назвался отравитель с ухмылкой до ушей. — Скромный купец из Пуранти. А это мои товарищи.
— Цель приезда в Вестпорт?
— Убийство. — Неприятная тишина. — Надеюсь всех поубивать своей распродажей осприйских вин! Да, вы не ослышались, я надеюсь совершить убийство в вашем городе. — Морвеер захихикал над собственной шуткой и Дэй зашлась смехом вместе с ним.
— Вроде непохоже, что такой нам тут шибко нужен. — Другой стражник кисло уставился на Трясучку.
Морвеер продолжал хихикать. — О, нет нужды беспокоиться на его счёт. Этот мужик практически дебил. Интеллект ребёнка. Всё же он неплох когда надо сдвинуть бочку-другую. Я-то держу его во многом из-за своей чрезмерной чувствительности. Дэй, скажи, какой я?
— Чувствительный, — произнесла девушка.
— У меня слишком много душевного тепла. Всю жизнь было много. Мать умерла, когда я ещё был очень юн, видите, чудесная женщина…
— Да давайте уже! — крикнул кто-то сзади.
Морвеер взялся за холстину, закрывающую зад фургона. — Хотите проверить…
— Я что, выгляжу что хочу, со всей этой половиной Стирии, ползущей через мои чёртовы ворота? Проезжай. — Стражник махнул утомлённой рукой. — Давай, шевелись.
Щёлкнули поводья, повозка вкатилась в город Вестпорт, а Муркатто и Дружелюбный въехали следом. Трясучка прошёл последним, что последнее время стало обычным.
За стеною их моментально сдавили, так же тесно как в битве и ненамного менее устрашающе. Мощёная дорога с голыми деревьями по обочинам поворачивала между высокими зданиями. По ней хлестал через край шаркающий поток людей всех цветов и форм. Бледные мужчины в строгих одеждах, узкоглазые женщины в ярких шелках, чернокожие люди в белых хламидах, солдаты и наёмники в кольчугах и тусклых латах. Слуги, чернорабочие, торговцы, аристократы, богатые и бедные, ухоженные и неряхи, благородные и нищие. Страшенная толпа нищих. Расплывающейся волной накатывались и откатывались назад пешеходы и всадники, лошади, телеги и крытые экипажи, женщины под гнётом причёсок и ещё большим гнётом драгоценностей проезжали мимо в креслах, запряжённых парами потеющих слуг.
До этого Трясучка думал, что это Талинс заполонили всевозможные чудные незнакомцы. В Вестпорте всё оказалось гораздо хуже. Он увидел, как сквозь давку вели вереницу животных с огромными длинными шеями, соединёнными тонкой цепью, в вышине печально раскачивались их крохотные головы. Он крепко зажмурил глаза и потряс головой, но когда открыл их снова, чудовища по прежнему оставались там, их головы мотались над толкающейся толпой, не видящей наверху ничего примечательного. Это место как сон, и вовсе не приятный.
Они свернули в переулок поуже, окружённый лавками и харчевнями. Запахи тыкали его в нос один за другим — рыба, булки, фрукты, масло, пряности и дюжина иных, о которых он не имел понятия — из-за них у него замирало дыхание и сводило желудок. Мальчик на ехавшей мимо телеге извлёк из ниоткуда клетку и сунул прямо в лицо Трясучке, а сидевшая там обезьянка зашипела и плюнула на него, чуть не выбив из седла от изумления. Крики на двадцати различных языках закладывали ему уши. Поверх всего этого, всё громче и громче, плавно разносилось что-то вроде песнопений, непонятных но красивых, от которых встали дыбом волосы на руках.
С одной из сторон площади виднелось сооружение под огромным куполом, шесть высоких башен вырастали из его фасада, шпили на их крышах переливались золотом. Именно оттуда доносилось пение. Сотни голосов, высоких и низких, сплетались в один.
— Это храм. — Муркато задержалась возле него, капюшон по прежнему поднят и из под него виднелась лишь наиболее угрюмая часть её лица.
Сказать по честному, Трясучка её побаивался. Достаточно плохо было уже то, что он наблюдал, как она молотком забила человека насмерть и при этом всем своим видом выказывала удовольствие. Но уже после, когда они торговались, в него заползло ощущение того, что она собирается пырнуть его ножом. Вдобавок эта её рука, которую она не вытаскивает из перчатки. Он не помнил, чтобы раньше его хоть раз напугала женщина, и от этого одновременно стыдился и раздражался. Но он не стал бы отрицать, что помимо перчатки, молотка, и нездорового чувства опасности, ему нравилось на неё смотреть. Очень. И он не был уверен, что опасность не привлекает его чуть сильнее, чем положено здоровому человеку. Всё это вместе складывалось в то, что он, от случая к случаю, ни черта не знал что сказать.
— Храм?
— Там, где южане молятся Богу.
— Богу, хмм? — У Трясучки заломило шею, когда он сощурился на те шпили — выше чем самые высокие деревья в долине, где он родился. Он слышал, что некоторые люди на Юге думали будто на небе живёт человек. Человек, который сделал мир и за всем в нём следил. Подобные представления всегда казалось какими-то безумными, но глядя на это сейчас, Трясучка был не далёк от того, чтобы уверовать самому. — Красивый.
— Примерно сто лет назад, когда гурки завоевали Даву, от них бежало множество южных жителей. Некоторые пересекли море и поселились здесь. И они возвели храмы в благодарность за своё спасение. Вестпорт практически такая же часть Юга, как и часть Стирии. Но он также и часть Союза, с тех пор как Старейшины наконец выбрали сторону, и принесли верховному королю победу над гурками. Это место зовут Перекрёстком Мира. По крайней мере те, кто не зовёт его гнездовьем лжи. Здесь поселились люди прибывшие с Тысячи Островов, из Сульджука и Сиккура, из Тхонда и Старой Империи. Даже северяне.
— Только не эти тупые мудаки.
— Да, их мужчины сильно отстают в развитии. Я слышала, некоторые из них отращивают длинные волосы, как бабы. Но сюда примут любого. — Её перчаточный палец указал на длинную шеренгу людей на уступах на дальнем конце площади. Странное сборище даже для этого города. Молодые и старые, высокие и коротышки, толстые и костлявые, кто-то в странных халатах и тюрбанах, кто-то полураздет и разрисован, у одного на лице кости. Позади некоторых эмблемы со всевозможными буквами, чётками или свисающими погремушками. Они плясали и скакали, вскидывали вверх руки, всматривались в небо, падали на колени, рыдали, хохотали, неистовствовали, пели, орали, причитали — перекрикивая друг друга на множестве языков. Трясучка и не подозревал, что на свете есть так много наречий.
— Кто, чёрт возьми, эти твари? — пробормотал он.
— Святые. Или безумцы, смотря кого ты спросишь. Внизу, в Гуркхуле, ты должен молиться так как велит Пророк. А здесь каждый волен поклоняться как ему вздумается.
— Они молятся?
Муркатто пожала плечами. — Больше похоже, что каждый пытается доказать остальным, что он знает наилучший способ.
Народ останавливался поглазеть на них. Кто-то кивал вместе с их изречениями. Кто-то тряс головой, смеялся и даже кричал в ответ. Кто-то просто скучающе стоял рядом. Один из святых или безумцев, когда Трясучка проезжал мимо, начал выкрикивать ему слова, из которых тот не смог бы извлечть ни капли смысла. Святой встал на колени, вытянул руки, на его шее загремели чётки, неукротимый голос увещевал с мольбой. Трясучка читал в его красных налитых глазах — тот думал, что делает самое важное дело в своей жизни.
— Должно быть здоровское ощущение, — сказал Трясучка.
— Какое?
— Считать, что тебе известны все ответы. — Он отодвинулся от идущей мимо женщины с мужчиной в поводу. Большой, темнокожий мужик в ошейнике из блестящего металла нёс обеими руками мешок, его глаза не отрывались от земли. — Ты видела?
— На Юге большинств людей кому-то принадлежат либо кого-то держат у себя.
— Что за сучий обычай, — прошептал Трясучка. — Я-то думал ты сказала, что это часть Союза.
— А у них в Союзе дорожат своей свободой, не так ли? Здесь нельзя обращать в рабство. — Она кивком указала на других, которых вели в ряд — невзрачных и жалких. — Но если они проездом, никто их не освободит, я тебе ручаюсь.
— В гробу видал я этот Союз. Похоже этим сучарам всегда нужно больше земель. На Севере их сейчас больше, чем когда-либо раньше. С тех пор как снова началась война, они заполонили Уффрис. И за каким же им столько земли? Ты бы видела тот город, что у них уже есть. Это место рядом с ним выглядит убогой деревней.
Она резко окинула его взглядом. — Адуя?
— Он самый.
— Ты там побывал?
— Айе. Я там бил гурков. Получил эту отметину. — И он оттянул рукав, чтобы показать шрам на запястье. Когда он повернулся обратно, её глаза смотрели как-то странно. Можно было в общем-то счесть это уважением. Ему понравилось то что он увидел. Долгое время на него никто не смотрел ни с чем, кроме презрения.
— Ты стоял в тени Башни Делателя? — спросила она.
— Почти весь город стоит в тени этой штуки, в то или иное время дня.
— На что это похоже?
— В ней темнее, чем вне её. По моему опыту, тени так себя и ведут.
— Ха. — Первый раз Трясучка увидел на её лице нечто похожее на улыбку, и подумал, что она ей идёт. — Я всегда твердила, что съезжу туда.
— В Адую? Что же тебя останавливает?
— Шесть человек, которых надо убить.
Трясучка сдул щёки. — А. Это. — По нему пробежала волна беспокойства, и он заново задумался о том, какого же чёрта он сказал да. — Всегда был самым злым своим врагом, — пробормотал он.
— Тогда держись ко мне поближе. — Её улыбка стала шире. — Скоро у тебя появятся и похуже. Мы прибыли.
Не чувствовалось, что они у цели. Узкая улочка, тёмная и пыльная. Разваливающиеся дома прижались друг к другу, подгнившие и облупившиеся ставни, куски облицовки потрескались и поотставали от сырых кирпичей. Он повёл коня вслед за повозкой в угрюмую подворотню, пока Муркатто затворяла за ними скрипящие ворота и задвигала ржавый засов. Трясучка привязал лошадь к гнилой коновязи в покрытом сорняками и попадавшей черепицей дворе.
— Дворец, — пробурчал он, устремляя взор навстречу серому квадрату небес наверху. Все стены вокруг в высохшем лишайнике, на петлях висели полуразвалившиеся ставни. — Когда-то был.
— Я купила его из-за его места расположения, — сказала Муркатто, — не ради отделки.
Они направились в сумрачный зал, пустые проёмы дверей вели в пустые опочивальни. — Полно комнат, — заметил Трясучка.
Дружелюбный кивнул. — Двадцать две.
Их сапоги топали по скрипящей лестнице, пока они поднимались наверх сквозь гнилое нутро здания.
— С чего ты собираешься начать? — спросила Морвеера Муркатто.
— Я уже начал. Представительные письма отосланы. У нас подготовлен внушительный вклад для зачисления на счёт "Валинта и Балка" завтра утром. Настолько внушительный, что гарантрует внимание самого старшего конторщика. Я, со своей ассистенткой и твоим человеком, Дружелюбным, проникнем в банк под видом купца и его помощников. Мы встретимся с — а затем попробуем его убить — Мофисом.
— Так просто?
— Не упустить возможность — как правило ключевой способ решения таких дел, но если подходящий момент не наступит, мне придётся заложить фундамент для более… разветвлённого подхода.
— А с остальными нами что? — спросил Трясучка.
— Наша нанимательница, очевидно, обладает приметным обликом и может быть опознана, тогда как ты, — Морвеер презрительно бросил ему сверху лестницы, — выделяешься как корова среди волков, и будешь также полезен. Ты слишком высок, у тебя слишком много шрамов и твоя одежда намного более сельская, нежели это уместно в банке. Что же касается волос —
— Блюэээ, — произнесла Дэй, тряся головой.
— Что бы это значило?
— В точности то, что прозвучало. Ты просто-напросто крайне, крайне… — Морвеер повращал рукой. — Северный.
Муркатто отомкнула ободранную дверь наверху последнего лестничного пролёта и толкнув, распахнула её. Оттуда сочился грязный дневной свет. Трясучка прошёл вслед за всеми, моргая от солнца.
— Клянусь мёртвыми. — Путаница беспорядочно разбросанных крыш всевозможных форм и углов наклона раскинулась повсюду — красная черепица, серый шифер, белая освинцовка, гниющая солома, облепленные мхом стропила, позеленевшая, испещренная полосками грязи медь, залатаная холстом и старой кожей. Нагромождение покосившихся фронтонов, чердаков, балок, покрытых облупившейся краской и поросших травой, покачивающихся отливов, примотанных цепями изогнутых желобов и провисших бельевых веревок теснилось повсюду и выглядело так, как будто в любой момент может скопом сорваться и рухнуть на улицы.
Бесчисленные дымоходы отрыгивали в небо клубы, создавая марево в котором солнце расплывалось горячим пятном. Тут и там, то высовывалась башня, то над хаосом нависал раздувшийся купол, а то причудливое переплетение голых сучьев, там где деревьям удалось несмотря ни на что протянуть ввысь ветви. Море на расстоянии выглядело серой лужей. Далёкий лес корабельных мачт в гавани покачивался на неспокойной волне.
Сверху казалось, что слышно великий шепот города. Шум работы и игр, людей и зверей, возгласы торгующегося люда, громыхание колёс и звон молотков, обрывки песен и скрежет музыки, отчаяние и радость, всё перемешалось как тушенка в огромном котле.
Трясучка подошёл вплотную к покрытым коркой лишайника перилам, встал рядом с Муркатто, и стал осматриваться. Там, внизу, как вода на дне ущелья, по мощёному проспекту туда-сюда метался народ. А на другой стороне высилось чудовищное сооружение.
Стена — отвесный утёс гладко отшлифованного белёсого камня. Через каждые двадцать шагов вздымались колонны, да такие, что обхватить не хватило бы длины трясучкиных рук, покрытые у верхушек высеченными из камня листьями и ликами. На высоте примерно в два человеческих роста пролегал ряд маленьких окошек, затем, выше, ещё один, над ним ряд окон побольше. Все забраны метллическими решетками. На самом верху, вдоль всего края плоской крыши, выше того места, где сейчас стоял Трясучка, колючками чертополоха торчали чёрные железные шипы ограды.
Морвеер усмехнулся глядя туда. — Дамы, господа и варвары, представляю вам Ветспортское отделение… банковского дома… Валинт и Балк.
Трясучка покачал головой. — Выглядит как крепость.
— Как тюрьма, — прошептал Дружелюбный.
— Как банк, — насмешливо произнёс Морвеер.

Самое надёжное на свете место

Операционный зал Вестпортского отделения "Валинта и Балка" оказался гулкой пещерой из красного порфира и черного мрамора. Он обладал всем мрачным великолепием императорской усыпальницы — необходимый минимум света вползал в малюсенькие окошки под потолком, толстые прутья решеток отбрасывали перечёркнутые тени на сверкающий пол. Ряд громадных мраморных бюстов чопорно глазел с высоты: судя по виду знаменитые финансисты и великие торговцы стирийского прошлого. Грандиозный успех делал из преступников героев. Морвеер гадал, есть ли среди них Сомену Хермон, и мысль о том, что ему опосредовано выплачивает зарплату сам знаменитый купец, побудила его самодовольную ухмылку расшириться ещё самую малость.
Шестьдесят или больше конторщиков занимали одинаковые столы, нагруженные одинаковыми стопками бумаг, перед каждым — огромная, переплетёная кожей счетная книга. Все виды людей, всех цветов кожи, многие носили тюбетейки, чалмы или характерные прически тех или иных кантийских сект. Все здешние предубеждения были в пользу лишь тех, кто быстрее мог прокрутить деньги. Перья стучали о чернильницы, их кончики царапали по плотной бумаге, скрипели переворачиваемые страницы. Купцы стояли и торговались сгрудившись в кучки и переговариваясь вполголоса. Ни у кого не было видно ни единой наличной монеты. Здешнее богатство состояло из слов, мыслей, слухов и лжи, слишком ценных для того, чтобы быть запечатлёнными в безвкусном золоте или простецком серебре.
Обстановка предписывала проявлять благоговение, восхищаться, пугаться, но Морвеер не был пугливым человеком. Он прекрасно сюда вписался, как запросто вписывался везде и всюду. Он чванливо прошёлся мимо длинной очереди хорошо одетых просителей с видом напускной самоудовлетворённости, всегда сопутствующей богатству на скорую руку. Дружелюбный тяжело плёлся по пятам, прижимая к себе несгораемый ящик и позади, неслышно, скромно шла Дэй.
Морвеер щёлкнул пальцами ближайшему клерку. — У меня встреча с… — Он для важности сверился с письмом. — С неким Мофисом. На предмет крупного вклада.
— Разумеется. Будьте добры подождать одно мгновение.
— Одно, и не больше. Время — деньги.
Морвеер незаметно изучал прянятые меры безопасности. Было бы преуменьшением назвать их обескураживающими. Он сосчитал двенадцать вооруженных людей, расставленных по залу в такой же полной выкладке, как у телохранителей короля Союза. За высившимися двойными дверями расположилась ещё одна дюжина.
— Всё равно, что крепость, — проворчала Дэй себе под нос.
— Только решительно лучше охраняемая, — вставил Морвеер.
— Сколько мы тут пробудем?
— А что?
— Хочу есть.
— Уже? Помилосердствуй! Муки голода не начнутся, пока… Погоди.
Высокий мужчина вышел из-под арки, сухолицый, с торчащим клювом и истончавшимися седыми волосами, наряженный в тёмное платье с тяжёлым меховым воротником.
— Мофис, — шепнул Морвеер, исходя из обстоятельного описания Муркатто. — Нас примут.
Он шёл позади молодого человека, кудрявого обладателя приятной улыбки, одетого далеко не столь богато. Весьма невзрачного — его внешность прекрасно подошла бы отравителю. И всё же Мофис, хоть по идее и глава банка, семенил за тем сложив руки, как будто был среди них младшим. Морвеер придвинулся поближе, навострив уши.
— Мастер Сульфур, я надеюсь вы проинформируете наших хозяев, о том, что всё идёт строго по плану. — У Мофиса в голосе, похоже, скользила тончайшая нотка паники. — Целиком и полностью.
— Разумеется, — отвечал тот, кого назвали Сульфур, отмахиваясь рукой. — Хотя я крайне редко сталкивался с тем, что нашим хозяевам нужны сведения о положении дел. Они зрят. Если всё идёт строго по плану, то, уверен, они уже довольны. Если же нет, ну… — Он широко улыбнулся Мофису, а затем и Морвееру и отравитель отметил, что у того разноцветные глаза — один голубой, другой зеленый. — Доброго дня. — И молодой человек зашагал прочь, вскоре затерявшись в толпе.
— Могу чем-то помочь? — проскрежетал Мофис. Он выглядел так, будто ни разу в жизни не смеялся и сейчас у него не было времени этим заняться.
— Искренне надеюсь, что можете. Меня зовут Реевром, купец из Пуранти. — Морвеер внутренне хихикнул над собственной шуткой, как всегда, когда переиначивал своё имя. Однако лицо отравителя не показало ничего кроме самого тёплого добродушия, когда он протянул руку.
— Реевром. Наслышан о вашем доме. Познакомится с вами — большая честь. — Мофис презрел её пожать и сохранил между ними тщательно выверенную безопасную дистанцию. Человек несомненно предусмотрительный. Что ж, тем лучше для него самого. Малюсенький шип внизу массивного кольца на среднем пальце Морвеера обмазан скорпионьим ядом в растворе барсовых цветов. Банкир счастливо просидел бы всю их встречу, а потом рухнул бы замертво в течение часа
— Это моя племянница, — продолжил Морвеер, нисколько не расстроенный провалом первой попытки. — Мне доверили ответственность сопровождать её на первое знакомство с потенциальным поклонником — Дэй подняла ресницы с застенчивостью, сыгранной вне всякой критики. — А это мой коллега. — Он посмотрел в сторону Дружелюбного, и тот хмуро глянул в ответ. — Я оказываю ему слишком большую честь. Мой телохранитель, Мастер Прекрасный. Он не обучен произносить речи, но зато когда доходит до хранения тела, то он… говоря по правде, с трудом на что-то годится. Всё же, я обещал его старушке маме, что приму под своё…
— Вы пришли сюда из деловых соображений? — прогудел Мофис.
Морвеер поклонился. — Крупный вклад.
— К сожалению вашим спутникам придётся остаться, но если бы вы проследовали за мной, мы, конечно, были бы счастливы принять ваш вклад и подготовить расписку.
— Разве моя племянница…
— Вы должны понять, что в целях безопасности мы не можем позволить никаких исключений. Вашей племяннице будет здесь очень хорошо и удобно.
— Конечно, конечно, тебе будет удобно, моя дорогая. Мастер Прекрасный! Сберегательный ящик!
Дружелюбный подал металлический чемоданчик очкастому служащему, заставив того пошатнуться под его весом. — Ждите здесь, и не шалите! — Морвеер тяжко вздохнул, проходя за Мофисом в глубины здания, будто бы испытвал неодолимые трудности с обеспечением толковой помощью. — Мои деньги будут здесь в сохранности?
— Стены банка не менее двадцати футов толщиной. У нас только один выход, в течение дня охраняемый дюжиной хорошо вооруженных людей. На ночь он запечатывается тремя замками, сделанными тремя разными кузнецами, ключи хранятся у сотрудников порознь. Два отряда охраны постоянно патрулируют банк с внешней стороны до утра. И даже внутри самый остроглазый и толковый из стражи продолжает вести наблюдение. — Мофис указал на скучающего мужчину в камзоле из дублёной кожи, сидящего за столиком сбоку от прохода в зал.
— Его запирают внутри?
— На всю ночь.
Морвеер подвигал губами, ощущая неудобство. — Самые всесторонние меры.
Он вытащил носовой платок и изобразил, что в него изящно кашляет. Шёлк пропитан горчичным корнем, одним из широкого диапазона агентов, к которым он так долго развивал в себе иммунитет. Нужно остаться вне наблюдения лишь несколько мгновений, и тогда он сможет прижать его к лицу Мофиса. Слабый вдох, и человек закашляется до крови и моментальной смерти. Но между ними плёлся конторщик с несгораемым ящиком, и осуществить это не представлялось ни малейшей возможности. Морвеер был вынужден убрать смертоносную тряпицу поглубже, после чего сузил глаза, когда они свернули в длинный коридор, украшенный громадными полотнами. Свет вливался сверху, с самой крыши, высоко над головой, преломляясь сотней тысяч ромбов оконных стекол.
— Полог из окон! — Морвеер запрокинув голову медленно поворачивался кругом. — Настоящее чудо архитектуры!
— Это здание построили целиком по современному проекту. Поверьте, ваши деньги нигде не сберегут надёжнее, чем здесь.
— А в глубинах разрушенного Аулкуса? — пошутил Морвеер, когда заметил слева от них чрезмерное впечатление художника этим древним городом.
— Даже там.
— И, представляю, насколько больший процент за срочное снятие со счёта пришлось бы там переплачивать! Ха-ха. Ха-ха.
— Именно так. — Банкир не выказал и намёка на улыбку. — Дверь в наше хранилище толщиной в фут, сделана в Союзе из прочной стали. Не будет преувеличением заявить, что это самое надёжное место на Земном Круге. Сюда.
Морвеера ввели в обширные покои, обитые угнетающе тёмной древесиной, напыщенные, но всё равно неуютные, подавляемые столом величиной с дом небогатого крестьянина. Над гигантским камином вывешена безрадостная картина маслом: коренастый лысый человек сердито смотрел вниз, будто подозревал, что Морвеер не замышлял ничего хорошего. Какой-то Союзный чиновник из занесённого пылью прошлого. Может Цоллер или там, Бьяловельд.
Мофис занял высокое жёсткое сиденье и Морвеер усаживался в другое напротив, в то время как служащий поднял крышку ящика и начал пересчитывать деньги, ловко используя монетоприёмник. Мофис смотрел, практически не мигая. Ни на каком этапе он не дотрагивался собственноручно ни до монет ни до ящика. Осторожный человек. Мерзко, взбешивающе осторожный. Его неторопливый взгляд скользнул по столу.
— Вина?
Морвеер удивленно поднял брови на искривлённые окошком высокого шкафа стеклянные фужеры. — Спасибо, нет. Я от него сразу пьянею, и, между нами, частенько плохо себя веду. В конце концов я решил совсем бросить пить и заняться продажей спиртного другим. Эта жидкость… отрава. — И он одарил банкира улыбкой. — Но пусть это не останавливает вас. — Он потихоньку просунул руку в потаённый кармашек жилета, туда где его ждал фиал с нектаром звездчатки. Немного усилий, чтобы суметь отвлечь внимание и ввести пару капель в стакан Мофиса, пока он…
— Я тоже его не приемлю.
— А. — Морвеер выпустил фиал и вместо этого взялся за документ из внутреннего кармана, будто бы изначально собирался его достать. Он распечатал его и сделал вид, что на нём сосредоточился, тогда как его глаза обшаривали кабинет. — По моим подсчётам там пять тысяч… — Отравитель изучил накладной замок на двери — конструкцию, манеру исполнения и рамку с которой тот соединялся. — Двести… — Плитка, которой выложен пол, обшивка стен, лепнина потолка, кожа мофисского кресла, угли затушенного камина. — Двенадцать серебренников. — Ничто не выглядело подающим надежды.
Мофис не отреагировал на эту сумму. Целые состояния и разменная монета — для него всё едино. Он открыл массивную обложку огромной счетной книги на своём столе. Лизнул палец и споро пробежался по страницам, шелестя бумагой. Морвеер ощутил, как при виде этого радостное тепло разлилось от его желудка ко всем уголкам тела, и лишь усилием воли подавил в себе триумфальный возглас. — Доход от последней поездки в Сипани. Вина из Осприи всегда прибыльный товар, даже в наше неопределённое время. Счастлив заявить, что не каждый обладает нашей с вами выдержкой, мастер Мофис!
— Разумеется. — Банкир снова лизнул палец, переворачивая несколько последних листов.
— Пять тысяч двести одинадцать серебренников, — объявил служащий.
Мофис стрельнул глазами. — Не откажетесь ли объясниться?
— Я? — С фальшивым смешком отмахнулся от него Морвеер. — Этот чёртов Прекрасный, будь он неладен, ничего не может правильно сосчитать! Как так можно — у него вообще нет никакого чутья на цифры!
Острие пера Мофиса зацарапало в счёной книге, служащий заспешил и маханул кляксу в своей записи, пока его начальник скрупулёзно, выверенно, бесчувственно выписывал расписку. Служащий поднёс её Морвееру вместе с пустым сберегательным ящиком.
— Расписка о внеснии полной суммы именем Банковского дома Валинт и Балк, — сказал Мофис. — Принимается всеми уважаемыми торговыми учреждениями Стирии.
— Я должен что-то подписать? — в надежде спросил Морвеер, смыкая пальцы на пере во внутреннем кармане. Второе предназначение этой штуки — высокоэффективная духовая трубка, потайная игла содержит смертельную дозу…
— Нет.
— Очень хорошо. — Морвеер улыбнулся, складывая бумагу, и засовывая её внутрь, осторожно, чтобы не порезать убийственно острым лезвием скальпеля. — Лучше золота, и намного, намного легче. Ну а теперь мне пора идти. Получил непередаваемое удовольствие. — И он снова протянул руку, блестя отравленным кольцом. Попытка не пытка.
Мофис не сдвинулся с кресла. — Взаимно.

Злейшие друзья

Это было любимое заведение Бенны во всём Вестпорте. Пока они находились в городе, он таскал её сюда дважды в неделю. Святилище зеркал и шлифованного стекла, ошкуренного дерева и блестящего мрамора. Храм бога мужской красоты. Верховный жрец — маленький, юркий цирюльник в тяжёлом вышитом фартуке — стоял точно напротив них, в центре зала, задрав подбородок до потолка, как будто знал, что они войдут в этот самый миг.
— Мадам! Наслаждение видеть вас снова! — Он сморгнул. — Ваш муж не с вами?
— Мой брат. — Монза сглотнула. — И, нет, он… не придёт. Вам предстоит задача покруче, вызов всему вашему…
Трясучка шагнул через порог, тараща по стороным полные страха глаза, как овца в загоне для стрижки. Она открыла рот, но брадобрей успел перебить: — Да, я понял в чём трудность. — Он живо обошёл Трясучку, пока тот насупленно смотрел на него. — Ох, ну как же ты так. Всё снять?
— Что?
— Снять всё, — сказала Монза, беря брадобрея за локоть и кладя ему на ладонь четверть серебренника. — Всё же будьте понежнее. Сомневаюсь, что он привык к таким процедурам, вдруг напугается — До неё дошло, что она говорит о северянине, как о каком-то жеребце. И может быть оказавает ему этим чересчур много чести.
— Конечно. — Цирюльник повернулся и резко втянул воздух. Трясучка уже снял с себя новую рубашку, и, стоя бледной фигурой на фоне дверного проёма, расстёгивал пояс.
— Он имел в виду твои волосы, балда, — сказала Монза, — а не одежду.
— Ух. Подумал — чудно конечно, ну ладно, выкрутасы южан… — Монза глядела, как он застенчиво застёгивает рубашку обратно. У него был длинный шрам — от плеча и через всю грудь, розовый и кривой. Она могла бы решить, что шрам уродлив, если б чуть раньше не сменила своё мнение по поводу шрамов и некоторых других вещей.
Трясучка опустился в кресло. — Эти волосы я носил всю жизнь.
— Значит давно пора освободить тебя от их удушающих объятий. Пожалуйста, голову вперёд. — Брадобрей явил на свет ножницы, потрясая ими. Трясучка быстрей бросился прочь со своего сиденья.
— Думаешь, я позволю мужику, которого никогда не видел, подносить к моему лицу лезвие?
— Вынужден возразить! У меня стригутся благороднейшие мужи Вестпорта!
— Ты, — Монза поймала плечо цирюльника, когда тот пытался отступить, и подтолкнула его вперёд. — Заткнись и режь волосы. — Она запихала ещё одну четверь в карман его фартука и пристально взглянула на Трясучку. — Ты. Заткнись и сядь спокойно.
Он робко вернулся в кресло и так крепко вцепился в его подлокотники, что на тыльной стороне его ладоней проступили сухожилия. — Я за тобой слежу, — прорычал он. Цирюльник испустил долгий вздох, и сморщив губы принялся за работу.
Монза бродила по комнате, пока позади неё щёлкали ножницы. Она прошлась вдоль полки, с отсутствующим видом повытаскивала затычки из разноцветных флакончиков, принюхиваясь к ароматическим маслам внутри. Уловила свой отблеск в зеркале. По прежнему суровое лицо. Ещё тоньше, острее и чётче, чем было раньше. Глаза запали от ноющей боли в верхней части ног и от ноющей жажды шелухи, которая прогонит боль.
Этим утром ты особенно прекрасна, Монза…
Навязчивое стремление покурить застряло, как кость в горле. Привычка росла и просыпалась в ней с каждым днём всё раньше. Всё больше времени она страдала от ран, тошноты и судорог, считая минуты, когда сможет побыть вместе с трубкой и снова погрузиться в мягкое, тёплое ничто. При мысли об этом защипало кончики пальцев, язык алчно заметался по пересохшем нёбу.
— Всегда, всегда носил их длинными. — Она повернулась обратно в зал. Трясучка морщился как жертва пытки, пока клочки срезанных волос падали и громоздились на струганых досках под креслом. Некоторые люди замолкают, когда им нервозно. Некоторые порят чушь. Кажется Трясучка принадлежал к последнему лагерю. — Представь, у моего брата были длинные волосы и я тоже решил отрастить такие же. Постоянно пытался ему подражать. Сравнивал себя с ним. Младшие братья, ну, ты знаешь… А твой брат каким был?
Она почувстовала, как задёргалась щека, вспоминая улыбающееся лицо Бенны в зеркале, и своё, позади него. — Он был хорошим человеком. Все его любили.
— И мой брат был хорошим человеком. Намного лучше меня. По крайней мере отец так думал. Никогда не упускал случая напомнить мне об этом… Я, в смысле, просто о том, что в длинных волосах нет ничего страшного, там откуда я родом. Вообще-то, на войне людям отрезают иные вещи, нежели волосы. Чёрный Доу любил надо мной ржать, потому что всегда не задумываясь очекрыживал свои, чтоб не мешались во время драки. Но он-то, Чёрный Доу, всё на свете ценил на вес говна. Суровая речь. Твёрдый мужик. Только один человек был твёрже, сам Девять Смертей. Я считаю -
— Для того кто плохо говорит по нашему, ты слишком любишь болтать, не так ли? Знаешь, что я думаю?
— Что?
— Люди много говорят, когда им нечего сказать.
Трясучка тяжко вздохнул. — Просто стараюсь, чтобы завтра было чуточку лучше, чем сегодня, вот и всё. Я один из этих… у тебя припасено для этого словечко, не так ли?
— Идиотов?
Он скосил на неё глаза. — Я имел в виду другое слово.
— Оптимистов.
— Вот это оно. Я оптимист.
— И как, помогает?
— Не особо, но я не теряю надежды.
— Таковы оптимисты. Вас, тварей, ничто ничему не учит. — Она наблюдала как лицо Трясучки проступало освобождаясь от спутанных клоков немытой шевелюры. Твёрдокостное, остроносое, с рубцом шрама на одной из бровей. Приятное лицо, насколько её это могло волновать. Она вдруг осознала, что её это волнует больше, чем она предполагала. — Ты был солдатом? Как их называют, наверху, на Севере… карлом?
— Раз уж на то пошло, я был Названным, — и в его голосе ей послышалась гордость.
— Молодец. Так ты возглавлял отряд?
— Были те, кто меня слушался. У меня был прославленный отец, и брат тоже. Может, что-то от них досталось и мне.
— Так зачем ты всё бросил? За каким приехал сюда, чтобы стать никем?
Он смотрел на её отражение в зеркале, пока ножницы щёлкали вокруг его лица.
— Морвеер сказал, ты сама была солдатом. И пользовалась славой.
— Не такой уж и славой. — Это только половина лжи. Вернее было сказать — дурной славой.
— Необычное занятие для женщины, там откуда я родом.
Она пожала плечами. — Полегче, чем крестьянский труд.
— И ты знаешь, что такое война, правильно?
— Да.
— Скажу даже, что ты повидала несколько битв. Ты видела убитых людей.
— Да.
— Тогда ты видела что там происходит. Походы, ожидания, болезни. Как одни люди насиловали, грабили, калечили, сжигали других, тех, кто ничем такого не заслужил.
Монза подумала о своём поле, горевшем много лет назад. — Если тебе есть что сказать, можешь говорить прямо.
— Та кровь порождает ещё большую кровь. Те единожды сведённые счёты открывают другие. Тот кисло-тухлый вкус войны нравиться только полупсихам, и со временем становится лишь противней. — Она не отрицала. — Теперь ты понимаешь, почему я должен от этого избавиться. Что-нибудь вырастить. Что-нибудь такое, чем можно гордиться, взамен разрушений. Стать… хорошим, я бы сказал.
Скрип, щёлк. Волосы, комкаясь, валились на пол. — Хорошим, хмм?
— Вот именно.
— Итак, ты сам насмотрелся на мёртвых?
— Повидал своё.
— Ты видел сразу много их? — спросила она. — Сваленных в кучу после прихода чумы, раскиданных порознь после битвы?
— Айе, видел и такое.
— Ты не замечал, над некоторыми трупами не было чего-то, вроде сияния? Или сладкого запаха роз весенним утром?
Трясучка помрачнел. — Нет.
— Хорошие и плохие люди, стало быть — все выглядят одинаково, нет? Про себя скажу точно — по мне они таковы всегда. — Пришёл его черёд замолчать. — Если ты добрый, и стараешься каждый день думать как поступить правильно, и делаешь полезные вещи, которыми гордишься, чтобы могли прийти подонки и сжечь их в одно мгновение, а ты деликатно и вежливо говоришь спасибо, всякий раз когда они выбивают из тебя кишки, что, думаешь, когда сдохнешь и тебя втопчут в грязь, ты превратишься в золото?
— Что?
— Или ты превратишься в сраное говно как все остальные?
Он медленно кивнул. — Ты превратишься в говно, согласен. Но вдруг у тебя получиться оставить после себя что-нибудь хорошее.
Она обрушила на него выхолощенную усмешку. — Что мы оставляем после себя, кроме слов и дел — не доделанных, не досказанных, на завершённых? Пустую одежду, пустые дома, пустое пространство в тех, кто нас знал? Ошибки, что никогда не исправить и надежду, что сгнила и истлела?
— Может ту надежду, что сбылась. Добрые слова. Радостные воспоминания — думаю так.
— И все те улыбки покойников, что бережно хранятся в твоём сердце, согревали тебя теплом, когда я тебя нашла, а? Приятны ли они были на вкус, когда ты голодал? Они хотя бы помогли тебе улыбнуться, когда ты был в отчаянии?
Трясучка чпокнул губами. — Чёрт, ты прямо как луч солнца. Может всё же они дарили мне добро.
— Больше, чем набитый серебром карман?
Он моргал глядя на неё, а потом отвернувшись. — Может и нет, но я считаю, что всё равно лучше буду думать по моему, так как раньше.
— Ха. Доброго тебе счастья, добрый человек. — Она встряхнула головой, как будто в жизни не слыхивала такой глупости. Дайте мне в друзья одних злодеев, писал Вертурио. Их я понимаю. Последнее шустрое щёлканье ножниц, и цирюльник отошёл в сторону, промокнув рукавом вспотевшую бровь. — А мы закончили.
Трясучка уставился в зеркало. — Я выгляжу другим.
— Сир выглядит как стирийский аристократ.
Монза фыркнула, — Полюбому, не слишком похож на северного нищеброда.
— Может и так. — Трясучка выглядел не слишком похожим на счастивого человека. — Мне кажется тот, вон там, выглядит лучше меня. Умнее меня. — Он провёл рукой по коротким тёмным волосам, хмурясь своему отражению. — Всё же не думаю, что доверился бы этой сволочи.
— И под занавес… — Брадобрей наклонился вперёд, держа бутылку цветного хрусталя, и брызнул тонким облачком духов над головой Трясучки. Северянин вскочил как кот на раскалённых углях. — Чё за хуйня? — рявкнул он и сжимая громадные кулаки, оттолкнул цирюльника на другой конец комнаты. Тот, вскрикнув, чуть не упал.
Монза разразилась хохотом. — С виду, может и стирийский вельможа. — Она вытящила пару дополнительных четвертаков и засунула их в распахнутый карман цирюльникова фартука. — Только вот воспитание покамест запаздывает.

Уже темнело, когда они вернулись обратно в ветхий особняк. Монза в натянутом капюшоне и Трясучка, гордо вышагивающий рядом, в своей новой куртке. Холодный дождь лил на разрушенный дворик, на втором этаже горел единственный светильник. Она хмуро посмотрела туда, а затем на Трясучку, левой рукой нашарила рукоятку ножа за поясом сзади. Лучше быть готовой к любому повороту. Наверху скрипящей лестницы обшарпанная дверь была приоткрыта, изливая на доски свет. Она шагнула к двери и токнула её сапогом.
На той стороне пара горящих поленьев в закопчёном камине с трудом согревала комнату. Дружелюбный стоял у дальнего окна, засмотревшись на банк сквозь ставни. Морвеер расстелил на шатком старом столе какие-то листы бумаги, оставляя следы перепачканной чернилами рукой. Дэй сидела, скрестив ноги, на столешнице и чистила кинжалом апельсин. — Определённо, так лучше, — проворчала она, бросив взгляд на Трясучку.
— О, я вынужден согласиться, — заулыбался Морвеер, — Этим утром из дома ушел придурок — грязный, длинноволосый. Чистый, короткостриженый придурок вернулся. Однозначно — магия.
Монза разжала руку на рукояти, пока Трясучка злобно бормотал что-то по северному. — Раз ты не каркаешь себе хвалу, думаю, что работа не выполнена.
— Мофис — наиосторожнейший и защищённейший тип. Днём банк чересур серьёзно охраняется.
— Значит, по дороге в банк.
— Он уезжает в бронированной карете, с дюжиной охранников впридачу. Перехватывать их было бы слишком рискованно.
Трясучка бросил очередное полено в огонь и протянул к нему руки. — У него дома?
— Пфа, — усмехнулся Морвеер. — Мы за ним туда проследовали. Он живёт на острове-крепости в заливе, там где апартаменты лишь немногих городских советников. Народ там неприветливый. Нам не придумать способа проникнуть в дом, даже если мы вычислим, который из них его. Вдобавок, сколько там может быть охранников, слуг, домочадцев? Неизвестно. Я категорически отвергаю построение работы такой сложности на догадках. На что я никогда не полагаюсь, Дэй?
— На случай.
— Правильно. Мне нужна определённость, Муркатто. За этим ты ко мне и пришла. Меня наняли, чтобы определённый человек определённо скончался, а не для кровавой резни, которая поможет мишени ускользнуть воспользовавшись хаосом. Мы сейчас не в Каприле…
— Я знаю где мы, Морвеер. Какой тогда у тебя план?
— Я собрал необходимые данные и устроил веские предпосылки для достижения желаемого эффекта. Мне нужно лишь попасть в банк в ночное время суток.
— И как ты планируешь это сделать?
— Как я планирую это сделать, Дэй?
— Путём неукоснительного применения наблюдений, логики и системного подхода.
Морвеер снова расцвёл своей самодовольной улыбочкой. — Совершенно верно.
Монза глянула в сторону Бенны. Правда Бенна был мёртв, и на его месте стоял Трясучка. Северянин поднял брови, протяжно выдохнул и отвернулся к огню. Дайте мне в друзья только злодеев, писал Вертурио. Но пора бы и провести предел.

Две двойки

Кости выпали двумя двойками. Два раза по два будет четыре. Два плюс два будет четыре. Прибавляй кости или перемножай, результат одинаков. От этой мысли Дружелюбный почувствовал себя беспомощным. Беспомощным, но умиротворённым. Все эти люди стараются, чтобы у них что-то вышло, но чтобы они не делали, всё сведётся к одному и тому же. Кости полны уроков. Если ты знаешь, как их читать.
Их группа образовала две двойки. Морвеер и Дэй были одной парой. Учитель и ученица. Они присоединились вместе, держались вместе и вместе смеялись над всеми остальными. Но теперь Дружелюбный видел, что Муркатто и Трясучка создавали собственную пару. Они друг за другом подкрались к перилам, чёрные очертания напротив мутного ночного неба вглядывались в сторону банка, необъятной глыбы сгустившейся тьмы. Он часто замечал, что образовывать пары заложено в человеческой природе. В природе каждого. Кроме него. Его оставили одного, позабыли. Может судьи сказали правду, и с ним впрямь было что-то не так.
Саджаам выбрал его себе в пару в Безопасности, но Дружелюбный себя не обманывал. Саджаам выбрал его за то что он был полезным. Потому что его боялись. Боялись, как темноты. Но Саджаам и не притворялся, что всё иначе. Единственный честный человек из всех, кого знал Дружелюбный, и меж ними было честное соглашение. Которое сработало так здорово, что Саджаам накопил достаточно денег чтобы купить себе свободу у судей. А так как он был честным человеком, то не забыл Дружелюбного, когда вышел. Он вернулся и купил свободу и ему.
Вне тюремных стен, там где не соблюдали правил, дела пошли иначе. У Саджаама нашлись другие занятия, а Дружелюбный снова остался один. Хотя он не переживал. Он к такому привык и с ним за компанию были кости. Так он попал сюда, глухой зимой, во тьму на крыше в Вестпорте. Вместе с теми двумя парочками бесчестных людей.
Разделённая на две двойки, прошла стража, вчетвером, и две группы по четыре бесконечно ходили друг за другом всю ночь вокруг банка. Пошёл дождь, вниз капал полузамёрзший мокрый снег. Но они по прежнему ходили следом — кружили, кружили и кружили в темноте. Один из отрядов протопал сейчас вдоль улицы под ними, хорошо вооружённый, с алебардами на плечах.
— Вот они, проходят снова, — сказал Трясучка.
— Вижу, — ухмыльнулся Морвеер. — Начинай считать.
Тонкий гортанный шёпот Дэй доносился сквозь ночь. — Один… два… три… четыре… пять… — Дружелюбный смотрел, открыв рот, как шевелятся её губы, оцепенелая рука забыла про кости. Его губы беззвучно двигались вместе с ней. — Двадцать два… двадцать три… двадцать четыре…
— Как залезть на крышу? — мурлыкал Морвеер — Как залезть на крышу?
— Верёвка и крюк? — спросила Муркатто.
— Слишком медленно, слишком шумно, слишком ненадёжно. Всё это время верёвка будет оставаться на виду, даже если предположить, что мы крепко зацепим крюк. Нет. Нам нужен способ, не допускающий случайностей.
Дружелюбному хотелось чтобы они заткнулись, и он мог бы без помех слушать отсчёт Дэй. От того, что он её слушал, его хуй болезненно затвердел. — Сто двенадцать… сто тринадцать… — Он позволил глазам закрыться, откинул голову к стене и водил вперёд-назад пальцем. — Сто восемьдесят два… сто восемьдесят три…
— Никто не сможет вскарабкаться туда незаметно, — вмешался голос Муркатто. — Никто. Слишком гладко, слишком отвесно. И не забудьте про шипы.
— Полностью согласен.
— Значит поднимаемся изнутри банка.
— Невозможно. Слишком много глаз. Только вверх по стенам, а затем внутрь через большие окна на крыше. По крайней мере на улице в столь тёмное время никого нет. Хоть что-то в нашу пользу.
— Как насчёт других сторон здания?
— Северная сторона значительно оживлённее и лучше освещена. На восточной — главный вход с дополнительным расчётом из четырёх стражников, всю ночь на часах. Южная идентична этой, но там у нас нет преимущества доступа к прилегающей крыше. Нет. Эта стена наш единственный выбор.
Дружелюбный увидел ниже по улице тусклый отсвет факела. Следующий патруль, два раза по два стражника, два плюс два стражника, четыре стражника неуклонно бредут вокруг банка.
— У них хватает сил на всю ночь?
— Есть ещё два расчёта по четыре, им на смену. Они несут вахту непрерывно, до самого утра.
— Двести девяность один… двести девяносто два… и вот пошла следующая партия. — Дэй щёлкнула языком. — Три сотни, плюс-минус.
— Три сотни, — шипел Морвеер, и Дружелюбный видел в темноте его качавшуюся голову. — Не хватит времени.
— Тогда как? — обратилась к нему Монза.
Дружелюбный снова взметнул кости, чувствуя как их знакомые грани жмутся к его ладони. Для него едва ли важно, как они заберутся в банк, и смогут ли вообще это сделать. Он надеялся в основном на то, что Дэй опять начнёт считать.
— Должен же быть способ… должен же быть…
— Я смогу. — Все огляделись. Трясучка сидел на перилах, покачивая белыми руками.
— Ты? — хихикнул Морвеер. — Как?
Дружелюбный мог различить во тьме только оскал усмешки северянина.
— Магия.

Планы и случайности

Стража шаркала вниз по улице. Их было четверо — нагрудники, стальные шлемы, острия алебард отражали свет качающихся факелов. Трясучка глубже вжался в дверной проём, когда они поргрохотали мимо, выждал волнительный миг, затем бросился через улицу в тень у выбранной им колонны. Он начал считать. Три сотни или как-то так, чтобы залезть на верхушку, а оттуда на крышу. Северянин огляделся. Кажется, он мудак ещё тот. Какого чёрта он сказал тогда да? Просто чтобы стереть улыбку с лица придурка Морвеера, и показать Муркатто, что он стоит тех денег?
— Всегда был своим злейшим врагом, — прошептал он. Повернуть обратно не позволила его гордость. А ещё ужасная слабость к утончённо выглядевшим женщинам. Кто бы об этом подумал?
"Злейшим, блядь, врагом." — Он изготовился залезть на основание колонны.
— Где-то здесь.
— Где, болван?
Трясучка замер, верёвка свисала из рук. Теперь шаги, звон доспехов.
Сучьи стражники возвращались. Они никогда так не делали пятьдесят раз обходя вокруг этого места. Со всей своей галиматьёй про науку, проклятый отравитель в итоге показал жопу, а Трясучка остался болтать по ветру яйцами. Он глубже вжался в тень, ощущая как большой арбалет на спине царапает камень. Как он собирается это объяснять? Просто вечерняя прогулка, ну знаете, весь в чёрном, выгуливаю старенький лук.
Если арбалет выстрелит, его увидят, погонятся и скорее всего чем-то проткнут. И опять же, они будут знать, что кто-то пытался пролезть в банк и это будет концом всего предприятия. А вот если он останется, то тогда выйдет более или менее… та же самая разница — и это если закрыть глаза на более высокую вероятность протыкания.
Голоса приближались.
— Не может быть далеко, мы же как проклятые ходим кругами…
Должно быть один из них что-то потерял. Трясучка уже не в первый раз проклинал своё дерьмовое везение. Убегать поздно. Он сжал в кулаке рукоять ножа. Топали шаги, прямо за той стороной колонны. Зачем он взял её серебро? Видимо повернуть обратно также не позволила его ужасная слабость к деньгам. Он стиснул зубы, ожидая…
— Пожалуйста! — Голос Муркатто. Она вышла с той стороны улицы, откинув капюшон и шелестя длинным плащом. Походу впервые Трясучка видел её без меча. — Мне так, так неловко вас беспокоить. Я просто пыталась добраться домой, но так вышло, что, кажется, я окончательно заблудилась.
Один из стражников шагнул за колонну, повернувшись спиной к Трясучке, а за ним и второй. Они стояли не более чем на расстоянии вытянутой руки между ним и женщиной. Он запросто мог дотянуться и потрогать спинные латы их доспехов.
— Где вы остановились?
— Вместе с друзьями, возле фонтана на улице Лорда Сабельди, но я в городе новенькая, и, — она хохотнула от безнадёжности, — я совсем запуталась.
Один из стражей сдвинул шлем назад. — Это точно. Другой конец города.
— Клянусь, я часами бродила по городу. — Она начала отступать, потихоньку уводя мужчин за собой. Появился ещё один охранник, и ещё. Теперь все четверо стояли повернув спины к Трясучке. Он задержал дыхание, сердце так громко стучало, что только чудом никто из них его не услышал. — Если бы один из вас, господа, смог указать мне правильную дорогу я была бы так благодарна. Знаю, я глупышка.
— Нет, нет. Вестпорт может сбить с толку.
— Особенно ночью.
— Я сам здесь теряюсь, время от времени. — Мужчины заржали, и Монза засмеялась вместе с ними, продолжая их отводить. На миг её глаза поймали взгляд Трясучки, и они смотрели друг на друга, а затем она скрылась, обогнув следующую колонну, и стражники за нею, и их бойкая болтовня унеслась вслед. Он прикрыл глаза, и медленно выдохнул. Хорошо хоть со своей слабостью к женщинам он был не одинок.
Он запрыгнул наверх квадратного основания колонны, захлестнул верёвку вокруг неё, и под своей поясницей, сцепляя, чтобы получилась петля. Без понятия до скольких уже надо бы досчитать, зная только, что должен быстро туда забраться. Он начал подниматься, обхватывая камень коленями и краями подошв, сдвинул верёвочную петлю повыше, затем крепко затянул, подтягивая ноги и снова ими упёрся.
Этой уловке его научил брат, когда он был пацаном. С её помощью он взбирался на самые высокие деревья долины и воровал оттуда яйца. Он помнил как они вместе смеялись, когда Трясучка падал невысоко от земли. Теперь с её помощью он убивает людей, и если упадёт, то умрёт сам. Мягко говоря, жизнь повернулась не совсем так, как он надеялся.
Всё же он быстро и плавно продвигался вверх. Всё равно что лезть на дерево, только в конце не будет птичьих яиц, и меньше шансов поймать занозы из коры на собственные. Тем не менее, тяжело. Он вымок потом с начала подъёма, и сложнейшая часть всё ещё оставалась непройденной. Он провёл рукой по запутанной каменной кладке на верхушке колонны, отцепил верёвку и повесил через плечо. Затем подтянулся, со свистом дыхалки и жжением в локтях, впиваясь руками и ногами декоративную резьбу. Он перекинул ногу через высеченное понурое женское лицо и уселся там, высоко над улицей, ухватившись за пару каменных листьев, надеясь, что они покрепче своих обычных сородичей.
Бывал он в переделках и попроще, но надо смотреть на светлую сторону событий. Покамест впервые лицо женщины оказалось у него между ног. Он услышал шикание с той стороны улицы и приметил на крыше чёрный силуэт Дэй. Она указывала вниз. Следующий патруль в пути.
— Говнище. — Он, пытаясь выглядеть как камень, изо всех сил вжался в кладку, ладони саднило раздражением от стискивания пеньки. Надежда только на то, что никто не захочет именно сейчас посмотреть вверх. Они пролязгали под ним и он испустил долгий свистящий выдох, сердце гремело в ушах громче чем когда либо. Он обождал, пока они зайдут за угол здания, восстанавливая дыхание для последнего рывка.
Шипы подальше, вдоль стен, установили на шестах и они могли вращаться. Перелезть через них было нереально. Однако на верхушках колонн их замуровали в камень. Он вытащил перчатки — крепкие кузнечные перчатки — и напялил их, затем потянулся и крепко ухватился за два шипа, делая глубоких вдох. Он оттолкнулся ногами и закачался, подтягиваясь кверху, слегка скосив глаза глядя на точки железных наконечников у самого лица. Всё равно, что протискиваться сквозь ветви, разумеется исключая возможность вырвать глаз. Было бы здорово пережить всё это с обоими глазами.
Он качнулся в одну сторону, а потом бросил себя в другую и сумел зацепиться сапогом за верх. Он крутанулся, изогнувшись, почувствовал, как шипы продирают его толстую куртку, впиваясь в грудь, пока он перетаскивал через них своё тело.
И оказался наверху.

— Семьдесят восемь… семьдесят девять… восемьдесят… — губы Дружелюбного шевелились сами-по себе, пока он смотрел перекатывающегося через парапет на крышу банка Трясучку.
— Он сумел, — прошептала Дэй, не в силах в это поверить.
— И к тому же уложился во время, — Морвеер тихонько хихикнул. — Кто бы мог подумать, что он умеет лазить… как обезьяна.
Северянин встал, его очертания были темнее ночного неба. Он сдёрнул со спины арбалет и начал с ним возиться. — Хорошо бы чтоб он стрелял не как обезьяна, — прошептала Дэй.
Трясучка нацелился. Дружелюбный услыхал мягкий щелчок тетивы. Мгновение спустя в его грудь тупо ударила стрела. Он поймал древко, с опаской глядя на него. Почти совсем не болело.
— Нам повезло, что на нём не было наконечника. — Морвеер отцеплял проволоку от перьев стрелы. — Мы постараемся избежать дальнейших просчётов, таких как твоя безвременная кончина.
Дружелюбный выбросил затуплённую стрелу и привязал веревку к концу проволоки.
— Вы считаете, та фигня выдержит его вес? — бормоча, спросила Дэй.
— Сульджукский шёлковый шнур, — щёгольски произнёс Морвеер. — Лёгок как пух и прочен как сталь. Он выдержит нас троих одновременно и никто, посмотрев вверх, его не заметит.
— Вы так надеетесь.
— Что я никогда не делаю, дорогая?
— Да, да.
Чёрный шнур засвистел между ладоней Дружелюбного, когда Трясучка начал наматывать проволоку обратно. Он смотрел, как он ползёт через пространство между двумя крышами и отсчитывал шаги расстояния. Пятнадцать, и тот конец оказался у Трясучки. Они туго натянули его между ними, затем Дружелюбный продел шнур сквозь железное кольцо, которое они вбили в доски крыши и начал вязать узлы — первый, второй, третий.
— Ты отвечаешь за этот узел? — спросил Морвеер. — Планом не предусмотрено длительного падения.
— Двадцать восемь шагов, — ответил Дружелюбный.
— Что?
— Падение.
Короткое молчание. — От этого нам не легче.
Туго натянутая чёрная полоска соединила два здания. Дружелюбный знал, что она есть, и всё же с трудом различал её в темноте.
Дэй жестом указала на шнур, на ветру её локоны торчали врастопырку. — После вас.

Морвеер тяжело дыша с трудом перевалился через балюстраду. Говоря на чистоту, прогулку по шнуру нельзя предствить приятной экскурсией, как не напрягай воображение. Половину пути дул ледяной ветер, от которого молотило сердце. Было время, в годы его ученичества у зловещего Мумах-йин-Бека, когда он исполнял такие акробатические номера с кошачьим изяществом, но видимо эти навыки быстро ушли в прошлое вместе с копной его волос. Мгновение он приходил в себя, утирая холодный пот со лба, а потом увидел, что здесь сидит и над ним ухмыляется Трясучка.
— Мы здесь что, шутки шутим? — потребовал ответа Морвеер.
— Смотря над чем ты любишь смеяться. Сколько ты там пробудешь?
— В точности столько, сколько мне нужно.
— Тогда лучше бы тебе пошевеливаться побыстрее, чем на той верёвке. А то когда завтра заведение откроется, ты всё ещё будешь лезть внутрь. — Северянин всё ещё улыбаясь поскользил через перила по шнуру назад, быстро и уверенно, несмотря на всю свою величину.
— Если Бог есть, то он проклял меня моим окружением. — Морвеер, толком даже не став рассматривать мысль о том, чтобы обрезать узел, пока дикарь не прошёл и полпути, пополз в узкий, покрытый свинцовым листом промежуток между пологими шиферными скатами, следуя к середине здания. Впереди блестела великая стеклянная крыша, свет матово мерцал сквозь тысячи преломляющих стёкол. Дружелюбный сидел там на корточках и уже разматывал с талии второй моток шнура.
— Ах, современная эпоха. — Морвеер встал на колени возле Дэй, нежно прижимая руки к стеклу. — Что же они придумают дальше?
— Мне кажется наградой жить в такое замечательное время.
— Как и должно быть всем нам, дорогая. — Он осторожно заглянул внутрь банка. — Как и должно быть всем нам. — Коридор освещался скудно, по единственному светильнику горело в каждом конце, придавая драгоценный блеск позолоченым рамам громадных картин, но оставляя густую тень в дверных проёмах. — Банки, — прошептал он, с тенью улыбки на лице — стараются экономить на всём.
Он вытащил свои инструменты стекольщика и начал щипчиками поддевать свинцовое покрытие, аккуратно вынимая каждый кусок стекла в сгустках замазки. Блеск его ловкости ничуть не затуманился с годами, и у него заняло всего лишь мгновения вынуть девять стеклянных панелей, разрезать кусачками свинцовую сетку и отогнуть её, оставляя подходящий для него лаз ромбовидной формы.
— Уложились точно во время, — прошептал он. Свет от фонаря стражника пополз по обитым стенам коридора, неся отблеск зари тёмным полотнам. Шаги отдавались эхом, когда он проходил под ними, отводя душу раскатистым зевком — его длинная тень вытянулась на мраморной плитке. Морвеер тихонечко выдохнул в свою духовую трубку.
— Га! — Стражник хлопнул рукой по макушке и Морвеер пригнулся. Снизу донеслись шаги, шарканье, булькание, затем громкий стук и лязг заваливающегося тела. Заглянув обратно в проём, можно было ясно увидеть распластанного на спине стражника, освещенного светом фонаря возле протянутой руки.
— Отлично, — выдохнула Дэй.
— Естественно.
— Сколько бы мы не говорили про науку, она всегда кажется сродни магии.
— Мы, как кто-нибудь мог бы сказать — волшебники современности. Верёвку, если вам не трудно, Мастер Дружелюбный. — Заключенный перебросил один конец шнура из шелка, другой оставался завязанным вокруг его пояса. — Ты точно выдержишь мой вес?
— Да. — От молчаливого здоровяка исходило неумолимое ощущение чудовищной силы, придавшее некоторую степень уверенности даже Морвееру. Обвязавшись верёвкой и собственноручно завязав узел для страховки, он опустил в ромбическое отверстие сперва один ботинок на мягкой подошве, а затем другой. Протиснул туда бёдра, затем плечи и оказался внутри банка.
— Вниз. — И он поплыл вниз, быстро и плавно, как будто его опускал механизм. Ботинки коснулись плитки, и он, дёрнув рукой, распустил узел, беззвучно скользя в затемнённый проём, духовушка наизготовке. Пусть он и ожидал, что в здании окажется только один стражник, но нельзя слепо полагаться на ожидания.
Всегда первым делом убедись.
Глаза бегали туда-сюда по затемнённому коридору, кожа горела в волнительном возбуждении от текущей работы. Ничто не двигалось. Только тишина, настолько полная, что давила на его навострённые уши.
Он посмотрел наверх, увидел лицо Дэй и ласково поманил её. Она соскользнула так проворно, как скоморох в цирке и поехала вниз. Их снаряжение закреплено в обернувшей её ленте с карманами из чёрной ткани. Коснувшись ногами земли она выпуталась из верёвки и улыбнувшись, порхнула к нему.
Он чуть было не улыбнулся в ответ, но удержался. Ей не стоило бы знать о том тепле и признательности за её способности, за её рассудительность и характер, что развивались за эти три совместных года. Ей бы не стоило даже догадываться о глубине его благодарных чувств. Когда он позволял себе такое, то люди неизбежно предавали его доверие. Времена его сиротства, его ученичества, его жизни в браке, его работы — все они просто усыпаны наиболее горькими предательствами. Это правда, что его сердце вынесло множество ран. Он никогда не должен выходить с ней за рамки профессиональных отношений, так он защитит их обоих. Его от неё, а её от самой себя.
— Чисто? — прошипела она.
— Как на разделочной доске, — проурчал он, возвышаясь над поражённым стражником, — и всё идёт по плану. В конце концов, что нас наиболее раздражает?
— Горчица?
— А также?
— Случайности.
— Правильно. Ведь среди них не бывает счастливых. Берись за ноги.
Приложив существенные усилия они переместили его через коридор за его стол и усадили в кресло. Голова отбрыкнулась назад, и он захрапел, длинные усы качались над его губой.
— Аххх, он спит как младенец. Реквизит, будь добра.
Дэй вручила ему пустую бутылку из под спиртного и Морвеер осторожно установил её на плитку рядом с сапогом стражника. Потом она передала ему бутылку, заполненную наполовину. Он вынул затычку и выплеснул на грудь стражникова кожаного с подбоем камзола. После чего осторожно положил её набок у его свисающих пальцев. Выпивка едкой лужицой растеклась по плиткам пола.
Морвеер отступил назад и ладонями обвёл в рамку эту сцену. — Экспозиция… подготовлена. Какой работодатель не подозревает, что его ночной дозорный отведывает, вопреки чётким инструкциям, малую дозу или две как стемнеет? В глаза сразу бросится нерадивое отношение, громкий храп, вонь перегара. Достаточные основания для его немедленного увольнения сразу, как только с рассветом его обнаружат. Он будет оправдываться, кричать о своей невиновности, но при полном отсутсвии малейших оснований, — он внимательно обшарил рукой в перчатке голову стражника и вынул из его скальпа выпущенную иглу, — дальнейших разбирательств не возникнет. Всё совершенно обыденно. За исключением того, что вскоре обыденным не будет ничего, правда? О, нет. В молчаливых стенах Вестпортского отделения… банковского дома "Валинт и Балк"… окажется смертоносная тайна. — Он задул пламя фонаря стражника, погружая их в кромешную тьму. — Сюда, Дэй, ступай не колеблясь.
Они прокрались друг за дружкой по коридору, пара немых теней, и остановились у тяжёлой двери кабинета Мофиса. Блеснули отмычки Дэй, когда она, нагнувшись, вставила их в замок. Лишь миг был потрачен, на то, чтобы кулачки замка повернулись с мясистым лязгом, зато дверь отворилась бесшумно.
— Дрянные запоры для банка, — сказала она, вытаскивая отмычки.
— Хорошие замки они ставят туда, где деньги.
— А мы пришли не воровать.
— О, нет, нет, мы несомненно редкий вид взломщиков. Мы приносим подарки. — Он обошёл вокруг чудовищного стола Мофиса и распахнул увесистую счётную книгу, стараясь ни на волос не сдвинуть её с того места, где она лежала. — Раствор, будь добра.
Она вручила ему бутылочку, почти до горлышка наполненную жидкой пастой, и он бережно открутил пробку с лёгким всасыванием воздуха. Для нанесения он использовал тонкую кисточку. Именно тот инструмент, что нужен художнику, обладающему таким же как у него неисчерпаемым талантом.
Страницы трещали, когда он их переворачивал, нанося лёгкий мазок на уголок каждой.
— Видишь, Дэй? Быстро, ровно и точно, но тщательно и осторожно. Тщательно и осторожно — это самое главное. Что убивает большинство практикующих наше ремесло?
— Их собственные вещества.
— Истинно так. — И со всей тщательностью он закрыл счётную книгу, её страницы уже просохли, убирая кисточку и плотно закручивая пробку обратно.
— Пора идти, — сказала Дэй. — Я хочу есть.
— Пора? — расширилась улыбка Морвеера. — О, нет, моя милая, мы далеко не закончили. Ты должна ещё отработать свой ужин. Впереди у нас долгий ночной труд. Очень… долгий… ночной… труд.

— Эй.
Трясучка, чуть не прыгнув прямо через перила — настолько это было неожиданно, заозирался по сторонам, сердце билось где-то в горле. Муркатто подкралась сзади, она ухмылялась, дыхание дымкой вилось вокруг её тёмного лица.
— Клянусь мёртвыми, ты меня напугала. — зашипел он.
— Всяко лучше, чем то, что сделали бы с тобой те стражники. — Она придвинулась к железному кольцу и потянула узел. — Значит, ты смог туда попасть? — В голосе довольно неслабое удивление.
— Разве ты во мне сомневалась?
— Я думала ты расшибёшь свой череп, если конечно сможешь забраться достаточно высоко.
Он пальцем постучал по голове. — Наименее уязвимая часть меня. Отвязалась от наших друзей?
— На полдороге к улице Лорда Сабельди, будь ему неладно. Если б я знала, что они так легко поведутся, я бы окрутила их с самого начала.
Трясучка усмехнулся. — Что ж, рад что ты окрутила их в конце, иначе они скорей всего скрутили бы меня.
— Не могла этого допустить. У нас ещё очень много работы. — Трясучка поёжился. Временами легко забывается, что их работа — убивать людей. — Холодно, а?
Он фыркнул. — Там, откуда я родом, это летний денёк. — Он вытащил из бутылки пробку и протянул ей. — Оно поможет тебе согреться.
— Ну, ты такой заботливый. — Длинный глоток. А он смотрел как ходят мышцы её шеи.
— Для одного из банды наёмных убийц, я очень заботливый.
— Чтобы ты знал — среди наёмных убийц попадается очень милые люди. — Она ещё раз глотнула, затем протянула бутылку обратно. — Конечно, в этой команде их нет.
— Чёрт, конечно нет. Каждый из нас и дерьма не стоит. Или каждая.
— Они там, внутри? Морвеер и его подпевалка?
— Айе, и уже, по моему, какое-то время.
— И Дружелюбный с ними?
— Он с ними.
— Морвеер сказал, сколько он там пробудет?
— Он, да чтобы мне что-то сказал? Я думал, это я у нас оптимист.
Посреди холодного безмолвия они съёжились и вместе прислонились к перилам, всматриваясь в тёмные очертания банка. Почему-то ему было очень тревожно. Даже больше, чем положено, когда планируешь совершить убийство. Он украдкой скосил на неё глаза, и не успел отвести их достаточно быстро, когда она посмотрела на него.
— Выходит, нам больше нечего делать, кроме как ждать и мёрзнуть, — произнесла она.
— Думаю, больше нечего. Если только, ты не хочешь подстричь меня ещё короче.
— Я бы побоялась доставать ножницы, ведь ты б сразу начал раздеваться.
У него вырвался смех. — Очень хорошо. Считаю, ты заработала ещё глоток.
— Да я вообще юмористка, для бабы, которая нанимает убийц. — Она придвинулась ближе, чтобы взять бутылку. Вполне близко, чтобы у него возникло что-то вроде покалывания в том боку, который ближе к ней. Вполне близко, чтобы он вдруг осознал, что у него участилось дыхание. Он отвернулся, не желая строить из себя ещё большего дурака, чем ему уже удалось за последнюю пару недель. Услышал как она запрокинула бутылку, услышал как она пьёт.
— Снова благодарю.
— Не за что. Всё что смогу, Вождь, просто скажи.
Когда он повернул голову, она смотрела прямо на него, губы твёрдо сжаты, глаза устремлены в его глаза. Так было с ней, когда она решала, сколько он стоил. — Есть тут ещё одна вещь.

Морвеер с виртуозной изысканностью задвинул на место последние листы свинца и сложил стекольщицкие инструменты.
— Ещё послужит? — спросила Дэй.
— Сомневаюсь, что оно отразит бурю с ливнем, но до завтра доживёт. Вдобавок я надеюсь, что их займут гораздо более серьёзные неприятности, чем протекающее окно. — Он смахнул последние катышки замазки со стекла и пошёл вслед за ассистенткой по крыше к парапету. Дружелюбный уже пересёк шнур, нечто коренастое на корточках виднелось на другой стороне наполненного лишь воздухом ущелья. Морвеер заглянул через край. За шипами и резьбой орнамента гладкая каменная колонна головокружительно обрывалась навстречу булыжной мостовй. Водя фонарями, мимо неё как раз проходила одна из групп стражи.
— А что с верёвкой? — зашипела Дэй, как только они оказались рядом. — Когда поднимется солнце, кто-нибудь…
— Все мелочи предусмотрены. — Морвеер усмехнулся доставая крошечный флакончик из внутреннего кармана. — Пара капель разъест узел через какое-то время после нашего перехода. Нам надо только подождать на той стороне и смотать её.
Насколько можно было определить во тьме, его ассистентка выглядела неуверенно.
— Что, если его разъест прежде, чем…
— Не разъест.
— Однако, случай кажется рискованным.
— На что я никогда не полагаюсь, дорогая?
— На случай, но…
— Во всяком случае, ты пойдешь первой.
— Можете не переживать об этом. — Дэй нырнула под верёвку и полезла вперёд вдоль неё, ставя руку за руку. Достичь той стороны заняло у неё не больше времени, чем досчитать до тридцати.
Морвеер раскупорил бутылочку и дал нескольким каплям упасть на узлы. Подумав, он добавил ещё немного. У него не было желания ждать, пока проклятая штука развяжется, до самого восхода. Он выждал, пока внизу уберётся следующий патруль, затем взгромоздился на парапет с, надо признать, гораздо меньшей ловкостью, чем показала его ассистентка. Всё таки в излишней поспешности нужды не было. Всегда первым делом убедись. Он взял верёвку в защищённые перчатками руки, повис на ней, забросил наверх один ботинок, поднял другой…
Раздался грубый рвущийся треск, и внезапно холодный ветер коснулся его колена. Морвеер уставился вниз. Его штанина напоролась на шип, выдававшийся гораздо дальше остальных, и разорвалась почти до самой задницы. Он потряс ступнёй, пытаясь распутать её, но добился только того, что шип схватил его ещё крепче.
— Вот падла. — Это явно не входило в план. Слабый дымок теперь свивался в кольца от балюстрады, оттуда, где привязали верёвку. Похоже, что кислота дейстовала быстрее, чем от неё ожидалось.
— Падла. — он извернушись, качнулся обратно к крыше банка и завис возле дымящегося узла, обхватывая верёвку одной рукой. Достал из внутреннего кармана скальпель, потянулся и стал срезать разлохмаченную ткань с шипа ловкими ударами. Раз, два, три и с хирургической точностью практически всё готово. Последний штрих, и…
— Ааа! — Он с досадой, а затем с растущим ужасом понял, что задел лезвием свою людыжку. — Падла! — Режущая кромка вымочена Ларинкской настойкой и, из-за того, что от данного вещества его всегда по утрам мутило, он позволил угаснуть сопротивляемости организма к той настойке. Это был бы не приговор. Сам по себе. Но отравитель вполне мог под её воздействием выпустить верёвку, а иммунитета к приземлению плашмя на твёрдые булыжники мостовой он так и не выработал. Насмешка, конечно, горькая. Большинство практикующих его ремесло убили их собственные агенты.
Он зубами стянул перчатку и неловко зашарил по карманам, ища временное противоядие, булькая проклятиями через кожу перчатки, качаясь из стороны в сторону в то время, как порывы холодного ветра покрыли гусиной кожей всю его голую ногу. Малюсенькие стеклянные тюбики стучали под пальцами, к каждому прицеплена метка, чобы он мог распознать их наощупь.
Однако в данных обстоятельствах, процедура была трудновыполнимой. Он рыгнул и к горлу подкатила тошнота, острое болезненное сжатие желудка. Пальцы нашли нужную метку. Отравитель выпустил изо рта перчатку, дрожащей рукой вынул фиал из куртки, зубами вытащил пробку, и всосал содержимое.
Он захлебнулся горькой вытяжкой, разбрасывая кислые слюни на далёкие камни мостовой. Он крепко сжал верёвку, борясь с головокружением, чёрная улица завращалась вокруг него. Он снова был беспомощным ребёнком. Он глотал воздух, хныкал, цеплялся обеими руками. Так же отчаяно, как тогда, когда пришли его забрать, цеплялся за тело матери.
Постепенно антидот стал действовать. Тёмный мир вокруг него успокоился, желудок прекратил бешено взбалтывать своё содержимое. Улица оказалась внизу, а небо сверху — на своих обычных местах. Его внимание снова переключилось на узлы, задымившиеся сильнее, чем прежде и издававшие протяжное шипение. Они прогорали и он отчётливо различал запах кислоты.
— Падла! — Он закинул обе ноги на веревку и тронулся в путь, жалкий и слабый после самовведённой дозы Ларинка. Воздух свистел в горле, теперь уже сжимаемом безошибочно узнаваемой хваткой страха. А если шнур прогорит до того как он достигнет той стороны, что тогда? Его нутро свело судорогой и он на мгновение замер, стиснув зубы, болтаясь вверх-вниз в пустом пространстве.
Снова вперёд, но он до слёз утомился. Задрожали руки, пальцы путались, голую кисть и голую лодыжку жгло от трения. Ну, уже больше половины пути, и надо ползти дальше. Он свесил голову, всасывая воздух для очередного рывка. Он видел Дружелюбного, тянущего к нему руку, здоровенная ладонь всего лишь в паре шагов. Он видел во все глаза глядящую Дэй, и Морвеер с некоторой досадой гадал, различает ли он на её затенённом лице малейший признак улыбки.
Потом был приглушенный рвущийся звук с дальнего конца веревки.
Дно его желудка ухнуло, и Морвеер падал, падал, болтаясь по нисходящей, холодный воздух треща, забивался в распахнутый рот. Стена облезлого дома бросилась ему навстречу. Он испустил бешеный скорбный вопль, совсем такой же, какой выкрикивал, когда его отрывали от мёртвой материнской руки. Был отбивающий внутренности удар, что вышиб из него дыхание, оборвал крик, вырвал шнур из вцепившихся в него ладоней.
Был треск, проламывание дерева. И он снова падал, цепляясь за воздух, мозг вскипел безумием отчаяния, невидящие глаза вылезли из орбит. Падал, раскинув руки, беспомощно лягаясь ногами, мир завертелся вокруг него, ветер нёсся ему в лицо. А он всё падал, падал… но не дальше чем на шаг или два. Шлёпнулся щекой об половицу, рассыпая вокруг себя щепки.
— Э? — невнятно проговорил он.
Он запаниковал, обнаружив что его хватают за шею, вздёргивают в воздух и бьют им о стену так, что повылазили кишки. И второй раз за эти несколько мгновений напрочь вылетело дыхание.
— Ты! Что за хуйня? — Трясучка. Северянин, по каким-то покрытым мраком причинам, был совершенно голый. Позади него грязная комната тускло освещалась собранными в очаге угольками. Зрачки Морвеера опустились к кровати. А в ней была Муркатто, приподнявшаяся на локтях, на распашку висела мятая рубашка, плоские груди торчали на рёбрах. Она смотрела на него с удивлением, но не большим чем при встрече в дверях гостя, которого не ожидали так рано.
Рассудок Морвеера, щёлкнув, встал на место. Вопреки позорной ситуации, остаточному отголоску смертельного ужаса и саднящим царапинам на лице, он начал хихикать. Верёвка оборвалась раньше времени и, волей какого-то извращённого, но неимоверно благоприятного случая, он влетел в именно тот проём, прямо сквозь гнилые ставни одной из комнат обветшалого дома. Кто-то же должен оценить иронию.
— Кажется, всё же, такая вещь, как счастливая случайность в конце концов существует! — прокаркал он.
Муркатто встрепенулась на кровати, смотря куда-то мутными глазами. Он отметил на ней ряд необычных шрамов, расположенных вдоль рёбер с одной стороны.
— Почему дымишь? — поскрипела она.
Взгляд Морвеера скользнул на трубку для шелухи на досках у кровати — живое объяснение недостатку удивления его нетрадиционному способу заходить.
— Ты всё перепутала и причина этого налицо. Ведь ты сама и была той, кто подымил. Пойми же, эта штука — настоящая отрава. Абсолютный…
Её рука вытянулась, искривлённый палец показывал на его грудь. — Дымишь, придурок.
Он глянул вниз. Несколько едких струек тянулись вверх от его рубахи.
— А, падла! — взвизгнул он, когда Трясучка отступил назад и отпустил его. Он сорвал с себя камзол — осколки стекла разбитой бутылки с кислотой посыпались на доски. Он запутался в рубашке, которая спереди начала покрываться пузырями, разорвал её и бросил на пол. Она приземлилась, испуская характерный дым и наполняя грязную спальню мерзкой вонью. Все трое уставились на неё и прихотью судьбы, которую уж точно никто не мог предугадать, все теперь оказались по меньшей мере полуголые.
— Глубоко сожалею. — Морвеер прочистил горло. — Это явно не входило в план!

Уплачено сполна

Монза хмуро глядела на постель, и хмуро глядела на лежащего там Трясучку. Он широко развалился со скомканным одеялом на животе. Большая длинная рука свисала с матраса, белая ладонь изогнувшись упиралась в половицу тыльной стороной. Большая ступня высовывалась из-под одеяла с чёрными комочками грязи под ногтями. Его лицо, мирное как у ребёнка, повернуто в её сторону, глаза закрыты, рот слегка приоткрыт. Его грудь и перечеркивающий её длинный шрам вздамались и опадали в такт дыханию.
При свете дня, всё это казалось серьёзной ошибкой.
Она бросила на Трясучку монеты и они со звоном плюхнулись ему на грудь и раскатились по постели. Он вздрогнул, просыпаясь и продирая глаза.
— Штоткое? — Он затуманенно уставился вниз на прилипшее к груди серебро.
— Пять монет. Более чем честная цена за эту ночь.
— Э? — Он двумя пальцами протёр глаза, выгоняя сон. — Ты мне платишь? — Он смахнул с себя монеты на одеяло. — Возникает смутное ощущение, что я что-то вроде шлюхи.
— А ты не такой?
— Нет. У меня есть чуточку гордости.
— Так значит, человека ты за деньги убъёшь, но пизду за них не отлижешь? — Она фыркнула. — Отсюда вывод. Хочешь моего совета? Возьми пять серебренников и впредь занимайся убийствами. К ним у тебя есть способности.
Трясучка перевернулся и натянул одеяло по самую шею. — Закрой за собой дверь, а? Тут страшно холодно.

Меч работы Кальвеса злобно полосовал воздух. Рубил направо и налево, вверх и вниз. Она крутилась в дальнем углу двора, шурша сапогами по разбитому покрытию, делая уколы левой рукой, сверкающий кончик меча выскакивал вперёд на высоте груди. Пар от частого дыхания курился вокруг лица, несмотря на холод рубашка липла к спине.
С каждым днём её ногам постепенно становилось лучше. При быстром движении их до сих пор жгло, по утрам они деревенели как старые пни и в вечернее время их грызла ломота, но по крайней мере она могла ходить не корчив рожи от боли. Даже в коленях, со всеми их щелчками, появилась некоторая упругость. Плечо и челюсть уже могли расслабляться. Зашитые под скальп монеты лишь слегка ныли, если на них нажать.
Однако правая рука оставалась точно такой же разбитой. Она засунула меч Бенны подмышку и стянула перчатку. Даже это было болезненным. Скрюченная хреновина дрожала — слабая и бледная, рубец от проволоки Гоббы бледно багровел на кисти. Она сморщившись сомкнула кривые пальцы, мизинец по прежнему настойчиво смотрел прямо. Мысль о том, что она до конца жизни обречена на эту отвратительную обузу, вызвала внезапный приступ ярости.
— Сука, — шипела она сквозь стиснутые зубы и натягивала перчатку обратно. Она вспоминала, как отец дал ей, восьмилетней, в первый раз подержать меч. Вспоминала каким тяжёлым она его считала, каким чуждым и громоздким он казался в правой руке. Вряд ли сейчас, в левой, он был лучше. Но у неё нет выбора, кроме как научиться.
Начать с нуля, если потребуется.
Она бросилась к гнилой ставне, вытянув навстречу ей клинок, развернув предплечье плоскостью к земле. Она с криком нанесла три удара и кончик меча поставил на раме три засечки, одну над другой. Она, буркнув, крутанула предплечьем и хлестнула вниз, чётко разрубая дерево надвое. Взметнулись щепки.
Лучше. Лучше с каждым днём.
— Великолепно. — Морвеер стоял в дверях, с парой свежих царапин на щеке. — В Стирии нет такой ставни, что отважилась бы выйти против нас. — Он неспешно вышел во дворик, сложив руки сзади. — Думаю, что когда работала твоя правая рука, ты была ещё более впечатляюща.
— Мне будет жаль её.
— У тебя всё серьёзно, надо заметить. Оправилась от своих… физических нагрузок прошлой ночью с нашим северным знакомцем?
— Моя постель — моё дело. А ты? Оправился от своего приземления в моё окно?
— Не больше царапины-другой.
— Мои сожаления. — Она забросила Кальвеса обратно в ножны. — Сделано?
— Будет.
— Он мёртв?
— Будет.
— Когда?
Морвеер ухмыльнулся квадрату бледных небес над ними. — Терпение есть первейшая из добродетелей, генерал Муркатто. Банк только что открылся, а чтобы сработало применённое мною вещество нужно время. Хорошая работа редко делается быстро.
— Но оно сработает?
— О, по другому никак. Всё произойдёт… на высшем уровне.
— Хочу увидеть это.
— Конечно хочешь. Даже в моих руках наука смерти никогда не бывает совершенно точной, однако, судя по всему, где-то через час настанет наилучшее время. Естественно, я серьёзнейше предупреждаю тебя ни до чего в банке не дотрагиваться. — Он повернулся, грозя ей пальцем через плечо. — И позаботься, чтобы тебя не опознали. Наша совместная работа только начинается.

В операционном зале все были при деле. Дюжины служащих усердно трудились за тяжелыми столами, склонялись над счётными книгами, их перья царапали, стучали и снова царапали. У стен скучно стояли стражники, приглядывая вполсилы или не приглядывая вовсе. Монза протискивалась между ухоженными и нарядными скоплениями мужчин и женщин, проскальзывала между их умащенными и унизанными драгоценностями рядами, Трясучка проталкивался следом. Торговцы, лавочники и жёны богачей, телохранители и лакеи с несгораемыми ящиками и мешочками для монет. Насколько она могла понять, всё это обычная дневная устоявшаяся из года в год прибыль банковского дома Валинт и Балк.
Места, где берёт свои деньги герцог Орсо.
Потом она мельком увидела тощего человека с крючковатым носом, разговаривающего с группой облаченных в меха купцов вместе с конторщиками, располагающимся по его бокам с каждой стороны, под мышками у них счётные книги. Лицо стервятника высветилось в толпе как искра в погребе, и точно также разожгло пожар в ней самой. Мофис. Человек, убить которого она приехала в Вестпорт. И едва ли стоило добавлять, что он выглядел очень похожим на живого.
Кто-то позвал из угла зала, но взор Монзы сосредоточился на цели. Неожиданно заклинило челюсти. Она начала проталкиваться сквозь очереди навстречу банкиру герцога.
— Что ты творишь? — прошипел ей на ухо Трясучка, но она стряхнула его, отталкивая прочь с пути мужчину в высокой шляпе.
— Дайте ему воздуха! — завопил кто-то. Люди оглядывались, бормотали, высовывали шеи, чтоб что-то увидеть, упорядоченные потоки стали распадаться. Монза продолжала идти, всё ближе и ближе. Ближе, чем допускал рассудок. Без понятия, что она сделает когда доберётся до Мофиса. Укусит? Скажет "Привет"? Между ними уже меньше десяти шагов — также близко она была, когда он наблюдал за её умирающим братом.
А затем банкир внезапно дёрнулся. Монза притормозила, осторожно высвобождаясь от толпы. Она увидела как Мофис согнулся пополам, будто бы получил в живот. Закашлялся, и снова — жёстким, рыгающим кашлем. Накренившись, он сделал шаг и прижался к стене. Вокруг двигались люди, по заведению гуляли смущённые шёпотки к которым добавлялись странные возгласы.
— Отойдите!
— Что это?
— Переверните его!
Глаза Мофиса слезились и дрожали, на шее выступили вены. Он вонзил ногти в одного из стоящих рядом служащих, колени подкашивались. Подскочил помощник, поддерживая хозяина, пока тот медленно опускался на пол.
— Сэр? Сэр?
Атмосфера завораживающего зрелища казалось, охватила весь зал, колеблющийся на грани испуга. Монза придвинулась ещё ближе, глядя на одетое в бархат плечо. Глаза Мофиса встретились с её глазами, и они уставились друг на друга. Его лицо напряглось, кожа покраснела, затвердели волокна мышц. Рука, трепеща, протянулась ей навстречу, указывая костлявым пальцем.
— Му, — выдавил он. — Му… Му…
Его глаза закатились и он заплясал, стуча ногами, выгибая спину, безумно дёргаясь на мраморных плитках как вытащенная на берег рыба. Люди около него в ужасе таращили глаза. Один из них согнулся во внезапном приступе кашля. Повсюду в операционном зале кричали.
— На помощь!
— Сюда!
— Кто-нибудь!
— Я сказал, воздуха!
Счетовод шатаясь поднялся из-за стола, с грохотом опрокидывая стул, держа ладони у горла. Сделал несколько нетвёрдых шагов, побагровел лицом, а затем рухнул. Башмак слетел с его брыкающейся ноги. Один из служащих рядом с Мофисом стоял на коленях, силясь вдохнуть воздух. Пронзительно закричала женщина.
— Клянусь мёртвыми… — донёсся голос Трясучки.
Розоватая пена пузырилась и капала из широко раскрытого рта банкира. Его судороги увяли до дрожи. А затем и до ничего. Тело обмякло, невидящие зрачки вытаращились за плечо Монзы на выставленные вдоль стен улыбающиеся бюсты.
Двое мертвы. Осталось пятеро.
— Чума! — завизжал кто-то, и, словно генерал на поле битвы прокричал в атаку, заведение мгновенно погрузилось в хаос толкотни. Монзу чуть не опрокинули, когда один из разговаривавших с Мофисом купцов бросился бежать. Трясучка выступил вперёд и оттолкнул его, распластав на трупе банкира. К ней прижался мужик в перекошенных глазных линзах, вытаращенные глаза ужасно увеличивались на розовом лице. Она инстинктивно стукнула его правой, скривилась, когда изуродованные костяшки задребезжали о его щёку прострелив толчком боли до самого плеча, рубанула каблуком и повалила навзничь.
Никакая чума не разносится быстрее паники, писал Столикус, или уносит больше жизней.
Налёт цивилизованности внезапно слетел как не бывало. Богатеи и снобы превратились в животных. Тех, что оказались на пути толпы раскидали в стороны. Тем что упали не было пощады. Она видела как жирный торговец двинул по лицу хорошо одетую леди, и её, визжащую, прибило к стене, на окровавленном лице скрутился парик. Она видела свернувшегося на полу затоптанного толпой старика. Упал и лопнул несгораемый ящик, просыпались серебрянные монеты, на них не обращали внимания, пинали по полу, колошматили башмаками. Это было безумием разгрома. Надрывные крики и давка, брань и зловоние страха, россыпь тел и сломанной рухляди.
Кто-то толкнул её и она дала сдачи локтем, чувствуя хруст чего-то и капельки крови на щеке. Её поймало в давке как бревно в реке, било, вертело, цепляло и рвало. Смешав со всеми её вынесло сквозь двери наружу, почти что не опуская ногами на землю, народ напирал, толкал, притирался к ней. Её снесло в сторону, стащило со ступенек, нога подвернулась на булыжниках и она ударилась об стену банка.
Она почувствовала, что Трясучка поймал её за локоть и полуповёл-полупонёс её прочь. Пара банковских охранников встали, тщетно пытаясь сдержать поток паники древками алебард. Толпа неожиданно рванулась и Монзу отнесло назад. Сквозь болтающиеся руки она разглядела на земле бьющегося в судорогах человека, отхаркивающего на мостовую розовую пену. Стена напуганных, завороженных лиц дёрнулась и зашевелилась, когда люди начали пробиваться от него подальше.
У Монза кружилась голова, во рту горчило. Трясучка шёл рядом, часто дыша носом и оглядываясь через плего. Они зашли за угол банка и пробрались к разваливающемуся дому — позади стихал сводящий с ума ор. Она увидела Морвеера, стоящего у высокого окна, как наслаждающийся театральным представлением из личной ложи богатый покровитель. Он улыбнулся ей и помахал рукой. Трясучка прорычал что-то на своём языке тяжело толкая тяжёлую дверь, и Монза ввалилась следом. Она выхватила Кальвеса и побежала по ступеням, перескакивая сразу через две, не замечая жжение в коленях.
Когда она добралась туда, Морвеер всё стоял у окна, его помощница скрестив ноги сидела на столе, с чавканьем обгладывая буханку хлеба. — Кажется там, на улице, совершенный раздрай! — Отравитель повернулся в комнату, и его улыбка испарилась как только он увидел лицо Монзы. — Что? Он жив?
— Он мёртв. Мертвы десятки.
Брови Морвеера капельку приподнялись. — Их естественный уклад таков, что книги всегда пребудут в постоянном движении по зданию. Я не мог рисковать, не решит ли Мофис поработать с какой-нибудь другой. На что я никогда не полагаюсь, Дэй?
— На случай. Всегда первым делом убедись. — Дэй оторвала зубами очередной кусок хлеба и бубнила сквозь него. — Поэтому-то мы и отравили их все. Каждую счётную книгу в том заведении.
— Это не то, о чём мы договаривались, — рычала Монза.
— Я всё же думаю, что то. Во что бы то ни стало, говорила ты мне, не взирая кто погибнет на пути. Это единственные условия на которых я работаю. Что-либо иное допускает недопонимание. — Морвеер выглядел отчасти озадаченным, отчасти развлекающимся. — Я осведомлён, что некоторым натурам претит убийство оптом, но я определённо не предвидел, что ты, Монцкарро Муркатто, Талинская Змея, Мясник Каприла будешь одной из них. Не стоит беспокоится из-за денег. За Мофиса ты заплатишь десять тысяч, как мы и договаривались. Остальные — беспла…
— Вопрос не в деньгах, болван!
— Тогда в чём вопрос? Я взял на себя часть работы, как и было тобой поручено и добился успеха, в чём же здесь моя вина? Ты говоришь, что совсем не имела в виду такого результата и не берёшь на себя ответственность за эту работу, так в чём же здесь твоя вина? Очевидно, ответственность свалилась не на нас, а между нами, совсем как дерьмо с задницы нищего, да прямиком в открытый погреб, навсегда исчезнув с глаз и не создавая никому никаких дальнейших неудобств. Неудачное недопонимание, можем же мы так назвать? Несчастный случай? Как будто внезапно налетел ветер и упало огромное дерево и накрыло в том месте всех букашек и раздавило… их… насмерть!
— Ррраздавило, — прощебетала Дэй.
— Если тебя донимает совесть…
Монза ощутила прилив гнева, рука в перчатке до боли крепко сжала ножны, искривлённые кости смещаясь хрустели. — Совесть это отмазка, чтобы ничего не делать. А я про разумное использование ситуации. Отныне мы сойдёмся на одном покойнике за один раз.
— Точно сойдёмся?
Она неожиданно шагнула вглубь комнаты и отравитель попятился, встревоженно переводя глаза на её меч и обратно. — Не испытывай меня. Даже не пробуй. Один труп… за один раз… я сказала.
Морвеер осторожно прочистил горло. — Конечно, ты — клиент. Мы поступим как ты велишь. В самом деле, нет причин злиться.
— Ну уж если я разозлюсь, я тебе скажу.
Он издал болезненный вздох. — В чём трагедия нашего ремесла, Дэй?
— Признательности нет. — Ассистентка пропихнула в рот последнюю маленькую корочку.
— Совершенно верно. Пойдём, прогуляемся по городу, пока наша хозяйка решает, чьё имя из её списочка следующим удостоится нашего внимания. Такое впечатление, что здешний воздух заразили лицемерием. — Он с видом оскорблённой невинности вышел вон. Дэй зыркнула из-под песчаных ресниц, пожала плечами, встала, отряхнула с блузки крошки и проследовала за учителем.
Монза отвернулась к окну. Толпа в осовном рассосалась. Появились кучки встревоженных городских стражников, перекрывавших улицу перед банком, соблюдая безопасную дистанцию от неподвижных тел, распростёртых на мостовой. Она подумала, что бы на это сказал Бенна. Скорее всего посоветовал бы ей успокоиться. Посоветовал бы выбросить всё из головы.
Она схватила обеими руками сундук и, рыча, запустила его через комнату. Он ударился о стену, подняв в воздух клочья обивки, грохнулся вниз и опрокинувшись, раскрылся, разбрасывая по полу одежду.
Трясучка всё стоял в дверях, наблюдая за ней. — Я завязываю.
— Нет! — Она осеклась. — Нет. Мне по прежнему нужна твоя помощь.
— Стоя лицом к лицу с мужчиной, это одно… но так…
— С другими будет по другому. Я прослежу за этим.
— Чистые, красивые убийства? Вот уж вряд ли. Если настроился убивать, трудно предрешить число мёртвых. — Трясучка медленно помотал головой. — Морвеер и подобные ему уёбища могут отойти в сторонку и лыбиться, но я не могу.
— Ну так что? — Она медленно приближалась к нему, так, как могут подходить к норовистой лошади, стараясь успокоить её глазами и не позволить ей понести. — Назад на Север с полсотней заработанного за поездку серебра? Отрастишь волосы и вернёшься к нестиранным рубашкам и окровавленному снегу? Я думала ты гордый. Я думала ты хочешь добиться лучшего, чем то, что было.
— Ты права. Я хотел стать лучше.
— Ты можешь стать таким. Со мной. Кто знает? Может этим ты спасёшь чьи-то жизни. — Она нежно положила левую руку ему на грудь. — Наставь меня на праведный путь. Тогда ты сможешь стать одновременно и хорошим и богатым.
— Начинаю сомневаться, что человек может быть и тем и тем.
— Помоги мне. Я должна идти дальше… ради брата.
— Уверена? До мёртвых помощь не дойдёт. Месть — для тебя самой.
— Тогда ради меня! — Она через силу смягчила голос. — Я ничего не могу сделать, чтобы ты передумал?
Его губы скривились. — Собираешься швырнуть мне ещё пятёрку?
— Не надо мне было так. — Она скользнула рукой выше, обвела вдоль линии его подбородка, пытаясь взвесить верные слова, настроить на верное решение. — Ты не виноват. Не стало брата, а он был для меня всем. Не хочу потерять кого-то… — Она не закончила фразу.
Теперь во взгляде Трясучки появилось странное выражение. Отчасти сердитое, отчасти алчное, отчасти стесняющееся. Он некоторое время стоял молча, и она ощущала как на его лице вздуваются и расслабляются мышцы.
— Десять тысяч, — сказал он.
— Шесть.
— Восемь.
— Принято. — Она уронила руку и они уставились друг на друга. — Собирайся, мы уезжаем через час.
— Ладно. — Он виновато прокрался за дверь, избегая её взгляда, а она осталась здесь, в одиночестве.
В этом-то и была основная беда с хорошими людьми. Они обходятся дьявольски дорого.

III. Сипани

Нет необходимости верить в сверхъестественный источник зла; человек сам с лихвой способен на любую мерзость.
Джозеф Конрад.

Не прошло и двух недель, как тамошний люд перешёл границу в поисках расплаты и повесил старого Десторта вместе с женой. Мельницу сожгли. Неделю спустя его сыновья выступили мстить и Монза сняла отцовский меч и ушла с ними, держась позади неё хныкал и шмыгал носом Бенна. Она была рада уйти. У неё пропало настроение сажать и сеять.
Они покинули долину чтобы свести счёты, и сводили их два года. К ним присоединялись другие, те кто потерял свой труд, свои поля, свои семьи. В скором времени они уже сами жгли поля, вламывались в хаты, забирали всё что могли найти. Вскоре они уже сами вешали. Бенна подрастал быстро. Закалился и стал безжалостен. Что ещё оставалось? Они мстили за убийства, потом за кражи, потом за оскорбления, потом за слухи об оскорблениях. Шла война, поэтому нехватки в прегрешениях за которые следует мстить не было.
Потом, под конец лета, Талинс и Мусселия заключили мир. Ни одна из сторон не выиграла ничего, кроме трупов. Человек в отороченом золотом плаще прискакал на равнину, ведя за собой солдат и запретил творить расправы. Сыновья Десторта и остальные разошлись в разные стороны, забрали с собой награбленное и вернулись к тому, чем занимались до того как настало прежнее безумие, либо отыскали безумие новое, чтобы погрузиться уже в него. К тому времени у Монзы снова появилось настроение сажать и сеять.
Они добрались до деревни.
Там им предстало воплощение воинского блеска, стоящее на краю разрушенного фонтана в нагрудном доспехе сияющей стали и с инкрустированной переливающимися самоцветами рукоятью меча у бедра. Половина деревни собралась послушать его речь.
— Моё имя — Никомо Коска, капитан Солнечного Отряда — благородного братства, сражающегося в составе Тысячи Мечей, величайшей бригады наёмных воинов Стирии! У нас есть договор о найме с юным герцогом Рогонтом Осприйским и мы набираем мужчин. Мужчин с боевым опытом, мужчин осенённых храбростью, мужчин влюблённых в приключения и обожающих деньги. Кого нибудь из вас тошнит ковырять грязь ради пропитания? Кто нибудь из вас мечтает о чём-то лучшем? О чести? О славе? О богатстве? Вступайте к нам.
— Мы можем пойти, — шепнул Бенна.
— Нет, — сказала Монза, — С меня хватит драться.
— Не придётся много драться! — возвестил Коска, словно мог читать её мысли. — Я вам это обещаю! Серебренник в неделю, плюс доля от добычи! А добычи будет полно, поверьте мне, парни! Наша дело правое… ну, вполне правое, и наша победа неизбежна.
— Мы можем пойти, — шепнул Бенна. — Ты хочешь обратно месить грязь? Валиться усталой каждуй ночь с грязными ногтями? Я не собираюсь!
Монза подумала о работе, которую ей надо будет проделать, чтобы только очистить верхнее поле и что она с этой работы сможет выручить. Образовалась очередь из людей, намеревающихся вступить в Солнечный Отряд, в основном крестьян и нищих. Темнокожий писарь вносил их имена в книгу.
Монза протолкалась к ним.
— Я Монцкарро Муркатто, дочь Джаппо Муркатто, а это мой брат Бенна и мы воины. Отыщется ли нам работа в вашем отряде?
Коска обалдело посмотрел на неё, а темнокожий покачал головой. — Нам нужны мужчины с боевым опытом. А не мальчишки и бабы. — Он попытался подвинуть её рукой.
Она не собиралась подвигаться. — У нас есть опыт. Побольше чем у этих поскрёбышей.
— У меня отыщется тебе работа, — сказал один из крестьян, осмелевший от того, что расписался в бумаге. — Как насчёт отсосать мне хуй? — И он стал над этим ржать. Пока Монза не сшибла его на землю и каблуком не заставила проглотить половину зубов.
Никомо Коска глядел на это поучительное зрелище слегка подняв бровь.
— Саджаам, договор о найме. Там точно сказано про мужчин? Как звучит буквально?
Писарь покосился на документ. — "Две сотни кавалерии и две сотни пехоты, кои должны состоять из хорошо оснащённых и подготовленных лиц." Лица — вот всё что там говориться.
— А подготовка — такое расплывчатое понятие. Ты, девица! Муркатто! Ты завербована, и твой брат тоже. Ставьте подписи.
Так она и сделала, и Бенна тоже, и вот так просто они стали солдатами Тысячи Мечей. Наемниками. Крестьянин уцепился за ногу Монзы.
— Мои зубы.
— Поищи их когда посрёшь, — ответила она.

Никомо Коска, прославленный солдат удачи, увёл новых завербованных из деревни под весёлый звук рожка, и той ночью они встали лагерем под звёздами, сгрудились в темноте у костров, разговаривая об обретении богатства в грядущей кампании. Монза и Бенна укрылись вместе под одним, наброшенным на плечи, одеялом.
Из мрака вышел Коска, отблески огня отражались от его кирасы. — Ах! Мои дети войны! Талисманы моей удачи! Холодно, у? Он сдёрнул свой алый плащ и кинул его им. — Держите. Может выгонит холод из ваших костей.
— Что вы за него хотите?
— Примите вместе с моими комплиментами, у меня есть ещё.
— Почему? — хрипло спросила она….
— "Капитан сперва следит за удобством своих людей, а уж потом за собственным", сказал Столикус.
— Кто это? — спросил Бенна.
— Столикус? Вы что, это же величайший генерал в истории! — Монза тупо таращилась на него.
— Император старых дней. Самый знаменитый из императоров.
— Что такое император? — спросил Бенна.
Коска поднял брови. — Типа короля, только ещё хлеще. Вам надо это почитать. — Он что-то вынул из кармана и вложил в руку Монзы. Небольшая книжица с помятой и поцарапанной красной обложкой.
— Я почитаю. — Она открыла книгу на первой странице, ожидая что он уйдёт.
— Мы читать не умеем, — сказал Бенна, прежде чем Монза успела его заткнуть.
Коска нахмурился, покрутил между большим и средним пальцем кончик навощенных усов. Монза ждала, что капитан велит им убираться назад на хутор, но вместо этого он медленно присел возле них и закинул ногу за ногу. — Дети, дети. — Он ткнул в страницу. — Вот это вот буква "А".

Туман и шёпот

Сипани вонял гнилью и застоявшейся морской водой, угольным дымом, ссаньём и говном, краткостью жизни и медленным разложением. Как будто Трясучка напердел. Да ладно бы запах — не разглядеть свою руку перед лицом. Ночь такая тёмная, а туман такой густой, что Монза, идущая так близко, что её можно коснуться, виднелась не чётче призрачного очертания. Фонарь освещал перед его сапогами едва ли с десяток блестящих холодной влагой булыжников. Не раз он чуть было не шагнул прямо в воду. Это было бы легче лёгкого. В Сипани вода подстерегала за каждым углом.
Злобные великаны вздымались впереди, корчились, превращались в обшарпанные здания и уползали прочь. Из мглы выскакивали чёрные фигуры — шанка в битве под Дунбреком — и становились мостами, оградами, повозками, изваяниями. По углам улиц на концах шестов качались светильники, у дверей горели факелы и освещённые окна висели в воздухе, предательски мерцая во мраке как болотные огоньки.
— Проклятущий туман, — бормотал Трясучка, выше поднимая фонарь, как будто это помогало. — Не вижу ни зги.
— Это Сипани, — бросила через плечо Монза. — Город Туманов. Город Слухов.
Ну да, ледяной воздух наполняли странные звуки. Повсюду хлюпанье, плеск воды, скрип канатов гребных шлюпок, виляющих по разветвлённым каналам. Во тьме звенели колокольца, всевозможными голосами перекликались люди. Цены. Предложения. Предостережения. Разлетающиеся из уст в уста угрозы и хохмы. Собачий лай, кошачье шипение, птичье карканье, крысиный шорох. Обрывки затерянной в тумане музыки. Прирачный смех, перепорхнувший сюда с той стороны бурных вод, фонари скачущие во мраке, когда какая-нибудь компания гуляк направлялась в ночи из кабака, в бордель, в игорный притон, в курильню. Трясучка вертел головой, и ему становилось ещё хуже. Похоже, ему нездоровилось уже несколько недель. С самого Вестпорта.
Из тьмы донёсся топот и Трясучка прижался к стене, правая рука на древке засунутого под куртку топорика. Прямо впритирку с ним, из темноты возникали и проносились прочь какие-то мужчины. И женщины, одна на бегу прижимала шляпку к громоздкой причёске. Бесовские рожи, отмеченные пьяными улыбками, налетали, кружились и мчались мимо, и уходили в ночь — мгла колыхалась за их развевающимися плащами.
— Сволочи, — прошипел Трясучка вслед им, выпуская топор и отлепляясь от липкой стены. — Свезло им, что я одного из них не разделал.
— Привыкай. Это Сипани. Город Гуляк. Город Воров.
Ну да, воров хватало с запасом. Возле ступеней, на углах, под мостами, одаривая тяжёлыми взглядами слонялись мужчины. И женщины, чёрные силуэты в дверных проёмах, за ними тускло горят светильники, некоторые вопреки холоду еле одеты. — Серебренник! — крикнула ему одна из окна, высунув ногу и покачивая ею в полумраке. — За серебренник у тебя будет лучшая в жизни ночь! Ладно, за десять грошей! За восемь!
— Продают себя, — хрипло промолвил Трясучка.
— Каждый себя продаёт, — донёсся невнятный голос Монзы — Это…
— Да, да. Это, ебать его в сраку, Сипани.
Монза остановилась и он едва не налетел на неё. Она откинула капюшон и сузила глаза на узкую дверь в обшарпанной кирпичной стене. — Это оно.
— Ты что, показываешь мне местные достопримечательности?
— Может позже устроим такую прогулку. А сейчас пора заняться делом. Прими грозный вид.
— Так точно, вождь, — Трясучка выпрямился и скорчил самую хмурую и мрачную физиономию — так точно.
Она постучала и вскоре дверь, покачнувшись, отворилась. Из тускло освещённого коридора смотрела женщина, долговязая и гибкая, напоминающая паука. Она предстала перед ними расслабленно прислонив бёдра и возложив вытянутую руку на дверь, постукивая тонким пальцем по дереву. Как будто ей принадлежал этот туман, и вся ночь и они сами в придачу. Трясучка придвинул фонарь самую малось ближе. Твёрдое, резкое лицо с ухмылкой бывалого человека усыпано веснушками, во все стороны торчали короткие рыжие волосы.
— Шайло Витари? — спросила Монза.
— А ты, стало быть, будешь Муркатто?
— Так и есть.
— Ты облачена в смерть. — Она сузила глаза на Трясучку. Холодные глаза, с намёком на жестокое подшучивание внутри. — Кто твой мужик?
Он ответил за себя. — Звать Коль Трясучка, и я не её.
— Нет? — Она усмехнулась Монзе. — Чей же он тогда?
— Свой собственный.
В ответ она засмеялась режущим смехом. Как будто всё в ней этому противилось.
— Это Сипани, приятель. Каждый кому-то принадлежит. Северянин, да?
— Это плохо?
— Как то раз один спустил меня с лестничного пролёта. С тех пор я с ними не очень. Почему Трясучка?
Она застала его этим врасплох. — Что?
— Наверху, на Севере, я слыхала, мужчина зарабатывает своё имя. Совершает великие подвиги и всё такое. Почему Трясучка?
— Ээ — Последнее, в чём он нуждался — предстать дураком в глазах Монзы. Он всё ещё надеялся при случае пролезть обратно в её постель. — Потому что мои враги трясутся от страха когда встречаются со мной лицом к лицу, — соврал он.
— Правда что ли? — Витари отступила от двери, одарив его издевательской улыбочкой, когда он пригибался под низкой притолокой. — Ну и трусливые же у тебя, нахрен, враги.
— Саджаам сказал, ты здесь кое-кого знаешь, — проговорила Монза, когда женщина провела их в узкую гостиную, скудно освещённую дымящимися угольками очага.
— Я всех знаю. — Она сняла с огня дышащий паром котелок. — Супа?
— Мне не надо, — сказал Трясучка, прислонившись к стене и сложив на груди руки. Он стал гораздо опасливее относиться к гостеприимству, с тех пор как познакомился с Морвеером.
— Мне тоже, — сказала Монза.
— Располагайтесь. — Витари налила себе какого-то напитка и села, закинув одну длинную ногу на другую. Носок её чёрного сапога покачивался вперёд-назад.
Монза заняла единственный оставшийся стул, слегка сморщившись, пока на него усаживалась.
— Саджаам сказал, ты решаешь вопросы.
— И что же вам двоим необходимо сделать?
Монза мельком глянула на Трясучку, и в ответ он пожал плечами. — Я слышала, что в Сипани едет король Союза.
— Так и есть. Похоже, король вбил в голову, что является величайшем государственным деятелем эпохи. — Витари широко улыбнулась, показывая два ряда здоровых, острых зубов. — Он собирается принести Стирии мир.
— Он серьёзно?
— Ходят слухи. Он собирает конференцию, чтобы обсудить условия соглашения между великим герцогом Орсо и Лигой Восьми. Он заставил приехать всех их вождей — во всяком случае тех, кто выжил — в первую очередь Рогонта и Сальера. Он заставил старого Соториуса играть роль хозяина, здесь на — по замыслу нейтральной — земле Сипани. И он заставил выехать своих шурьёв, чтобы говорить от имени их отца.
Монза вытянула вперёд шею, живо, как сарыч у мёртвой туши. — И Арио и Фоскара?
— И Арио и Фоскара.
— Они собираются выработать условия мира? — спросил Трясучка, и вскоре пожалел, что открыл рот. Каждая из женщин одарила его насмешкой в собственном непередаваемом стиле.
— Это Сипани, — ответила Витари. — Тут мы вырабатываем лишь туман.
— И никто на тех переговорах не станет делать что-то большее, будь уверен. — Монза с мрачным видом откинулась на стуле. — Только туман и шёпот.
— Лига Восьми треснула по швам. Борлетта пала. Кантайн мёртв. Когда распогодится, Виссерин возьмут в осаду. Разговорами этого не изменить, да никто и не собирается.
— Арио сядет, притворно улыбнётся, послушает и покивает. Заронит робкое зерно надежды, что его отец готов к миру. Надежда проживёт ровно до тех пор, пока со стен Виссерина не увидят войска Орсо.
Витари снова подняла чашу, сузив глаза на Монзу. — И вместе с ними Тысячу Мечей.
— Сальер и Рогонт, да и другие прекрасно это понимают. Они не дураки. Трусы и хапуги, это да, но не дураки. Они лишь пытаются выиграть время для манёвра.
— Манёвра? — переспросил Трясучка, прожёвывая странное слово.
— Увиливания, — ответила Витари, опять показывая ему зубы. — Орсо не заключит мир, и Лига Восьми мира не ждёт. Единственный, кто едет сюда в надежде на что-то кроме тумана, это его светлейшее Величество, но говорят, у него талант к самообману.
— Приходит вместе с короной, — добавила Монза, — но меня он никак не касается. Моё дело — Фоскар и Арио. Чем они ещё займутся, помимо вешания лапши на уши своему зятю?
— В честь короля с королевой устраивают костюмированный бал-маскарад во дворце Соториуса, в первую ночь конференции. Арио с Фоскаром там будут.
— Там будет хорошая охрана, — сказал Трясучка, стараясь не растеряться. Мало помогало то, что ему показалось он слышит плач ребёнка где-то неподалёку.
Витари фыркнула. — Дюжина самых охранямых в мире людей в одном зале со злейшими врагами? Там будет больше солдат, чем в Битве за Адую, зуб даю. Сходу и не придумать места, где братья были бы менее уязвимы.
— Что тогда? — обратилась к ней Монза.
— Посмотрим. Я с Арио не знакома, но я знаю кое-кого. Близкого, очень близкого друга.
Чёрные брови Монзы сдвинулись. — Значит нам надо будет поговорить с…
Внезапно скрипнув открылась дверь и Трясучка крутанулся, уже наполовину вытащив топор.
В дверях стоял ребёнок. Девочка, лет примерно восьми, одетая в слишком длинную ночнушку с торчащими внизу костлявыми лодыжками и босыми ногами, на голове неряшливо спутавшись топорщились рыжие волосы. Она уставилась на Трясучку, потом на Монзу, и потом на Витари, большими голубыми глазами. — Мама. Кас плачет.
Витари присела на колени и пригладила девочке волосы. — Не переживай, родная, я слышу. Постарайся его успокоить. Я приду, сразу как смогу и вам всем спою.
— Хорошо. — Девочка ещё раз посмотрела на Трясучку, и он немного виновато отодвинул топор и попытался изобразить улыбку. Она отступила и закрыла за собой дверь.
— У малыша кашель, — произнесла Витари прежним суровым голосом. — Один подхватит простуду, потом заболеют все, потом я сама заболею. Кто-нибудь был матерью, а?
Трясучка поднял брови. — Не скажу, что обеспечен подходящим снаряжением.
— Никогда особо не везло с семьёй, — сказала Монза. — Можешь нам помочь?
Глаза Витари промелькнули с Трясучки и обратно. — Кто ещё с вами в деле?
— Некто по кличке Дружелюбный, мускулы.
— Умелый, нет?
— Даже очень, — ответил Трясучка, думая о тех двоих зарезанных, истекавших кровью на улицах Талинса. — Однако, странноватый.
— Таким и надо быть при такой работе. Кто ещё?
— Отравитель с помощницей.
— Хороший?
— По собственным словам. Зовут Морвеер.
— Тьфу! — Витари выглядела так, будто отхлебнула мочи. — Кастор Морвеер? Эта сволочь также преданна и ценит доверие, как скорпион.
Монза ответила спокойным суровым взглядом. — И от скорпионов бывает польза. Я спрашиваю: ты — можешь нам помочь?
Глаза Витари при свете очага сияли двумя прорезями. — Я могу вам помочь, но придётся потратиться. Если мы сделаем дело, что-то подсказывает, мне никогда больше не будут рады в Сипани.
— Деньги не проблема. Лишь бы нам с твоей помощью удалось к ним подобраться. Так ты знаешь кого-нибудь, кто бы нам сумел посодействовать?
Витари допила напиток и выплеснула подонки на уголья. — О, я-то всякий народ знаю.

Искусство убеждения

Было рано и было тихо на извилистых улочках Сипани. Монза сгорбилась на крыльце, плотно завернувшись в куртку, засунув подмышки руки. Она ёжилась так по меньшей мере час, неумолимо коченея, выдыхая туман в туманный воздух. Края ушей и ноздри неприятно кололо. Чудо, что в носу ещё не замёрзли сопли. Но она умела быть терпеливой. Пришлось быть.
Девять десятых войны есть ожидание, писал Столикус, и она нутром чуяла, что он ещё и приуменьшил.
Мужик прокатил мимо тачку, заваленную соломой, фальшивое насвистывание заглушила редеющая мгла, и Монзы следила за ним глазами, пока он не превратился в тёмный контур и не исчез совсем. Ей хотелось, чтобы рядом оказался Бенна.
И хотелось, чтобы он прихватил с собой трубку шелухи.
Она покатала в пересохшем рту язык, пытаясь вышвырнуть эту мысль из головы, но та застряла как заноза под ногтем. Чудесное, болезненное пощипывание в лёгких, вкус выходящего изо рта дыма, конечности наливаются тяжестью, мир становится мягким. Сомнения, гнев, страх — всё вытекает прочь.
По мокрым плитам застучали шаги и во мраке возникли два силуэта. Монза, одеревенев, сжала кулаки — в искривлённых суставах вспыхнула боль. Женщина в ярко красном плаще, оттороченом золотой вышивкой. — Скорее! — подгоняла она с небольшим союзным акцентом человека, неуклюже громыхающего позади с тяжёлым бревном на плече. — Я не собираюсь снова опоздать…
Пронзительный свист Витари прорезал пустынную улицу. С крыльца соскользнул Трясучка, выпрыгивая позади слуги и сдавливая его руки. Из ниоткуда появился Дружелюбный и, прежде чем слуга успел вскрикнуть, отвесил четыре тяжёлых удара в живот, отправив его блевать на мостовую.
Монза услышала как женщина поперхнулась, мельком увидев её лицо с расширившимися глазами, когда та повернулась бежать. Прежде, чем она сделала хотя бы шаг, впереди из мрака донёсся голос Витари.
— Карлотта дан Эйдер, если я не ошибаюсь!
Выставив перед собой руку, женщина в красном плаще пятилась к крыльцу, где стояла Монза. — У меня есть деньги! Я могу заплатить!
Витари выступила из мглы, легко и развязно, как наглая кошка в своём огороде. — О, ты как следует заплатишь. Должна сказать, я недоумевала, когда узнала, что обожаемая любовница принца Арио сейчас в Сипани. Слышала, тебя не вытащить из его спальни. — Витари гнала её на крыльцо и Монза отодвинулась назад, в тусклый коридор, морщась от резкой боли в затёкших без движения ногах.
— Сколько бы ни платила Лига Восьми, я…
— Я не работаю на них, оскорбительно даже само предположение. Разве ты меня не помнишь? С Дагоски? Разве не помнишь, как ты пыталась продать город гуркам? Разве не помнишь, как тебя поймали? — И Монза увидела, что она уронила что-то, лязгнувшее о булыжную мостовую — лезвие в форме креста, пляшущее и звякающее на конце цепи.
— Дагоска? — Теперь в голосе Эйдер появилась нотка необъяснимого ужаса. — Нет! Я сделала всё, что он велел! Всё! Почему он не…
— О, я больше не служу Калеке. — Витари наклонилась ближе. — Я на вольном промысле.
Женщина в красном плаще наткнулась на порог и, спотыкаясь, попала в коридор. Повернулась и увидела поджидающую Монзу — рука в перчатке отдыхала на навершии меча. Эйдер замерла, рваное дыхание отражалось от мокрых стен. Витари захлопнула за ними дверь — окончательно хоронящем надежду щелчком упала задвижка.
— Сюда. — Она толкнула Эйдер и та чуть не упала, запутавшись в полах собственного плаща.
— Если вы не против. — Как только ей удалось твёрдо встать на ноги, последовал другой толчок и она проехала лицом вниз сквозь дверной проём. Витари втащила её за руку и Монза медленно вошла в комнату следом, твёрдо стиснув челюсти.
Как и её челюсть, комната видала лучшие дни. Ветхая отделка покрылась чёрной плесенью, вздулась от сырости. Затхлый воздух вонял гнилью и луком. В углу привалилась Дэй, с бедовой улыбочкой на лице протирая о свой рукав сливу цвета свежего синяка. Она протянула её Эйдер.
— Сливу?
— Что? Нет!
— Не стесняйся. Они всё ещё хорошие.
— Сядь. — Витари втолкнула Эйдер в плетёное кресло, бывшее единственной мебелью. Обычно это везение — занять единственное сиденье. Но не сейчас. — Говорят, история движется по кругу, но кто бы мог представить, что мы снова встретимся в такой обстановке? От этого прямо слёзы выступают на наших глазах. В твоих уж точно.
Карлотта дан Эйдер однако не выглядела вскоре собирающейся плакать. Она сидела прямо как столбик, сложив руки на коленях. В виду обстоятельств, неожиданное спокойствие. Почти что гордость. Расцвет её молодости уже миновал, но она по прежнему осталась необыкновенно восхитительной женщиной и всё необходимое тщательно выщипано, подкрашено и напудрено, наилучшим образом это подчёркивая. Колье из красных камней сверкало на шее, золото блестело на длинных пальцах. Она выглядела скорее графиней, чем любовницей, и была в этой прогнившей комнате не к месту, будто кольцо с бриллиантом в мусорной куче.
Витари медленно обогнула кресло и склонившись зашептала ей на ухо. — Ты отлично смотришься. Всегда умела приземляться на ноги. Однако падение есть падение, не так ли? От главы Гильдии Тоговцев Пряностями до шлюхи принца Арио?
Эйдер даже не вздрогнула. — Такова жизнь. Чего тебе нужно?
— Просто поговорить. — Голос Витари мурлылкал низко и хрипло, как во время занятия любовью. — Если мы получим те ответы, что хотим. А если нет, то придётся сделать тебе больно.
— Не сомневаюсь, ты от этого получишь удовольствие.
— Такова жизнь. — Она внезапно ударила любовницу Арио по рёбрам, вполне сильно, чтобы та скорчилась в кресле и, задыхаясь, сложилась пополам. Витари наклонилась ближе, снова занося кулак. — Повторить?
— Нет! — Эйдер выставила руку, оскалила зубы, глаза заметались по комнате и вернулись к Витари. — Нет… ах… Я буду сотрудничать. Просто… просто скажи, что тебе нужно знать.
— Для чего ты приехала сюда, вперёд своего любовника?
— Сделать приготовления к балу. Костюмы, маски, все виды…
Кулак Витари двинул ей вбок, в то же самое место, сильнее чем в первый раз, гулкий удар отразился от сырых стен. Эйдер заверещала, обхватила себя руками, судорожно хватая воздух и кашляя, лицо искажено болью. Витари склонилась над ней подобно чёрному пауку над запутавшейся мухой. — Я теряю терпение. Для чего ты здесь?
— Арио устраивает… ещё один, особый праздник… потом. В честь брата. В честь дня рождения брата.
— Что за особый праздник?
— Тот, за которыми ездят в Сипани. — Эйдер снова кашлянула, повернула голову и сплюнула, посадив на плечо прекрасного плаща пару мокрых пятен.
— Где?
— В Доме Удовольствий Кардотти. Он снимает на ночь всё заведение. Для самого себя, Фоскара и их рыцарей. Он послал меня сделать приготовления.
— Он послал любовницу снимать шлюх?
Монза фыркнула. — В духе Арио. Какие приготовления?
— Найти артистов. Подготовить апартаменты. Удостовериться, что они безопасны. Он мне… верит.
— Ещё больший дурак. — Витари цыкнула. — Занятно, что бы он сделал, если б узнал на кого ты на самом деле работаешь, а? Для кого ты на самом деле шпионишь? На нашего общего друга из Допросного Дома? Нашего увечного приятеля из инквизиции его Величества? Приглядываешь за стириийскими делишками для Союза? Тяжко тебе приходится, если вспомнить, кого ты вынуждена предавать каждую неделю.
Эйдер сверкнула глазами в ответ, по прежнему обвивая руками ушибленные рёбра. — Такова жизнь.
— Смерть, если Арио узнает правду. Всё чего это будет стоить — одна записочка.
— Что ты хочешь?
Монза вышла из тени. — Я хочу чтоб ты помогла нам подобраться близко к Арио и Фоскару. Я хочу чтоб ты впустила нас в Дом Удовольствий Кардотти, той твоей праздничной ночью. Когда дойдёт до приглашения артистов, я хочу чтоб ты наняла тех, кого мы скажем, когда мы скажем и как мы скажем. Ясно тебе?
Лицо Эйдер совсем побледнело. — Вы собираетесь их убить? — Никто не проронил ни слова в ответ, но тишина сказала всё. — Орсо догадается, что я его предала! Калека узнает, что я его предала! Двух худших врагов нет на всём Земном Круге! Можете с тем же успехом убить меня сразу.
— Ладно. — Лезвие Кальвеса ласково прозвенело, когда она вытаскивала его. Глаза Эйдер расширились.
— Подожди…
Монза вытянулась, положила блестящий кончик меча в ямку между ключиц Эйдер и слегка надавила. Любовница Арио выгнулась назад над креслом, беспомощно сжимая и разжимая ладони.
— Ах! Ах! — Монза крутанула запястьем, сталь блеснула светом, когда узкий клинок поворачивался гранями туда-сюда, медленно-медленно вгрызаясь, впиваясь, ввинчивясь в шею Эйдер самым кончиком. Змейка тёмной крови выступила из ранки и поползла по груди. Её визги стали ещё пронзительней, сильней, ещё более устрашающими. — Нет! Ах! Прошу! Нет!
— Нет? — Монза удерживала её на месте, пришпиливая к спинке кресла. — Не готова к смерти прямо сейчас? Редко кто готов, когда пробивает их час. — Она отвела Кальвес и Эйдер откинулась вперёд, касаясь окровавленной шеи одним дрожащим пальчиком, прерывисто глотая воздух.
— Ты не понимаешь. Это не просто Орсо! Это не просто Союз! Их поддерживает банк! Их поддерживают Валинт и Балк. Банк владеет ими. Кровавые Годы для них не больше чем развлечение в перерыве между действием. Небольшая перепалка. Ты и помыслить не можешь, в чей огород собираешься нассать…
— Ошибаешься. — Монза наклонилась к ней и заставила Эйдер одёрнуться. — Мне всё равно. Существенная разница.
— Пора? — спросила Дэй.
— Пора.
Рука девчушки метнулась и кольнула ухо Эйдер блестящей иглой. — Ах!
Дэй зевнула, засовавая металлическое шило во внутренний карман. — Не переживай, он медленный, по меньшей мере неделя у тебя точно есть.
— До чего?
— Пока ты не почувствуешь себя плохо. — Дэй откусила сливу и по её щеке побежал сок. — Ад побери, — пробормотала она, ловя его пальцем.
— Плохо? — выдохнула Эйдер.
— Очень, очень плохо. А на другой день ты будешь мертвее Иувина.
— Поможешь нам, получишь противоядие и хотя бы шанс скрыться. — Монза стирала кровь с острия меча Бенны большим и средним пальцем в перчатке. — Толкько вякни кому-нибудь что мы затеяли, здесь или в Союзе, Орсо или Арио, или твоему дружку Калеке, и… — Она убрала меч назад в ножны и резким жестом шлёпнула по рукояти. — Так или иначе, у Арио будет одной любовницей меньше.
Эйдер оглядывала их, всё ещё держась рукой за шею. — Злобные суки.
Дэй дососала сливу до косточки и отбросила прочь. — Такова жизнь.
— Вот и всё. — Рывком за локоть Витари вздёрнула любовницу Арио на ноги и повела к двери.
Монза преградила им путь. — Что ты скажешь своему прибитому слуге, когда он очухается?
— То… что нас ограбили?
Монза протянула перчаточную руку. Лицо Эйдер осунулусь пуще прежнего. Она отцепила ожерелье и бросила Монзе на ладонь, затем за ним последовали кольца.
— Достаточно убедительно?
— Не знаю. С виду ты из тех женщин, что оказывают сопротивление. — Монза ударила её в лицо. Она вскрикнула, споткнулась и упала бы, если бы Витари её не подхватила. Она подняла голову, из носа и разбитой губы текла кровь, и на мгновение у неё возникло такое странное выражение. Да, больно. Да, естественно, страшно. Но и то и другое застило злобой. Может также выглядела сама Монза, когда её сбрасывали с балкона.
— Вот теперь всё, — произнесла она.
Витари дёрнула Эйдер за локоть и выволокла её в коридор, к передней двери, их шаги шаркали о грязные доски. Дэй вздохнула, а потом оттолкнулась от стены и отряхнула со спины труху от обивки. — Чётко и красиво.
— Не скажу спасибо твоему учителю. Где он?
— Предпочитаю "наниматель", и он сказал, что есть какие-то поручения по которым он должен сбегать.
— Поручения?
— Это проблема?
— Я заплатила за хозяина, не за собаку.
Дэй ухмыльнулась. — Гав, гав. Морвеер не может ничего того, что не смогла бы я.
— Действительно?
— Он стареет. Переоценивает себя. Та перегоревшая верёвка, в Вестпорте, почти что привела его к гибели. Мне бы не хотелось, чтобы неосторожности, типа той, мешали вашему делу. Уж не за то, сколько вы платите. Хуже, чем неосторожный отравитель рядом с вами и придумать нельзя.
— От меня ты мнения на этот счёт не добьёшся.
Дэй пожала плечами. — Несчастные случаи по нашей линии случаются всегда. Особенно со стариками. Это, всё-таки, ремесло для молодых. — Она профланировала в коридор, миновав шагавшую обратно Витари. Кураж давно сошёл с отточенного лица той, а вместе с ним и самодовольство. Она замахнулась чёрным сапогом и со злости пнула кресло в угол.
— Значит, вот он, наш путь туда, — промолвила она.
— Кажется так.
— Как раз то, что я тебе обещала.
— Как раз то, что ты обещала.
— Арио и Фоскар, оба вместе, и способ до них добраться.
— Хорошая работа за день.
Они смотрели друг на друга, и Витари пробежалась языком по внутренней стороне губ, как будто они горчили. — Ну. — Она пожала костлявыми плечами. — Такова жизнь.

История пьяницы

Глоток, глоток, глоток. Ну где же отыскать глоток выпивки?
Никомо Коска, прославленный солдат удачи, дрожащей походкой доковылял через улицу к стене и всё-таки снова зарылся трепещущими пальцами в кошелёк. По прежнему там не было ничего, кроме пучка серого пуха. Он извлёк его наружу, сдул с пальцев и смотрел как плавно он летит вниз. Вся его удача.
— В пизду кошелёк! — Он в бессильной ярости швырнул его в канаву. Затем передумал и ему пришлось нагибаться, чтобы его поднять, кряхтя как старый дед. Он и был старый дед. Пропащий дед. Мёртвый дед, отними или добавь последний хрип дыхания. Он медленно опустился на колени, вперившись в ломаное отражение в чёрной луже, собравшейся среди булыжников.
Он отдал бы всё, что имел за малюсенький глоток спиртного. Надо сказать, он не имел ничего. Но его тело всё ещё было его. Его руки, которые возносили князей к вершинам власти и снова сбрасывали их вниз. Его глаза, которые видели поворотные точки истории. Его губы, которые нежно целовали знаменитейших красавиц эпохи. Его чешущийся член, его ноющие кишки, его гнилая шея — он был бы счастлив продать всё это за одну-единственную порцию виноградного пойла. Только трудно было представить, где бы он смог найти покупателя.
— Я сам стал… пустым кошельком. — Он воздел в мольбе свинцовые руки и заревел в ночь — Блядь, на хуй, кто-нибудь — налейте мне вина!
— Завали пасть, мудло! — отозвался грубый голос, и вместе с приближающимся стуком каблуков, переулок заволокло кромешным мраком.
Он обедал за столами герцогов. Он резвился в постелях графинь. Города содрогались при имени Коски.
— Как вообще дошло… до такого? — Он через силу поднялся, сглотнул рвотный позыв. Пригладил волосы назад с пульсирующих висков, потеребил длинные кончики усов. Он брёл по переулку и в нём как встарь пробуждалась его знаменитая гордыня. Прочь, между призрачных зданий, на свет фонаря во мгле. Сырой ночной ветер щекотал саднящее лицо. Шаги приближались, и Коска, моргая, быстро обернулся назад.
— Уважаемый сэр! Я временно нахожусь без средств, и уповаю, что вы соблаговолите поспособствовать мне небольшой ссудой, до той поры…
— Отвали, ссаная побирушка. — Мужчина мимоходом задел его, оттолкнув к стене.
Коска вспыхнул возмущением от такого грубого произвола — Тот к кому ты обращаешься, никто иной, как Никомо Коска, прославленный солдат удачи! — Впечатление несколько подпортил ломаный скрежет его сорванного голоса. — Генерал-капитан Тысячи Мечей! Экс-генерал-капитан, точнее. — Мужчина, исчезая в тумане сделал неприличный жест. — Я обедал… в постелях… герцогов! — Коска сорвался на лающий кашель и был вынужден согнуться. Дрожащие руки на дрожащих коленях, ноющие от боли рёбра ходили ходуном, как мехи.
Такова была жизнь пьяницы. Четверть жизни на жопе, четверть на роже, четвёрть на карачках, а всё остальное время согнувшись. Он наконец выхаркал здоровенный шлепок мокроты, и последним кашлем сдул его с воспалённого языка, закрутив в воздухе. И это он оставит после себя? Плевки в сотнях тысяч канав? Его имя, как синоним мелочного предательства, алчности и мотовства? Он выпрямился со стоном безысходного отчаяния, уставившись в ничто — даже звёзды отгородились от него всеобволакивающим туманом Сипани.
— Один, последний шанс. Всё о чём я прошу. — Он и счёт потерял последним шансам, уже растраченным впустую. — Всего лишь один. Боже! — Кстати, он никогда не верил в Бога. — Судьбы! — В Судьбы он тоже не верил. — Кто-нибудь! — Он никогда не верил ни во что, дальше следующей рюмки. — Лишь… ещё один… шанс.
— Ладно. Ещё один.
Коска остолбенел. — Боже? Это… ты?
Кто-то засмеялся. Женским голосом, и резким, издевательским, самым безбожным из всех видов смеха. — Если так жаждешь, встань на колени, Коска.
Он покосился на скользящую мглу, пришпоривая мозги до состояния, кое-чем напоминающего активность. Кто-то знающий его имя наврядли был хорошим событием. Его враги много превосходили числом его друзей, а кредиторы ещё больше превосходили обоих. Он пьяно зашарил в поисках рукояти своего золочёного меча, затем осознал, что заложил его месяцы тому назад в Осприи и купил себе дешевый. Он пьяно зашарил в поисках рукояти того, затем осознал, что заложил его, когда только приехал в Сипани. Он опустил трясущуюся руку. Не велика потеря. Он сомневался, что смог бы взмахнуть мечом, даже если б он у него был.
— Кто, ад и дьяволы, там? Если я задолжал тебе денег, приготовься, — его желудок дёрнулся и излил долгую, едкую отрыжку, — умереть?
Тёмное обличье внезапно восстало из теней рядом с ним, и он крутанулся, запутался в собственных ногах и распластавшись, полетел вниз — треснувшись головой об стену и застилая зрение слепящей вспышкой.
— Так, значит, ты всё таки жив. Ты ведь там живой, да? — Долговязая, стройная женщина с острым лицом, скрытым тенью, волосы торчат оранжевыми шипами. Его ум медленно поплёлся к узнаванию.
— Шайло Витари, чтоб меня. — Скорее всего, не враг, но определённо и не друг.
Он подпёр себя одним локтем и от того, что улица кружилась, решил что покамест этого довольно. — Не предполагал, что ты согласишься… купить человеку выпить, так ведь?
— Козьего молока?
— Чего?
— Слышала, с ним легко всё усваивается.
— Всегда говорили, что вместо сердца у тебя камень, но я и не думал даже, что ты будешь столь бесчувственна, считая, что я пью молоко, хрен тебя побери! Всего одну каплю того старого виноградного спирта. — Выпивка, выпивка, выпивка. — Лишь одну и я буду готов.
— О, ты уже неплохо готов. Сколько ты пьёшь в этот раз?
— Помню, что когда я начал, было лето. А сейчас что?
— Наверняка не тот год. Сколько ты выкинул денег?
— Все что были, и ещё больше. Меня бы удивило, если на свете есть монета, не побывавшая рано или поздно в моём кошельке. Но прямо сейчас я, кажется, неплатежеспособен, поэтому если ты смогла бы подкинуть немного мелочи…
— Тебе надо пересмотреть некоторые мелочи в твоей жизни, а не тратить их.
Он наконец с усилием встал — по крайней мере на колени — и ткнул кривым пальцем себе в грудь. — Ты считаешь усохшая, пропитанная мочой, ужасно напуганная лучшая часть меня, та часть, что с криком рвётся на свободу от этих мук, этого не знает? — Он безнадёжно опустил плечи, больное тело осело само в себя. — Но чтобы измениться, человеку нужна помощь доброго друга, или, ещё лучше, доброго врага. Все мои друзья давно в могилах, а мои враги, вынужден признать… нашли себе дела поинтереснее.
— Не все. — Снова женский голос, но в этот раз тот, от которого по спине Коски пробежала дрожь узнавания. Сплетение мрака превратилось в фигуру и мгла сворачивалась дымными вихрями за хлёсткими полами её плаща.
— Не… — прокаркал он.
Он вспомнил тот миг, когда впервые обратил на неё внимание: растрёпанная девчонка девятнадцати лет с мечом на поясе и ясным взором, насыщенным злостью, непокорностью и лёгчайшим очаровательным намёком на презрение. Теперь на её лице опустошенность, а губы искривила боль. Меч висел с другой стороны, на его эфесе расслабленно покоилась рука, обтянутая перчаткой. По прежнему в её глазах проявлалась та непоколебимая твёрдость, но гораздо больше злости, больше непокорности и полным-полно презрения. Кто бы её обвинил? Коска был сверхпрезенным, и осознавал это.
Он тысячу раз клялся её убить, конечно, если хоть когда-нибудь увидит. Её, либо её брата, либо Эндике, Виктуса, Сезарию, Верного Карпи или любую другую подлую скотину из Тысячи Мечей, которые однажды его предали. Сместили его с должности. Заставили бежать с поля битвы при Афьери, равно облив грязью его одежду и репутацию.
Он тысячу раз клялся её убить, но Коска в своей жизни нарушал все виды клятв, и её вид породил не гнев. Вместо него его переполнила смесь из затасканной жалости к себе, слащавой радости и, сильнее всего пронзительного стыда от чтения на её лице как низко он пал. Он почувствовал раздражение в носу, за щёками — слёзы набухли в режущих глазах. На этот раз он был благодарен за то, что они красные, как раны лучших времён. Если он заплачет, никто не заметит разницы.
— Монза. — Он попытался ровно выпрямить свой грязный воротник, но руки слишком отвратительно тряслись и он с этим не справился. — Должен признаться, я слышал что ты мертва. Я планировал отомстить, конечно же…
— Мне или за меня?
Он пожал плечами. — Затрудняюсь припомнить… я прервался, чтобы выпить.
— Чую, такое происходило не раз. — На её лице возник признак разочарования, который воткнулся в него намного глубже стали. — Я слышала, ты наконец-то погиб в Дагоске.
Он сумел поднять руку достаточно высоко, чтобы отмахнуться от её слов. — Ложные вести о моей смерти ходили всегда. Лакомые мыслишки для множества моих врагов. Где брат?
— Умер. — Её лицо не изменилось.
— Ну. Мне жаль. Я всегда любил мальчишку. — Бесхребетную, лживую, коварную вошь.
— И он всегда тебя любил. — Их воротило друг от друга, но какая теперь разница?
— Если бы его сестра так же тепло ко мне относилась, дела могли бы пойти совсем по другому.
— "Могли бы" никуда нас не приведёт. Всем нам есть за что… покаяться.
Они долгое мгновение смотрели друг на друга, она стоя, он на коленях. Не совсем так, как он рисовал их воссоединение в мечтах. — Раскаянье. Цена нашего дела, часто говорил мне Сазайн.
— Наверное нам надо оставить прошлое позади.
— Я с трудом помню, что было вчера, — солгал он. Прошлое висело на нём доспехами великана.
— Значит, в будущее. У меня есть для тебя работёнка, если ты согласишься. Думаю, ты готов поработать?
— Какого плана работа?
— Драться.
Коска сморщился. — Тебя всегда слишком сильно тянуло драться. Сколько раз я тебе говорил? Не дело наёмника втягиваться в эту чепуху.
— Меч, чтобы им бряцать, а не вынимать из ножен.
— Молодец, девочка. Я по тебе скучал. — Он выдал это не думая, попытался кашлем скрыть свой стыд и почти выкашлял лёгкое.
— Помоги ему, Дружелюбный.
Пока они разговаривали безмолвно возник здоровяк, источая вокруг себя спокойную силу — невысокий, зато массивный. Он подцепил Коску под локоть и без усилий поднял его на ноги.
— Сильная рука и добрый поступок, — пробулькал он сквозь приступ головокружения. — Тебя зовут Дружелюбный? Ты филантроп?
— Арестант.
— Не вижу причин, почему человеку нельзя быть и тем и тем. В любом случае моя благодарность. А сейчас, если бы ты смог направить нас прямо к таверне…
— Тавернам придётся тебя подождать, — произнесла Витари. — Несомненно, это вызовет спад винной промышленности. Переговоры начнуться через неделю и ты нам нужен трезвый.
— Я больше не трезвею. Трезвому больно. Кто-то сказал переговоры?
Монза всё ещё рассматривала его тем самым разочарованным взглядом. — Мне нужен надёжный человек. Человек обладающий мужеством и опытом. Человек который не возражал бы, если придётся пойти против великого герцога Орсо.
Пока мглистая улица кувыркалась, Коска держался за руку здоровяка. — Из этого списка, у меня есть… опыт?
— Соглашусь и на одно из четырёх, если ему к тому же были бы нужны деньги. Тебе нужны деньги, старичок?
— Да, ёб-ты… Но не так сильно, как нужно выпить.
— Делай дело как следует — там посмотрим.
— Принято. — Он обнаружил, что стоит выпрямившись и смотрит вниз на Монзу, задрав щёки. — Потребуется составить Боевой Договор, как в старые времена. Написанный завитыми буквами со всеми причиндалами, как любил писать Саджаам. Подписанный красными чернилами и… где же человеку в это время ночи найти нотариуса?
— Не переживай. Мне достаточно твоего слова.
— Ты вообще единственный человек в Стирии, кто мог бы мне такое сказать. Но как тебе угодно.
Он решительно указал вниз по улице. — Сюда, о воин, и держись. — Он смело шагнул вперёд, нога застряла и он ойкнул, когда его поймал Дружелюбный.
— Не сюда, — прозвучал медленный, глубокий голос заключенного. Он просунул ладонь под руку Коски и полуповёл-полупонёс его в противоположном направлении.
— Да вы джентльмен, сэр, — пробубнил Коска.
— Я убийца.
— Не вижу причин, почему человеку нельзя быть и тем и тем… — Коска, напрягшись, сфокусировал взгляд на размашисто шагающей впереди Витари, а затем на профиле мощного лица Дружелюбного. Странные подельники. Изгои. Никто другой не нашёл бы им применения. Он смотрел на идущую Монзу — целеустремлённая походка, которую он помнил с давних лет, стала немножко подхрамывать. Те, кто захотели пойти против великого герцога Орсо. А это значит — либо безумцы, либо те, у кого нет выбора. И которым же из них был он?
За ответом не пришлось лезть в карман. Не было причин, почему человеку нельзя было быть и тем и тем.

В стороне

Нож Дружелюбного сверкал и вспыхивал, двадцать движений в одну сторону сторону и двадцать в другую, встречаясь с оселком в заостряющем поцелуе. Не много чего было хуже тупого ножа, и мало что лучше заточенного, поэтому он улыбался, проверяя кромку и чувствуя под пальцем ту самую холодную шероховатость. Лезвие было острым.
— Дом Удовольствий Кардотти — бывший купеческий особняк, — объясняла Витари, холодным спокойным голосом. — Деревянный, как и большинство в Сипани, с трёх сторон окружён двором, а сразу сзади него — Восьмой канал.
Они поставили большой стол на кухне, на задворках склада, и вшестером за него уселись. Муркатто с Трясучкой, Дэй с Морвеером и Коска с Витари. На столе стояла модель большого деревянного здания с трёхсторонним двориком. Дружелюбный прикинул, что это одна тридцать шестая размера настоящего Дома Удовольствий Кардотти, хотя трудно было сказать точно, а он очень любил быть точным.
Палец Витари скользил вдоль окон на стене крохотного зданьица. — На первом этаже кухни и конторские комнаты, зал где курят шелуху и другой — для карт и костей. — Дружелюбный надавил ладонью на карман рубашки и ему стало приятно ощутить свои собственные игральные кости, прильнувшие к его груди. — Два лестничных проёма по задним углам. На первом этаже тринадцать комнат, где гостей развлекают…
— Ебут, — сказал Коска. — Мы все здесь взрослые, давайте называть так, как оно есть. — Его налитые кровью глаза зыркнули на две бутылки вина на полке, затем вернулись обратно. Дружелюбный отметил, что они уже часто так делали.
Палец Витари переехал к крыше модели. — Значит, на верхнем этаже, три больших опочивальни для… ебли наиболее ценных гостей. Говорят, Королевская Спальня, в центре, достойна императора.
— Значит Арио может запросто решить, что она достойна его самого, — пробурчала Муркатто.
Их группа разрослась с пяти до семи, поэтому Дружелюбный разрезал каждую из двух буханок на четырнадцать кусочков, лезвие шуршало сквозь корку, разлеталась мучная пыль. Всего получится двадцать восемь кусочков, по четыре кусочка каждому. Муркатто съест поменьше, зато Дэй подберёт за неё. Дружелюбный ненавидел оставлять несъеденный кусок хлеба.
— По словам Эйдер, у Арио и Фоскара будут три или четыре дюжины гостей, некоторые вооружены, но не шибко крутые бойцы. Ещё с ними шесть телохранителей.
— Она сказала правду? — Густой акцент Трясучки.
— Стоит принять в расчёт случай, но она бы нам не соврала.
— Сдерживать натиск столькерых… нам нужно больше бойцов.
— Убийц, — прервал Коска. — Ещё раз, давайте называть их как они есть.
— Может двадцать, — донёсся твёрдый голос Муркатто, — впридачу к троим вам.
Двадцать три. Интересное число. Жар ласкал Дружелюбного, когда он отцепил заслонку старой печки и со скрипом её вытянул. Двадцать три не делится ни на какое другое число, кроме единицы. Без кучкования, без обособленности. Без полумер. Не так уж и непохоже на саму Муркатто. Он вытащил большой котёл, обернув руки тканью. Числа не брешут. В отличие от людей.
— Как мы неприметно засунем внутрь двадцать человек?
— Это пир, — сказала Витари. — Там будут увеселители. И мы их обеспечим.
— Увеселителей?
— Это Сипани. Каждый второй в городе — артист либо убийца. Не составит труда найти тех, кто и тот и тот.
Дружелюбного оставили в стороне от разработки плана, но он не расстраивался. Саджаам просил его делать то, что скажет Муркатто и на этом всё. Он давным давно выучил, что жизнь становится намного легче, если игнорировать то, что не находится прямо перед тобой. Сейчас его делом было лишь рагу.
Он зачерпнул деревянной ложкой и снял пробу — оказалось неплохо. Он оценил его в сорок один балл из пятидесяти. Запах готовки, вид поднимающегося пара, звук потрескивающих дров — всё это погружало его в утешительное настроение кухонь Безопасности. Тушенки, супов, и овсянки, которую готовили в огромных чанах. Туда, далеко назад, когда утешительный камень громоздился над головой всем своим необъятным весом, и складывались числа, и вещи были понятны.
— Арио захочет какое-то время пить, — объясняла Муркатто, — и играть и хвастаться перед своими болванами. Потом его приведут в Королевскую Спальню.
Коска разомкнул в ухмылке потрескавшиеся губы. — Где, я так понял, его будут ждать женщины?
— Одна с чёрными волосами, а другая с рыжими. — Муркатто обменялась пристальным взглядом с Витари.
— Сюрприз, достойный императора, — масляно хихикнул Коска.
— Когда Арио сдохнет, а это произойдёт быстро, мы войдём в следующую дверь и нанесём такой же визит Фоскару. — Муркатто переместила мрачное лицо на Морвеера. — Они приведут на лестницу стражу, присматривать, пока они будут заняты. Вы с Дэй сможете их успокоить.
— Сможем ли мы в самом деле? — Отравитель на краткий миг оторвался от созерцания своих ногтей. — Уверен, это достойный вызов нашим способностям.
— Постарайся в этот раз не перетравить полгорода. Мы должны смочь убить братьев без привлечения нежелательного внимания, но если что-то пойдёт не так, в дело вступят увеселители.
Старый наёмник ткнул в модель дрожащим пальцем. — Сначала занять дворик, игровой и курительный залы, и оттуда навести порядок на лестницах. Обезоружить и окружить гостей. Разумеется вежливо и со вкусом. Сохранять контроль.
— Контроль. — Указательный палец в перчатке Муркатто ударил по столу. — Хочу чтобы это слово всегда висело перед вашими умишками. Мы убиваем Арио, мы убиваем Фоскара. Если кто-то из остальных создаст трудности, делайте, то, что нужно, но сведите убийства к минимуму. У нас после всего этого будет полно проблем и без кровавой бани. Вам всем понятно?
Коска прочитил глотку. — Пожалуй глоточек помог бы мне всё это свести к…
— Я понял, — перебил его Трясучка. — Контроль и насколько возможно меньше крови.
— Убить двоих. — Дружелюбный поставил котёл на середину стола. — Одного и одного, и больше никого. Еда. — И он начал накладывать порции в миски.
Ему бы очень пришлось по душе удостовериться, что у всех ровно одинаковое число кусочков мяса. Одинаково кусочков моркови и лука, одинаково бобов. Но за время пересчёта еда бы остыла, а он уяснил, что большинство людей сердятся от такого уровня точности. Однажды во время еды в Безопасности такое довело до драки, и Дружелюбный убил двоих и ещё одному отсёк руку. Ему не хотелось сейчас никого убивать. Ему хотелось есть. Поэтому он удовольствовался тем, что раздал каждому из них одинаковое число половников рагу и совладал с оставшимся после этого глубоким чувством беспокойства.
— Хорошее, — с набитым ртом прочавкала Дэй. — Превосходное. Есть добавка?
— Где ты научился готовить, друг мой? — спросил Коска.
— Провёл три года на кухнях в Безопасности. Мужик, что учил меня, был шеф-поваром герцога Борлетты.
— Что он забыл в тюрьме?
— Убил свою жену, и порубал её, и приготовил из неё рагу, и съел его.
За столом опустилась тишина. Коска шумно прокашлялся. — В этом рагу точно не чья-то жена?
— Мясник сказал, это ягнятина, и не вижу причин сомневаться. — Дружелюбный поднял вилку. — Никто не продаст человечье мясо так дёшево.
Наступило одно из тех неприятных молчаний, которые Дружелюбный, похоже устраивал, когда высказывал за один раз больше трёх слов. Затем Коска издал булькающий смех. — Смотря по обстоятельствам. Напоминает мне как мы нашли тех детей, помнишь Монза, после осады Муриса? — Её лицо помрачнело ещё сильнее, чем обычно, но его это не останавливало. — Мы нашли тех детей, и хотели продать их каким-то работорговцам, а ты подумала, что мы можем…
— Естественно! — Морвеер почти что взвизгнул. — Презабавнейше! Что может развлечь веселее, чем дети-сироты проданные в рабство?
Наступило ещё одно неловкое молчание, пока отравитель и наёмник бросали друг на друга убийственные взоры. Дружелюбный видел людей обменивавшихся теми же самыми взглядами в Безопасности. Когда поступали новички и заключенных силой сажали вместе.
Порой двое людей никак не уживаются друг с другом. Ненавидят друг друга с самого момента встречи. Слишком разные. Или чересчур одинаковые. Трудно, конечно, предугадать события здесь. Но в Безопасности, когда видишь двоих таким манером глядящих друг на друга, то знаешь — рано или поздно прольётся кровь.

* * *

Глоток, глоток, глоток. Глаза Коски скосились с этого напыщенного подлеца Морвеера вниз, к полному вина стакану отравителя и к стаканам других вокруг него, неохотно возвратились к собственной тошнотворной кружке с водой и наконец к винной бутыли на столе, где его взгляд схватило, будто раскалёнными щипцами. Быстрый выпад и она у него. Сколько он смог бы проглотить, прежде чем они вырвут её у него из рук? Не многие могут пить быстрее, когда обстоятельства требуют…
Тут он заметил, что его разглядывает Дружелюбный и было что-то такое в ровном, грустном взгляде арестанта, от чего наёмник передумал. Он же Никомо Коска, мать их! Или по крайней мере бывал им когда-то. Города содрогались и так далее. Он провёл слишком много лет не заглядывая вперёд очередной рюмки. Настала пора подумать, о дальнейшем. Хотя бы о следующей рюмке. Но перемениться не легко.
Он почти что ощущал выступивший на коже пот. В голове рвалась, колотилась боль. Он впился ногтями в зудящую шею, от чего чесотка только усилилась. Он улыбался как череп и не намного лучше разговаривал. Но улыбался, и разговаривал, а не кричал от того, что взрывалась голова.
— …спасла мне жизнь при осаде Муриса, а, Монза? — Он навряд ли знал как его треснутый голос набрёл на эту тему. — Пидор выехал на меня из ниоткуда. Мгновенный выпад! — он чуть не опрокинул свою чашку воды сбившимся с пути тычком пальца. — И она пронзила его! Прямо в сердце, клянусь. Спасла меня. В Мурисе. Спасла мою… жизнь…
И он почти хотел, чтобы она дала ему умереть. Казалось, кухня вращается, болается, дико шатается как корабельная каюта в роковой шторм. Он всё ждал, что вино вплеснется из стаканов, рагу высыпется из мисок, а тарелки съедут со стола, как с качелей. Он понимал, что штормит только в его голове, но всё равно ловил себя на том, что цепляется за мебель при очередном крене комнаты набок.
— …было бы не так плохо, если бы она не повторила это на следующий день. Я поймал в плечо стрелу и рухнул в сраный ров. И всяк это видел, с обеих сотрон. Выставить меня дурачком перед друзьями это одно, но перед врагами…
— Ты запомнил неправильно.
Коска сощурился на Монзу на той стороне стола. — Да ладно? — Хотя надо признать, он вряд ли мог вспомнить свою последнюю фразу, не говоря уж об осаде дюжину пьяных лет назад.
— Это я попала в ров, а ты был тем, кто прыгнул чтобы меня вытащить. Рисковал жизнью и при этом получил стрелу.
— Удивительно. Не верится, чтобы я такое сотворил. — Трудно думать о чём-то помимо свирепой жажды выпить. — Но, должен признаться, мне как-то сложно припомнить детали. Пожалуй, если кому-то из вас не в тягость передать мне вино я смогу…
— Хорош. — У неё тот же взгляд, как раньше, когда она вытаскивала его из той или иной таверны, исключая то, что теперь он был ещё злее, ещё резче, ещё более разочарованным. — Есть пятеро, которых надо убить, и нет времени, чтобы тратить его на спасение других. Особенно от их собственной глупости. С пьянью я не связываюсь. — Все за столом в молчании наблюдали как он потеет.
— Я не пьянь, — хрипел Коска. — Мне просто нравится вкус вина. Также верно и то, что я должен пить каждую пару часов иначе опасно заболею. — Он держался за вилку, пока вокруг качалась комната и на лице застыла болезненная улыбка, пока они не отсмеялись. Он надеялся, что они насмеются вдоволь — пока могут, потому что последним всегда смеётся Никомо Коска. Конечно, кроме тех случаев, когда ему плохо.

* * *

Морвеер чувстовал себя в стороне. Один на один он был блестяще остроумным собеседником, едва ли следует об этом лишний раз упоминать, но никогда не чувствовал себя расковано в больших компаниях. Теперешнее собрание неприятно напоминало ему столовую в приюте, где большие дети развлекались швыряя в него едой — устрашающая прелюдия к запугиваниям, обливаниям, тычкам и подзатыльникам наряду с другими мучениями в ночной черноте общей спальни.
Двое новых помощников Муркатто, при найме которых у него не спросили даже самого поверхностного мнения, далеко не успокаивали и не раскрепощали его. Шайло Витари была палачом и дознавателем, высококлассным, но как личность обладала грубоватыми чертами. Он как-то раз работал с ней прежде, и тот опыт не стал приятным. Морвеер на дух не переносил саму мысль, чтобы кто-то причинял боль собственными руками. Но она знала Сипани, поэтому он полагал, что сможет её вытерпеть. Пока что.
Бесконечно хуже Никомо Коска. Знаменитый пагубный, предательский и своенравный наёмник, вся честь и совесть которого ограничивалась личной выгодой. Алкоголик, транжира и бабник с самообладанием бешеного пса. Хвастливый перебежчик с эпохально раздутым мнением о собственных возможностях, он был всем, чем не был Морвеер. Но сейчас, наряду с приёмом такого опасного, непредсказуемого типа в их круг доверия и вовлечения его в столь интимные планы, похоже что вся компания принялась обхаживать эту дрожащую оболочку. Даже Дэй, его верная помощница, заливалась над шутками наёмника, когда не сидела с набитым ртом, что, надо признать, хоть и случалось, но редко.
— … кучкой злодеев, сгорбившихся за столом на заброшенном складе? — Коска размышлял, налитые кровью глаза выпучились на сидящих. — Говорящих о масках, переодевании и оружии? Не могу представить, как человек моего ранга мог попасть в такую компанию. Со стороны можно подумать, что здесь происходит какой-то тайный заговор.
— В точности моя мысль! — визгливо вмешался Морвеер. — Не могу смириться с таким пятном на моей совести. Вот почему я смазал вытяжкой Бутона Вдовы ваши миски. Желаю всем вам с удовольствием провести пару последних агонизирующих мгновений!
Шесть лиц мрачно повернулись к нему, никто не проронил ни звука.
— Шучу, конечно же, — каркнул он, моментално сообразив, что его словесная стрела эффектно поразила небо. Трясучка медленно и протяженно выдохнул. Муркатто кисло почесала язык об клык. Дэй хмурилась, глядя в свою миску.
— Меня как-то раз по морде били и то смешнее было, — сказала Витари.
— Отравители шутят. — Коска сверкнул глазами на ту сторону стола, хотя эффект был малость подпорчен стуком о миску его вилки в трясущейся правой руке. — Моя любовница умерла от яда. С тех самых пор у меня к твоему ремеслу только отвращение. И, натурально, ко всем его представителям.
— Наверное не стоит ждать, что я возьму на себя ответственность за деяния каждого представителя моего ремесла. — Морвеер посчитал, что лучше не упоминать о своей личной ответственности, будучи нанят великой герцогиней Сефелиной Осприйской убить Никомо Коску, около четырнадцати лет назад. Становилось весьма досадной проблемой, что он промахнулся, и вместо него убил любовницу.
— Я давлю ос повсюду, жалят они меня или нет. По моему вы, люди — если я могу назвать вас людьми — все одинаково достойны презрения. Отравитель — самый мерзкий вид труса.
— Уступающий только пьянице! — вернул удар Морвеер, соответствующе скривив верхнюю губу. — Такой человеческий отброс мог бы почти что пробудить жалость, если бы не кромешная вонь от него. Нет более предсказуемого животного. Как изгаженный домашний голубь, синяк всегда возвращается к бутылке, не в силах измениться. Они не видят иного пути избежать отчаяния, в котором они оказываются, когда проснутся. Для них трезвый мир настолько забит старыми неудачами и новыми страхами, что в нём они страдают. Вот кто истинный трус. — Он поднял стакан и сделал долгий, самоудовлетворённый глоток вина. Он не привык быстро пить и на самом деле чувствовал мощный рвотный позыв, но пересилил себя и всё же выдавил на лицо тошнотненькую улыбку.
Худая рука Коски вцепилась в стол с силой, от которой побелели костяшки пальцев, когда он смотрел как пьёт Морвеер. — Как плохо ты меня знаешь. Я могу бросить пить когда-бы я не захотел. Вобщем-то, я уже решил так и сделать. Я бы тебе это доказал. — Наёмник воздел болтающуюся руку. — Если бы хватил полстаканчика, чтобы успокоить эти чёртовы судороги паралитика!
Остальные засмеялись, напряжение рассосалось, но Морвеер уловил убийственный свирепый отблеск на лице Коски. Старый пропойца мог показаться безобидным, как деревенский лапотник, но когда-то его считали одним из опаснейших людей Стирии. Было бы глупо недооценивать такого человека, а дураком Морвеер не был. Он больше не ребёнок-сирота, который хныкал и звал маму, пока его били.
Везде и всюду первым делом убедись.

* * *

Монза сидела тихо, говорила не больше чем требовалось, а ела меньше, держа нож ноющей рукой в перчатке с тем же успехом, что безрукая. Она решила остаться в стороне, тут, во главе стола. Генерал должен держаться на расстоянии от солдат, наниматель от работников, а скрывающаяся женщина от каждого, если у неё есть хоть капля здравого смысла. Ей это было не сложно. Она годами держалась на расстоянии, оставляя Бенну говорить, и смеяться, и нравится людям. Командир не может позволить себе нравиться. Особенно женщина. Трясучка продолжал бегло переводить взгляд со стола на неё, а она продолжала не встречаться с ним глазами. В Вестпорте она дала событиям пойти вскользь, показала себя слабой. Нельзя позволять такое снова.
— Кажется, вы двое прекрасно знакомы, — теперь говорил Трясучка, водя глазами между ней и Коской. — Старые друзья, так что ли?
— Скорее, семья! — Старый наёмник помотал вилкой — вполне размашисто, чтобы выколоть чей-нибудь глаз. — Мы сражались плечом к плечу будучи благородными членами Тысячи Мечей, самой знаменитой бригады наёмников на Земном Круге! — Монза сердито покосиласьна него. Его проклятые старые россказни возвращали обратно совершенные поступки и принятые решения — те, которые она скорее оставила бы в прошлом. — Мы прошли с боями всю Стирию и обратно, пока генерал-капитаном был Сазайн. Вот были денёчки для наёмников! Перед тем, как ситуация начала становиться… сложной.
Витари фыркнула. — В смысле — кровавой.
— Одно и тоже можно назвать по разному. В те времена народ был богаче, и напугать их гораздо легче, и пониже стояли стены. Потом Сазайн схватил в руку стрелу, потом потерял руку, потом умер, а меня выбрали в кресло генерал-капитана. — Коска потыкал жаркое. — Похоронив старого волка, я обнаружил, что в сражениях слишком перетруждаешься, а я, как и большинство знатных мужей, желал трудиться как можно меньше. — Он криво усмехнулся Монзе. — Поэтому мы разделили бригаду надвое.
— Ты разделил бригаду надвое.
— Я взял половину, а Монцкарро с братом Бенной взяли другую, и мы пустили слух, что распались. Мы нанимались на разные стороны каждой распри, которую только могли найти — а мы полно их находили — и… притворялись, что дерёмся.
— Притворялись? — пробормотал Трясучка.
Дрожащие нож и вилка Коски столкнулись на весу друг с другом. — Мы маневрировали неделями, обирая в это время земли начисто, иногда разыгрывая безвредные стычки для показухи, затем в конце каждого сезона уходили, здорово обогатившись, вдобавок без единого покойника. Ну, может кого-то уносила болезнь. По всем же статьям так же доходно, как если б мы всерьёз занимались делом. Мы даже устроили пару поддельных битв, так ведь?
— Устроили.
— До тех пор пока Монза не заключила договор с великим герцогом Орсо и не решила, что хватит с неё поддельных битв. Пока она не решила устроить полноценную атаку, заострив мечи и по настоящему ими размахивая. Пока ты не решила разнообразить жизнь, да, Монза? Жаль только, что ты не сказала, что мы больше не играем. Я бы хоть смог в тот день предупредить парней и спасти несколько жизней.
— Парней. — Огрызнулась она. — Давай не будем притворяться, что тебе хоть раз была не пофигу чья-то жизнь, кроме своей.
— Были и те, что я ценил выше. Хотя и ничего с того не имел, равно как и они сами. — Коска не сводил с Монзы воспалённых глаз. — Кто из твоих пошёл против тебя? Верный Карпи, да? Не такой уж и верный в итоге, а?
— Он был настолько верен, что лучше нелья и пожелать. Ровно до тех пор, пока не пырнул меня ножом.
— А теперь, очевидно, он занял кресло генерал-капитана?
— Слыхала, он умудрился втиснуть туда свою жирную жопу.
— Прямо как ты после меня засунула туда свою тощую. Но он бы не смог ничего занять без одобрения кое-кого из остальных капитанов, правда? Тех славных ребят. Мразь Эндике. Пиявка-переросток Сезария. Лыбящийся глист Виктус. Эти трое жадных свиней остались тебе верны?
— Их рыла по прежнему торчат в корыте. Все они меня предали, уверена, точно также, как предали тебя. Ты не открыл мне глаза.
— Никто в итоге тебе не благодарен. Ни за победы, что ты им приносишь. Ни за деньги, что ты им зарабатываешь. Им скучно. И едва они унюхают чего-то лучшего…
Монза потеряла терпение. Командир не может позволить себе выглядеть мягким. Особенно женщина. — Для такого специалиста по людям, диво дивное, что ты заканчиваешь дни пьяницей без гроша и без друзей, а Коска? Не прибедняйся, что я не давала тебе тысячу шансов. Ты всех их растратил, как растратил и всё остальное. Меня интересует лишь один вопрос — ты и этот намерен пустить псу под хвост? Сможешь, блядь, меня слушаться? Или тебе нравится быть моим врагом?
Коска только печально улыбнулся. — При нашей работе, враги — то чем гордятся. Если опыт чему-то и научил нас двоих, так только тому что те, за кем надо смотреть в оба — это друзья. Поздравляю повара. — Он бросил вилку в миску, встал и побрёл с кухни, практически по прямой. Монза хмуро оглядела угрюмые лица оставшихся за столом. Никогда не бойся врагов, писал Вертурио, но друзей — всегда.

Нехорошие люди

По пещере склада гуляли сквозняки, холодный свет находил в ставнях щёлки и проводил яркие полосы по пыльным доскам, по пустым, наваленным в углу ящикам, по ветхому столу посередине. Трясучка рухнул в плетёное кресло у стола, чувствуя, как рукоять врученного Монзой кинжала вдавилась в его икру. Острое напоминание о том, для чего его наняли. Жизнь пошла более опасным и тёмным путём, чем путь домой на Север. Насколько он шёл к тому, чтобы стать лучше, настолько его относило в обратном направлении, и с каждым днём всё быстрее.
Так какого ж рожна он до сих пор был здесь? Потому что хотел Монзу? Надо признать. И от её холодности к нему после Вестпорта, хотел ещё сильнее. Потому что он хотел её деньги? И это тоже. Деньги — охеренная вещь, чтобы всякого понакупить. Потому что ему нужна работа? Да, нужна. Потому что у него ладится работа? Да, ладится.
Потому что ему нравится работа?
Трясучка нахмурился. Некоторые люди не созданы для добрых дел, и он начинал задумываться, не один ли он из них. С каждым днём у него оставалось всё меньше и меньше уверенности, что быть хорошим человеком стоит всех затрачиваемых усилий. Хлопнувшая дверь выдернула его из раздумий, и Коска спустился по скрипящим деревянным ступеням из комнаты где они спали, медленно почёсывая шлепок красной сыпи на шее.
— Утро доброе.
Старый наёмник зевнул. — Вроде бы оно. Мне тяжело припомнить последнее из них, что я видел. Красивая рубашка.
Трясучка покосился на рукав. Тёмный шёлк с пуговицами полированной кости и вычурным шитьём вокруг манжета. Гораздо наряднее, чем он выбрал бы сам, но Монзе нравилось. — Не обращал внимания.
— Раньше я тоже любил красиво одеться. — Коска плюхнулся в соседнее с Трясучкой плетёное кресло. — Как и брат Монзы, коли уж на то пошло. У него была точно такая же рубашка, насколько помню.
Трясучка не был уверен, что понимал куда клонит старый подонок, зато был уверен, что ему это не нравится. — И?
— Она часто говорит о брате, не так ли? — У Коски была странная улыбочка, будто он знал, что-то неизвестное Трясучке.
— Сказала, что он умер.
— Это я уже слышал.
— Сказала, что не рада этому.
— Несомненнейше нет.
— Я должен знать что-то ещё?
— Полагаю, нам всем надо стремиться к познанию. Я всё же оставлю это ей.
— Где она? — рявкнул, истощив терпение Трясучка.
— Монза?
— Кто ж ещё?
— Она не хочет, чтобы кто-то увидел её лицо — из тех, кто не должен его видеть. Но не переживай. Я набирал бойцов по всему Земному Кругу. И немалую долю увеселителей тоже, когда приходилось. Нет возражений против моей ответственности за приём?
У Трясучки была куча возражений. Ясно же, что единственной вещью, за которую очень долгое время до этого нёс ответственность Коска, была бутылка. Когда Девять Смертей убил его брата, и отрезал ему голову, и прибил её на штандарт — отец Трясучки принялся выпивать. Он принялся выпивать, и буйствовать, и трястись. Он перестал делать правильный выбор, и утратил уважение своих людей, и сломалось всё что он построил, и он умер, не оставив Трясучке ничего кроме горьких воспоминаний.
— Я не доверюсь тому, кто пьёт, — прорычал он, не утруждаясь приукрашивать слова. — Человек принимается пить, потом становится слабым, потом его покидает разум. Коска печально покачал головой. — У тебя всё задом наперёд. Человека покидает разум, затем он становится слабым, а затем он принимается пить. Бутылка — признак, а не причина. И пусть я до глубины души тронут твоей заботой, тебе на мой счёт переживать не стоит. Сегодня я много твёрже. — Он растопырил руки над столом. И вправду, они не так сильно тряслись, как раньше. Скорее лёгкая дрожь, чем безумная скачка. — Знай, что скоро я буду годен на всё.
— Жду не дождусь увидеть. — Сложив руки, из кухни выступила Витари.
— Мы все ждём, Шайло! — И Коска шлёпнул Трясучку по руке. — Но хватит обо мне! Каких преступников, отбросов, головорезов и тому подобную человеческую мразь ты откопала на загаженных улочках Сипани? Какие бойцовые артисты предстанут нашему обсуждению? Певцы, что прирежут? Смертельные скоморохи? Трубадуры с топорами? Жонглёры, что… что…
— Убивают? — предложил Трясучка.
Ухмылка Коски расширилась. — Как всегда — цинично и не поспоришь.
— Цинично?
— Тупо. — Витари нырнула в оставшееся кресло и развернула на изрезанной столешнице листок бумаги. — Для начала, я нашла группу, которая поигрывала возле порта. Думаю, правда, что они много больше поднимают грабя прохожих, чем напевая им серенады.
— Парни без башки? Как раз то что надо. — Коска вытянул тощую шею, как собирающийся кукарекать кочет. — Заходите!
Скрипнув, дверь открылась и внутрь ввалились пятеро. Даже там, откуда родом Трясучка, их бы сочли дико выглядящей шайкой. Паршивоволосые. Ряболицые. Покрытые рванью. Их глаза бегали, зауженные и подозрительные. Грязные руки сжимали испачканные инструменты. Они прошаркали к столу — один чесал свой конец, другой ковырял в носу барабанной палочкой.
— И кто же вы? — спросил Коска.
— Мы группа, — сказал ближайший.
— У вашей группы есть название?
Они переглянулись между собой. — Нет. Зачем оно нам?
— Тогда, будьте добры, ваши имена и чем вы владеете — как артист и как боец.
— Меня зовут Сольтер. Играю на барабане и на палице. — На миг одёрнул назад свою грязную куртку, показывая тусклую железную болванку. — Если честно, с палицей у меня получается лучше.
— Я Морк, — сказал следующий в ряду. — Дудка и тесак.
— Олопин. Рожок и молот.
— Тоже Олопин. — Дёргая вбок большим пальцем. — Брат вон того. Скрипка и лезвия. — Выстреливая из рукавов парой длинных ножей и вращая их пальцами.
У последнего был самый переломанный нос, что когда-либо видел Трясучка, а повидал он всяких. — Гурпи. Лютня и лютня.
— Ты дерёшься лютней? — спросил Коска.
— Я бью ей вот так. — Мужик продемонстрировал боковой рубящий удар, затем блеснул двумя рядами зубов цвета дерьма. — В неё встроена двуручная секира.
— Ух. Тогда будьте добры, сыграйте, парни, и постарайтесь что-нибудь поживее!
Трясучка не очень разбирался в музыке, но даже он мог сказать, что хорошей их игру не назовёшь. Барабан опаздывал. Дудка противно сипела. Лютня звучала глухо, наверное из-за железяки внутри. Но Коска кивал в такт, закрыв глаза, будто никогда не слышал музыки слаще.
— О дни мои! Какие же вы разносторонние таланты! — вскричал он после пары тактов, приведших шум и грохот к заикающейся остановке. — Вы приняты, каждый из вас, по сорок серебренников на человека за ночь.
— Сорок… серебренников… каждому? — раскрыл рот барабанщик.
— Уплаченных по исполнении. Но работа предстоит серьёзная. Вам непременно придётся драться, а возможно даже играть. Может придётся исполнить смертельный номер для наших врагов. Готовы выполнить такие обязанности?
— За сорок серебренников на рыло? — Теперь они все ухмылялись. — Да сэр, готовы! За такую сумму нам ничего не страшно.
— Молодцы. Мы вас разыщем.
Витари наклонилась к нему, как только группа убралась наружу. — Комплект уродливых ублюдков.
— Одно из многих преимуществ вечеринки в масках, — шепнул Коска. — Засунь их в пёстрые шутовские наряды и окажется, что мудрее никого не сыщешь.
Трясучку весьма тревожило доверять свою жизнь такому народу.
— Ведь на их игру обратят внимание?
Коска фыркнул. — Люди ходят к Кардотти не за музыкой.
— А не стоило проверить, как они в бою?
— Если они сражаются также как играют, у нас хлопот не будет.
— Они играют так же здорово, как понос.
— Они играют как умалишённые. Если повезёт, сражаться они будут также.
— Тогда за каким…
— Не догадывался, что ты такой беспокойный. — Коска уставился на него поверх своего длинного носа. — Все победы, достойные, чтобы их одерживать, достигаются напором и энергичностью.
— Чем?
— Тем, что надо на всё наплевать, — сказала Витари.
— Ринуться, — сказал Коска. — И не упустить миг.
— И что ты думаешь обо всём этом? — спросил Витари Трясучка. — О напоре и как там её.
— Если дело пойдёт гладко, мы уведём Арио и Фоскара от остальных и… — Она резко щёлкнула пальцами. — Не так важно кто бренчит на лютне. Срок истекает. Через четыре дня великие мужи со всей Стирии съедутся в Сипани на свою конференцию. Я бы нашла людей получше. В идеальном мире. Но этот — не таков.
Из горла Коски выполз вздох. — Определённейше, нет. Но давайте не падать духом — за пару мгновений мы улучшили наш мир на пять человек! А сейчас, если мне дадут всего лишь стаканчик вина, мы будем готовы к…
— Никакого вина, — прорычала Витари.
— До чего дошло, что человеку нельзя даже промочить горло. — Старый наёмник наклонился поближе к Трясучке, так что тот рассмотрел изломы вен на его щеках. — Жизнь есть лишь море скорби, друг мой. Входите!
Следующий человек с трудом пролез в дверь, такой он был большой. На два-три пальца выше Трясучки, но тяжелее намного. Густая щетина поверх массивной глыбы челюсти и копна седых волос, хоть старым он не казался. Мощные ладони цеплялись друг за друга, когда он подходил к столу, малость сутулясь, будто его смущал собственный размер. Доски издавали жалобный скрип, каждый раз когда ступали его громадные сапожищи.
Коска присвитнул. — Ой-ой, ну и здоров же.
— Нашла его в таверне вниз по Первому каналу, — сказала Витари, — Пьяный в говно, но все боялись его сдвинуть с места. Наврядли знает по-стирийски хоть слово.
Коска наклонился к Трясучке. — Может ты возьмёшь его на себя? Северное братство?
Трясучка, что-то не припоминал, какого-то особого братства там, наверху, среди холодов. Но попытаться стоило. Слова казались непривычными для рта — так долго он их не использовал. — Как тебя зовут, друг?
Большой человек удивился услышав Северную речь. — Седовлас. — Он показал на волосы. — Всегда были такого цвета.
— Что привело тебя сюда, вниз?
— Приехал искать работу.
— Какую?
— Думаю, любую, лишь бы взяли.
— Даже кровавую?
— С удовольствием бы. Ты с Севера?
— Айе.
— Выглядишь как южанин.
Трясучка нахмурился, содрал вышитые манжеты и засунул их с глаз долой под стол.
— Ну, я не из них. Я Коль Трясучка.
Седовлас сморгнул. — Трясучка?
— Айе. — В нём вспыхнуло удовольствие, от того, что этот человек знал его имя. У него всё-таки ещё оставалась гордость. — Ты про меня слышал?
— Ты был с Ищейкой в Уффрисе?
— Верно.
— И с Чёрным Доу, да? Чёткая работа, насколько я слышал.
— Так и было. Взяли город, и всего-то пара трупов.
— Не больше пары. — Большой человек медленно кивнул, глаза не сходили с трясучкиного лица. — Должно было пройти поистине гладко.
— И прошло. Он отличный вождь, бережёт народ. Считаю, лучший из тех, кто отдавал мне приказы.
— Ну хорошо. Раз самого Ищейки здесь нет, для меня будет честью стать плечом к плечу с таким как ты.
— Добро. Взаимно. Рад, что ты будешь рядом. Он в деле, — произнёс Трясучка на стирийском.
— Ты уверен? — спросил Коска. — У него взгляд какой-то… кислый и меня это беспокоит.
— Тебе бы чуть-чуть поучится жизни, — проворчал Трясучка. — Ёбнуть немного энергичности.
Витари захлебнулась хохотом и Коска схватился за грудь. — Гах! Пронзён собственной шпагой! Что ж, полагаю можешь оставить своего дружка. И что мы будем делать с двумя северянами? — Он отщёлкнул пальцем. — Мы можем устроить инсценировку! Воссоздание знаменитой Северной дуэли — ну, знаешь той, Фенрис Наводящий Ужас или как там его, и… ты наверняка помнишь, как же его звали…
Спина Трясучки покрылась холодом, когда он произнёс это имя. — Девять Смертей.
— Ты про них слышал?
— Я там был. Прямо в гуще. Я держал щит на краю круга.
— Превосходно! Значит ты способен привнести в представление вибрации исторической достоверности.
— Вибрации?
— Немножко правды, — проворчала Витари.
— Тогда почему бы, нахрен, просто не сказать "немножко правды"?
Но Коска был слишком занят, радуясь собственной задумке. — Струя насилия! Джентльмены Арио будут жадно её лакать! И что лучше объяснит появление оружия в пределах видимости?
Трясучка смотрел на это без особого пыла. Переодеться в человека, который убил его брата, в того кого чуть не убил он сам и разыграть поединок. Одно в его пользу — ему по крайней мере не придётся тренькать на лютне.
— Что он сказал? — прогрохотал Седовлас на северном.
— Мы с тобой прикинемся, что у нас поединок в Круге.
— Прикинемся?
— Всё понимаю, но они здесь внизу какое только говно из себя не строят. Мы притворимся на показ, для зрителей. Разыграем, ну, ты знаешь. Увеселение.
— Круг — не то над чем смеются, — и большой человек нисколько не выглядел смеющимся.
— Здесь, внизу — то. Сперва мы притворимся, а потом скорее всего нам придётся биться с другими взаправду. Сорок монет, если справишься с делом.
— Тогда ладно. Сперва мы притворяемся. Потом мы бьёмся взаправду. Понял.
Седовлас окинул Трясучку долгим, неспешным взглядом, затем неуклюже погромыхал прочь.
— Следующий! — рявкнул Коска. В дверь запрыгнул тощий мужчина в оранжевых рейтузах и ярко-красном камзоле, в руке большая сумка. — Ваше имя?
— Я никто иной как — он отвесил изящный поклон — Невероятный Ронко!
Брови старого наёмника взлетели также мгновенно, как упало сердце Трясучки. — И чем вы владеете, как артист и как боец?
— Одним и тем же, сэры! — Кивая Коске с Трясучкой. — Миледи! — Затем Витари. Он плавно развернулся, закрываясь, дотянулся до сумки, а затем крутанулся обратно и держа руку у лица, сдул щёки…
Был шелест и из губ Ронко взметнулся всплеск ослепительного пламени, такой длинный, что щёки Трясучки защипало от жара. Он бы нырнул с кресла вниз, если бы не упустил момент, но вместо этого застыл на месте — моргая и таращась, часто дыша, как только его глаза снова привыкли к темноте склада. Пара огненных лужиц осталась на столе — одна совсем рядом с кончиками дрожащих пальцев Коски. Пламя зашипело в тишине и погасло, оставив за собой запах, от которого Трясучке захотелось блевать.
Невероятный Ронко прочистил горло. — Ах. Чуть более… наглядный показ, чем я рассчитывал.
— Но чертовски впечатляющий! — Коска отгонял дым от лица. — Безусловно увлекательный и безусловно смертельный. Вы приняты, сэр, с окладом сорок серебренников за ночь.
Мужчина просиял. — Счастлив вам услужить! — На этот раз он поклонился ещё ниже прежнего. — Сэры! Миледи! Я вас… покидаю!
— Ты думаешь, стоит? — спросил Трясучка, когда Ронко напыщенно прошествовал к двери. — Малость стрёмно, нет? Огонь в деревянном доме?
Коска снова взглянул на него поверх носа. — Думал вы, северяне, сплошь вспыльчивость и гнилые зубы. Если придётся делать мокрое дело, то огонь в деревянном доме и будет тот балансир, который нам нужен.
— Кто-кто нам нужен?
— Уравнитель, — сказала Витари.
Зря она выбрала это слово. Наверху, на холмах Севера, Великим Уравнителем называют смерть. — Огонь в помещении может полностью уравнять многих из нас, а, на случай, если ты не заметил, тот мудозвон не очень то меткий. Огонь опасен.
— Огонь прекрасен. Он принят.
— Но не будет ли он…
— А. — Коска пренебрежительным жестом призвал к молчанию.
— Нам надо…
— А.
— Не говори мне…
— А, я сказал! В твоей стране нет что-ли слова "а"? Муркатто доверила мне ответственность за увеселителей и, с величайшим из уважений, это означает что это я говорю, кто принят. Мы не проводим голосований. Сосредотачивайся на постановке представления, чтобы вельможи Арио рукоплескали. В моих руках — планирование. Как тебе такой расклад?
— Прямиком в беду, — сказал Трясучка.
— А, в беду! — Коска усмехнулся. — Не могу дождаться. Чья теперь очередь?
Витари навострила рыжую бровь на свой список. — Барти и Куммель — вертуны, акробаты, метатели ножей и канатоходцы.
Коска ткнул Трясучку локтем в рёбра. — Вот видишь — канатоходцы. Как же такое может плохо закончиться?

Миротворцы

В Городе Туманов выдался на редкость ясный денёк. Свежий и чистый воздух, голубое безоблачное небо и мирные переговоры короля Союза должны были вот вот открыть свой благородный регламент. Рваные скаты крыш, грязные окна, обшарпанные дверные проёмы — всё было забито зеваками, нетерпеливо ожидающими появления великих мужей Стирии. Они подступали внизу по обеим обочинам широкого проспекта — разноцветная неразбериха, напирающая на мрачные серые ряды солдат, развёрнутых для удержания толпы. Народный гул заполонил пространство. Ропот тысяч голосов, сквозь которые там и сям пробивались предостерегающие рычания, визг восторга, выкрики уличных торговцев. Так перед битвой звучит армия.
Нервничающая в ожидании начала кровопролития.
Пять добавочных точек, засевших на крыше ветхого склада не стоили ничьего внимания. Трясучка глазел вниз, свесив за парапет большие ладони. Коска, почёсывая шелудивую шею, беспечно водрузил сапог на треснутую каменную кладку. Витари опёрлась спиной о стену, сложила длинные руки. Дружелюбный стоя поодаль прямой как стрела, казался потерявшимся в своём собственном мире. То, что Морвеер и его ученица ушли по своим делам дарило Монзе маловато спокойствия. После первой встречи с отравителем, она не верила ему вовсе. После Вестпорта она стала верить ему ещё меньше. А ведь это её войско. Она втянула долгий, горький вдох, облизала зубы и сплюнула вниз на толпу.
Когда Бог хочет наказать человека, гласит кантийская поговорка, он посылает ему глупых друзей и умных врагов.
— Уйма народу, — сказал Трясучка, сузив глаза от холодного яркого света.
Одно из ожидаемых Монзой от этого человека убойных откровений. — Просто прорва.
— Да. — Глаза Дружелюбного пробежались вдоль толп, губы беззвучно двигались, создавая у Монзы тревожное впечатление, что он пытается всех их пересчитать.
— Да это ничто. — Коска мановением руки отбросил половину Сипани. — Вам надо было видеть полчища, забившие улицы Осприи после моей победы в Островной битве! Всё усыпано дождём из цветов! Народу больше, по крайней мере, вдвое. Вам бы там побывать!
— Я побывала там, — сказала Витари, — и там, самое большее, набралась бы половина от этого.
— Мочиться мне в душу доставлят тебе некое нездоровое удовольствие?
— Чуть-чуть. — Витари подмигнула Монзе, но та не рассмеялась. Она думала об устроенном для неё в Талинсе триумфальном шествии после падения Каприла. Или резни в Каприле, смотря кого об этом спросишь. Она вспомнила улыбающегося Бенну — она хмурилась, а он стоял в стременах и посылал балконам воздушные поцелуи.
Люди скандировали её имя, несмотря на то, что сразу за ней в задумчивом молчании ехал Орсо, плечом к плечу вместе с Арио. Надо было ей увидеть, что надвигалось за этим…
— Вот они! — Коска отгородил глаза ладонью, слишком опасно высунувшись за перила. — Славьтесь, наши великие предводители!
Шум толпы всплеснулся, как только показалось шествие. Семеро конных знаменосцев выступали впереди — флаги на пиках, наклонённых в точности под одним и тем же углом — иллюзия равенства, сочтённая необходимой для разговора о мире. Раковина Сипани. Белая башня Осприи. Три пчелы Виссерина. Чёрный крест Талинса. Вместе с ними на ветру неторопливо колыхались эмблемы Пуранти, Аффойи и Никанте. Позади них ехал человек в позолоченных доспехах, золотое солнце Союза понуро свисало с его чёрного копья.
Соториус, канцлер Сипани, был первым, кто показался из великих и благородных. Или из убогих и порочных — смотря кого об этом спросишь. Он был настоящим ископаемым, с белыми волосами и бородой, согбенный под весом тяжёлой цепи занимаемой должности, которую носил ещё задолго до рождения Монзы. Он упорно ковылял с помощью трости и старшего из своих сыновей — тому самому было уже примерно под шестьдесят — у локтя. За ним следовали несколько колонн выдающихся граждан Сипани, солнце сверкало на драгоценных камнях и навощенной коже, ярких шёлках и парче.
— Канцлер Соториус, — громко объяснял Трясучке Коска. — Согласно традиции хозяин идёт пешком. Ещё жив, старая сволочь.
— С виду ему пора полежать, — пробормотала Монза. — Кто-то уже готовит ему гроб.
— Думаю, ещё рановато. Он может и полуослепший, но видит яснее большинства остальных. Давний хозяин срединных земель. Тем или иным путём он хранил Сипани нейтральным два десятка лет. Сквозь Кровавые Годы. Как раз с тех пор, как я расквасил ему нос в Островной битве!
Витари фыркнула. — Насколько я помню, это не помешало тебе взять его монету, когда у тебя с Сефелиной Осприйской всё скисло.
— Почему же должно было мешать? Платные солдаты не бывают особо разборчивыми в выборе нанимателей. В делах надо держать нос по ветру. Верность наёмника, всё равно что доспехи пловца. — Монза покосилась, гадая, не её ли он имел в виду, но Коска продолжал трепаться, как если бы это ни для кого ничего не значило.
— Он никогда мне особо не нравился, этот старый Соториус. У нас с ним была женитьба по расчёту, несчастный брак и, когда одержали победу, развод, на который мы оба радостно согласились. У мирных людей маловато работы для наёмников, а богатая и славная карьера старого канцлера Сипани вся соткана из мира.
Витари усмехнулась на топчущихся внизу богатых граждан. — Похоже он надеется наладить его экспорт.
Монза покачала головой. — Единственный товар, что никогда не купит Орсо.
Следом приближались вожди Лиги Восьми. Злейшие враги Орсо, стало быть и Монзы, до её падения с горы. Их сопровождал полк прихлебателей, разодетых в сотню несочетаемых нарядов. Герцог Рогонт ехал первым на великом чёрном боевом жеребце, поводья в твёрдой руке, периодически отвешивая кивок толпе, когда кто-либо выкрикивал его имя. Он пользовался успехом и его призывали кивать часто, едва ли не специально, чтобы его голова болталась как у индейки. Сальера каким-то образом втиснули в седло коренастого чалого коня рядом с Рогонтом, обвислые розовые щёки оттопыривались на золочёный ворот мундира, то с одной стороны, то с другой, в такт движению тяжело ступающего животного.
— Кто этот толстяк? — спросил Трясучка.
— Сальер, великий герцог Виссеринский.
Витари пожала плечами. — Ещё месяц или два. Летом он просадил городскую армию. — Монза вместе с Верным Карпи разбила их у Высокого Побережья. — Осенью — провизию своего города. — Монза весело жгла поля у городских стен и разгоняла крестьян. — И у него заканчиваются союзники. — Монза оставила голову герцога Кантайна гнить на стенах Борлетты. — Почти что видно даже отсюда, как сволочуга потеет.
— Жаль, — сказал Коска. — Мне он всегда нравился. Вы должны взглянуть на картинные галереи в его дворце. Величайшая в мире коллекция произведений искусства, по крайней мере по его словам. Истинный ценитель. А также в своё время у него был лучший в Стирии стол.
— Оно и видно, — сказала Монза.
— Одного не пойму, как они затащили его в седло.
— Верёвка с блоком, — отрывисто произнесла Витари.
Монза фыркнула. — Либо выкопали траншею и подвели лошадь под него.
— А другой? — спросил Трясучка.
— Рогонт, великий герцог Осприйский.
— Видок точно герцогский. — Верно сказано. Высокий и широкоплечий с симпатичным лицом и копной чёрных локонов.
— Только выглядит. — Монза снова сплюнула. — Не более того.
— Племянник моей бывшей нанимательницы, мирно усопшей герцогини Сефелины. — От чесотки на шее Коски выступила кровь. — Его прозвища — Принц Предусмотрительный. Виконт Внимательный. Герцог Глистоползучий. По всем статьям прекрасный военачальник, только не любит действовать наобум.
— Я бы выразилась менее милосердно, — сказала Монза.
— Мало кто менее милосерден, чем ты.
— Он не любит сражаться.
— Никто из хороших генералов не любит сражаться.
— Но каждый хороший генерал время от времени должен. Рогонт мерялся силами с Орсо в Кровавые Годы и никогда не решался на большее, чем стычки. Этот человек — лучший в Стирии ретировщик.
— Отступление — штука крайне сложная в управлении. Может его мгновение ещё не настало.
Трясучка испустил длиннющий вздох. — Все мы ждём своего мгновения.
— Теперь все его шансы упущены, — сказала Монза. — Когда Виссерин падёт, откроется путь на Пуранти, а далее лежит ничто иное как сама Осприя, и корона Орсо. Больше промедлений не будет. Предусмотрительность пошла прахом.
Рогонт и Сальер проехали под ними. Двое людей, кто, наряду с честным, благородным, мёртвым герцогом Кантайном, создали Лигу Восьми чтобы защитить Стирию от неудовлетворённых амбиций Орсо. Или чтобы ущемить его законные права и грызться между собой за то, что осталось — смотря кого об этом спросишь.
Коска улыбаясь, смотрел на шествие. — Проживи достаточно долго и увидишь как всё рушиться. Каприл теперь лишь оболочка былой славы.
Витари ухмыльнулась Монзе. — Твоих рук дело, не так ли?
— Мусселия позорнейше капитулировала перед Орсо, несмотря на неприступные стены.
Ухмылка Витари росла. — И это не одно ли из твоих дел?
— Пала Борлетта, — причитал Коска, — мёртв храбрый герцог Кантайн.
— Да, — прорычала Монза, прежде чем Витари раскрыла рот.
— Неуязвимая Лига Восьми ужалась до пяти и скоро сократится до четырёх, три из которых…
Монза слышала только шёпот Дружелюбного, — Восемь… пять… четыре… три…
Эти трое сейчас шествовали по улице, блистающие придворные текли за ними, как рябь на воде за тремя утками. Младшие партнёры по Лиге. Лироцио, герцог Пурантийский, дерзкий и вызывающий, в броне искусной работы и с ещё более искусно причёсанными усами. Юная графиня Котарда Аффойская — тусклая девушка, чьи бледно-жёлтые одеяния из шёлка не улучшали цвет лица. Её дядя и первый советник, а некоторые говорили — первый любовник, нависал над её плечом. Патин, первый гражданин Никанте, двигался последним — с нерасчёсанными волосами, облачённый в мешковину — вместо пояса завязанная узлом верёвка — показывая, что на своих землях он ни в чём не превосходит самого распоследнего крестьянина. По слухам он носил шёлковое нижнее бельё, спал на золотом ложе и редко в одиночестве. Вот так вот самоуничижаются сильные мира сего.
Коска уже вглядывался в следующую часть великой процессии.
— Клянусь Судьбами. Кто эти юные боги?
Никто не смел отрицать величия этой пары. С небрежной уверенностью они ехали на одинаковых серых жеребцах, в убранстве из сочетаний белого и золотого. Её белоснежная мантия с вплетённой золотой нитью облегала немыслимо высокую и стройную фигуру, развеваясь позади неё. Его золочёные доспехи отполированы до зеркального блеска, простая корона инкрустирована единственным камнем, таким большим, что Монза почти что могла рассмотреть его грани, сияющие с расстояния в сотню шагов.
— Охуеть, какие же царственные! — глумливо усмехнулась она.
— Их величие даже можно учуять носом, — поддакнул Коска. — Я бы пал на колени, если б мои колени смогли это выдержать.
— Его Светлейшее Величество, Верховный король Союза. — К голосу Витари подмешивалась ирония. — И, конечно, его королева.
— Тереза, Жемчужина Талинса. Чистой воды, вон как сверкает.
— Дочь Орсо, — выдавила Монза сквозь стиснутые зубы. — Сестра Арио и Фоскара. Королева Союза и роскошная пизда впридачу.
Несмотря на то, что он был на Стирийской земле чужестранцем, несмотря на то, что к честолюбию Союза здесь относились с величайшим недоверием, даже несмотря на то, что его жена была дочерью Орсо, толпа принялась вопить и приветствовать иноземного короля громче, чем своего исконного канцлера.
Люди предпочитают величественно выглядящего лидера, писал Бьяловельд, тому кто таков на самом деле.
— Надо думать, не самый нейтральный из посредников. — Коска в задумчивости сдул щёки. — Он же так тесно связан с Орсо и его роднёй, что между ними просвета не видно. Муж, брат, и зять Талинса?
— Ну конечно же он ставит себя выше подобных земных установок. — Монза скривила губы, наблюдая за приближающейся королевской четой. Всё было так, будто они съехали со страниц волшебных сказок, и лишь по случайности оказались в тусклом и мокром городе. Для полного воплощения фантазии не хватало только крыльев у их коней. Странно, неужели некому было их наклеить? Тереза носила колье с огромными камнями, так ярко горящими на солнце, что на них было больно смотреть.
Витари покачала головой. — Сколько драгоценностей можно напялить на одну женщину?
— Ещё немного, и сучку похоронит под ними заживо, — прорычала Монза. Рубин, который подарил ей Бенна, казался в сравнении с ними детским брелком.
— Зависть — ужасная штука, дамы. — Коска ткнул Дружелюбного в рёбра. — По моему она смотрится вполне себе ничего, а, друг мой? — Заключенный ничего не сказал. Тогда Коска попытался обратиться к Трясучке. — А?
Северянин скосил глаза на Монзу, потом обратно. — Не пойму, из-за чего кипишь.
— Ну вы и парочка! Таких хладнокровных бойцов я не встречал ни разу. Может быть и прошла моя первая молодость, но внутри я вовсе не так высох, как ваши кислые рожи. Юные возлюбленные по прежнему способны тронуть мне сердце.
Монза усомнилась, что меж ними живёт пламенная страсть, как бы они друг другу не улыбались. — Несколько лет назад, до того как она стала королевой не в своих мечтах, а где-то ещё, Бенна поспорил со мной, что сможет с ней переспать.
Коска приподнял бровь. — Твой брат, припоминаю, всегда любил широко разбрасывать семена. И что вышло?
— Оказалось, он не в её вкусе. — Оказалось, что много больше Бенны она заинтересовалась самой Монзой.
За королевской четой следовала свита — ещё более величественная, чем всё, что вывела Лига Восьми. По меньшей мере два десятка фрейлин, с каждой стекали свои собственные драгоценности. Пригоршня лордов Срединных Земель, Инглии и Старикланда в роскошных мехах, на плечах золотые цепи. Позади, в доспехах, заляпанных пылью из-под копыт едущих впереди, тяжело плелись воины. Каждый должен глотать пыль вышестоящих. Неприглядная правда власти.
— Король Союза, да? — размышлял Трясучка, наблюдая, как удаляется королевская чета. — Вон там едет самый могущественный человек в мире?
Витари фыркнула. — Вон там едет тот человек, за которым он стоит. Каждый склоняется перед кем-то. Ты не очень-то силён в политике, правда?
— В чём, в чём?
— Во лжи. Союзом правит Калека. Тот паренёк, весь в золоте, это маска, которую он носит.
Коска вздохнул. — Если б ты выглядела как Калека, то наверняка тоже носила бы маску…
Громкие приветствия постепенно удалились вслед за королём и королевой и оставили после себя гнетущую тишину. Достаточно тихую, чтобы Монза смогла услышать стук колёс, когда по проспекту загромыхал золочёный экипаж. С обеих сторон грамотно выстроенными колоннами тяжело топало несколько десятков стражников. Их оружие не столь начищенно как у Союза, зато чаще бывало в употреблении. Сзади следовала группа красиво одетых, но совершенно ни на что не потребных аристократов.
Монза крепко сжала правый кулак, смещая гнутые кости. Боль поползла по суставам, по кисти, по предплечью, и её губы искривились мрачной улыбкой.
— Вот они, — произнёс Коска.
Арио восседал справа — развалился на подушках, слегка покачиваясь в такт движению экипажа, с видом привычного ленивого презрения на лице. Рядом с ним сидел прямой и бледный Фоскар, мотая головой туда-сюда от малейшего слабого звука. Живущие бок о бок самодовольный котище и непоседливый щенок.
Гобба был никем. Мофис был всего лишь банкиром. Орсо вряд-ли обратил внимание, что вместо них появились новые лица. Но Арио и Фоскар — его сыновья. Его плоть от плоти. Его будущее. Если б она смогла с ними расправиться, то это было бы наилучшим делом, после ножа в живот самому Орсо. Её улыбка расширилась — она представила его лицо когда ему принесут весть.
Ваша Светлость! Ваши сыновья… погибли…
Внезапный выкрик разорвал тишину. — Убийцы! Мрази! Орсовы выблядки! — Чьи-то руки забились в толпе внизу, кто-то попытался прорваться сквозь кордон солдат охраны. — Стирия проклинает вас! — Гневный ропот начал нарастать, тревожное волнение распространялось среди зрителей. Соториус мог провозглашать себя нейтральным, но народ Сипани не испытывал любви ни к Орсо, ни к его родным. Они знали — когда великий герцог сокрушит Лигу Восьми, они будут следующими. Некоторым всегда мало того, что у них есть.
Пара конных джентльменов обнажила клинки. С краю толпы блеснула сталь, раздался тонкий вопль. Фоскар в экипаже уже практически стоял, засмотревшись на напирающую людскую массу. Арио потянул его вниз, и снова обвис на сиденьи, беззаботно разглядывая свои ногти.
Беспорядок прекратился. Карета угромыхала из вида, аристократы вновь обрели строй, за ними потопали солдаты в талинских мундирах. Последний из них прошёл под навесом крыши склада и зашагал дальше по проспекту.
— Тут и зрелищу конец, — вздохнул Коска, оталкиваясь от перил и направляясь к ведущей на лестницу двери.
— Хотела б я, чтоб длилось оно вечно, — отворачиваясь издевалась Витари.
— Тысяча восемьсот двенадцать, — сказал Дружелюбный.
Монза уставилась на него. — Чего?
— Народу. Шло парадом.
— И?
— Сто пять камней в ожерелье королевы.
— Блядь, я об этом спрашивала?
— Нет. — Дружелюбный вслед за остальными пошёл к лестнице.
Она осталась стоять одна, ещё какое-то время хмурясь и окоченевая на ветру — вопящая толпа на проспекте начала рассасываться, а её кулак и челюсти до сих пор сжаты до боли.
— Монза. — Не одна. Когда она повернула голову, Трясучка смотрел ей в глаза и стоял ближе, чем ей бы хотелось. Он заговорил так, будто отыскать слова было непростой задачей. — Похоже, у нас не было… Не понимаю. После Вестпорта… я только хотел спросить…
— Лучше не спрашивай. — Она слегка задела его, уходя прочь.

Хлопоты по хозяйству

Никомо Коска закрыл глаза, облизал улыбающиеся губы, глубоко дыша носом от отвращения и поднял бутылку. Глоток, глоток, глоток. Знакомое предвкушение, когда зубы слегка касаются стекла, прохладная влага на языке, размеренное движение горла при глотании… если бы только это была не вода.
Ему пришлось вылезать из пропитанной потом постели и в холодной и липкой ночной рубашке отправляться на кухню добывать вино. Или любую забродившую мочу, способную напоить человека. Что-нибудь, чтобы пыльная спальня прекратила трястись как едущая по бездорожью повозка, чтобы прогнать ползущие по всему телу мурашки и собрать губкой пульсирующую головную боль. Во что бы то ни стало. Нахер надо такие перемены, да и месть Муркатто вместе с ними.
Он надеялся, что все будут в своих постелях, и весь скорчился от разочарования, когда увидел у печи Дружелюбного, готовящего на завтрак овсянку. Всё же сейчас, надо признать, он был странно рад, что обнаружил здесь арестанта. Было что-то волшебное в окружающей Дружелюбного ауре спокойствия. Он мог крайне уверенно молчать и просто не обращать внимания на то, что подумают другие. Коске этого, как ни странно, хватило, чтобы самому немножко приблизился к спокойствию. Но, конечно, не к молчанию. Разумеется, он болтал практически непрерывно, после того как первый свет начал заползать сквозь трещины в ставнях и обернулся зарёй.
— … за каким чёртом я в это вписался, Дружелюбный? Сражаться, в моём возрасте? Ох уж эти сражения! Никогда меня не радовал этот раздел соглашения. И ещё на одной стороне с тем самовосхвалённым Морвеером! Отравитель? Дерьмоватый способ людей убивать-то. И, конечно же, я остро осознаю, что нарушил первое правило солдата.
Дружелюбный еле заметно приподнял бровь, медленно перемешивая кашу. Коска считал, что заключённый уж наверняка знал, за чем он сюда шёл, но даже если и так, тот был лучше воспитан, чтобы не выставлять это напоказ. Заключённые в большинстве своём удивительно вежливы. Грубое обхождение в тюрьме может запросто довести до фатального исхода. — Первое? — спросил тот.
— Никогда не сражаться за слабую сторону. Хоть я постоянно, пламенно и страстно презираю герцога Орсо, существут громадная и, потенциально, гибельная пропасть между ненавистью к человеку и предпринимаемыми в этом отношении действиями. — Он легонько стукнул кулаком по столу, от чего модель Кардотти легонько загремела.
— Отчасти ради женщины, которая однажды меня уже предала…
Подобно домашнему голубю, вечно влекомому назад в любимую и ненавистную клетку, его мысль увлекло сквозь девять пустых лет — назад, в Афьери. Перед ним предстали картины грохочущих вниз по длинному спуску лошадей на фоне восходящего солнца. Предстали, как множество раз с тех пор в сотне всеразличных загаженных комнат, и грошовых ночлежек, и в разбитых трущобных тавернах по всему Земному Кругу. Какая умелая игра, подумал он тогда, при виде приближающейся кавалерии. Улыбаясь сквозь алкогольную дымку, смотрел на то, как здорово всё получилось. Тепрь же он вспоминал холодный страх, когда всадники не замедлили ход. Тошноту ужаса, когда они врезались в его неряшливо выстроенные ряды.
Смесь ярости, безнадёжности, омерзения и пьяного головокружения, когда он забирался на лошадь, чтобы бежать прочь, когда вокруг погибал его сброд и с ними гибла его репутация. Ту смесь ярости, безнадёжности, омерзения и пьяного головокружения, которая с тех самых пор привязалась к нему как тень. Он хмуро взглянул на искаженное отражение своего лица пропойцы в пузырчатом стекле бутылки с водой.
— Угасает память о нашей славе, — прошептал он, — и сгнивает до сортирных анекдотов, тусклых и неубедительных, как брехня какой-нибудь сволочи. Поражения, разочарования и скорбь же, свежи как в тот миг, когда они произошли с нами. Улыбка симпатичной девушки, с которой мы не завели роман. Мелкая оплошность, вину за которую мы переложили на другого. Безымянное плечо, стукнувшее нас в толпе и оставившее терзаться днями, месяцами. Навеки. — Он скривил губы. — Вот из этой материи и сшито наше прошлое. Несчастные мгновения, что создали нас такими, какие мы есть.
Дружелюбный стоял в тишине, и от этого Коску тянуло на откровенность лучше, чем от любых уговоров.
— И есть ли миг горше, чем тот, когда меня предала Монцкарро Муркатто, а? Мне бы самому стоило осуществить месть, вместо того, чтобы помогать в отмщении ей. Мне бы стоило прикончить её, и Эндике, и Сезарию, и Виктуса, и всех остальных моих сучьих когда-то-там друзей из Тысячи Мечей. Так какого хера я здесь делаю, Дружелюбный?
— Разговариваешь.
Коска хмыкнул. — Верно. Как обычно. У меня всегда было плохо с решительностью, когда дело касалось женщин. — Он фыркнул, внезапно рассмеявшись. — По правде говоря, у меня всегда было ужасно с решительностью в любых вопросах. Это-то и сделало мою жизнь чередой таких захватывающих событий. — Он поставил бутылку обратно на стол. — Довольно грошовой философии! Факт в том, что мне нужен шанс, мне нужно измениться, и что гораздо важнее, мне позарез нужны деньги. — Он поднялся. — Прошлое идёт нахуй. Я Никомо Коска, тысяча чертей! Я смеюсь в лицо страху! — Он замолчал на мгновение. — И я собираюсь обратно в кровать. Искренне благодарю, мастер Дружелюбный, разговаривать с вами не менее прекрасно, чем с самый лучшим собеседником из всех, кого я знал.
Заключенный всего лишь на миг оторвался от овсянки. — Едва ли я произнёс хоть слово.
— Вот именно.

Утренняя трапеза Морвеера разместилась на маленьком столике в его маленькой спальне, когда-то наверное лестничной кладовке, на заброшенном складе во вредном для здоровья районе Сипани. В городе, который он всегда презирал. Пища для поддержки сил заключалась в помятой миске холодной каши, битой чашке дымящего чая, да стакане со сколами, наполненном кислой, тепловатой водой. Рядом с ними строго в ряд располагались семнадцать разнообразных пузырьков, бутылочек, флаконов и банок, каждая наполнена собственной жидкостью, порошком или пастой, цветом от прозрачного до белого, включая тусклый грязно-жёлтый и сине-зелёное скорпионье масло.
Морвеер нехотя отправил в рот ложку каши. Без особого удовольствия размазывая её по рту он вытащил пробки из первых четырёх сосудов, достал из пачки сверкающую иглу, погрузил в бутылочку и кольнул ею тыльную сторону ладони. То же самое со второй. Третья, четвёрая, и игла отброшена с отвращением прочь. Он поморщился увидев, что крошечный шарик крови показался в одном из мест укола, затем зачерпнул из миски следующую ложку и уселся, свесив голову, охваченный волной головокружения.
— Ларинк, падла! — Тем не менее то, что каждое утро приходилось терпеть малую дозу и лёгкое недомогание, гораздо предпочтительнее приёма — по зловредному умыслу либо случайности — дозы крупной, от которой лопнул бы каждый кровеносный сосуд в его мозгу.
Он через силу впихнул в рот следующую порцию подсоленных помоев, открыл следующий в ряду пузырёк, зажал одну ноздрю и вдохнул оттуда через другую. Затрясся, когда порошок жгуче щипал его носовые пазухи и облизал зубы, когда неприятно онемел рот. Он набрал в рот чаю и, обнаружив его неожиданно обжигающим, чуть не выкашлял чай обратно когда глотал.
— Падла Горчичный Корень! — То, что отравитель в нескольких случаях несказанно эффективно применил его против своих жертв, не добавляло любви к приёму этой гадости самому. Вовсе наоборот. Он прополоскал рот водой в тщетной попытке смыть едкий вкус, прекрасно зная, что тот будет ещё несколько часов просачиваться из носа.
Он выстроил в ряд шесть следующих склянок и поотвинчивал, повытаскивал, поснимал с них пробки. Он бы мог глотать их содержимое по очереди, но долгие годы таких завтраков научили его, что лучше сразу от всех них избавиться. Поэтому он нацедил, насыпал и накапал надлежащее количество в стакан с водой, тщательно перемешал ложкой, собрался с духом и влил всё в себя тремя горькими глотками.
Морвеер поставил стакан, вытер слёзы из-под глаз и издал влажную отрыжку. Ощутил мгновенную дурноту, которая быстро утихла. В конце концов он проделывал такое каждый день уже двадцать лет. Если его к этому не приучи…
Он ринулся к окну, отбросил ставни и сунул туда голову как раз вовремя, чтобы оросить своим скудным завтраком грязный переулок за стеной склада. С горьким стоном он откинулся назад, выдул из носа жгучую соплю и нетвёрдо добрёл до умывальника. Зачерпнул воды из таза и протёр лицо, вглядываясь в зеркало как вода капает с бровей. Хуже всего то, что теперь ему необходимо будет снова наполнять овсянкой бунтующие кишки. Одна из многих недооцененных жертв, которые он вынужден приносить только для того чтобы добиться успеха.
Его особые умения ни разу не оценили другие дети в сиротском приюте. Как и его учитель, зловещий Мумах-йин-Бек. Его не ценила ни жена, ни многочисленные ученики. И, похоже, теперь, его текущий наниматель также не питает признательности за его самоотверженность, за его неудобства, за его — нет, нет, это не преувеличение — геройское усердие в её деле. Этот скурвившийся старый винный бурдюк Никомо Коска пользуется большим почётом чем он.
— Я обречён, — безутешно прошептал он. — Обречён отдавать и отдавать и отдавать, ничего не получая взамен.
Стук в дверь и голос Дэй. — Вы готовы?
— Сейчас.
— Они собирают всех вместе. Пора отправляться к Кардотти. Заложить фундамент. Важная подготовительная работа и всё такое. — Прозвучало так, словно она объясняла с набитым ртом. На самом деле было бы сюрпризом, если б было иначе.
— Я тебя догоню! — Он услышал удаляющиеся шаги. По крайней мере хоть одна душа с положенным отношением к его великим умениям выказывает должное почтение, превзошедшее его высокие ожидания. Он отдавал себе отчёт, что стал очень сильно полагаться на неё — и в делах и эмоционально. Наверное, сильнее, чем требует осторожность.
Но даже человек с выдающимися способностями Морвеера не смог бы управиться со всем самостоятельно. Он глубоко вздохнул и отвернулся от зеркала.

Увеселители или убийцы, так как они были и теми и теми, разбрелись по складу. Вместе с Дружелюбным их двадцать пять. Три танцора-гурка сидели скрестив ноги — двое в вычурных кошачьих масках, сдвинутых на напомаженные чёрные волосы. Третий опустил маску, сверкая тёмными глазищами в прорезях, и бережно протирал кинжал с резной рукоятью. Музыкальная группа уже облачившись в практичные чёрные камзолы, трико в серую и жёлтую полоску и посеребрёные маски в виде музыкальных нот, репетировала джигу, которую им наконец удалось сыграть наполовину пристойно.
Неподалёку стоял Трясучка в тунике из варёной кожи с облезлым мехом на плечах, на руку надет большой круглый деревянный щит, а в другой — тяжёлый меч. Седовлас являл собой противоположное — железная маска закрывает всё лицо, в кулаке великая дубина с железными шипами. Трясучка, тренируясь перед предстоящим зрелищем, быстро говорил на северном наречии, показывая, как он будет крутить мечом и как он хочет, чтобы Седовлас действовал в ответ.
Барти и Куммель, акробаты, одетые в туго облегающие клетчатые шутовские костюмы, спорили друг с другом на языке Союза. Один из них пылко взмахивал короткой колющей шпагой. Невероятный Ронко глядел из-за маски, выкрашенной насыщенным красным, оранжевым и жёлтым цветом, будто танцующие языки пламени. Поодаль от него трое жонглёров заполнили пространство лавиной сверкающих ножей, мелькающих и проблёскивающих в полутьме. Остальные привалились к ящикам, сидели поджав ноги на полу, скакали вокруг, точили клинки, латали на скорую руку костюмы.
Дружелюбный с трудом узнал Коску, одетого в бархатный плащ с серебряной окантовкой, на голове высокая шляпа, а в руке длинная чёрная трость с массивным золотым набалдашником. Сыпь на его шее замазали пудрой. Седеющие усы навощены в переливающуюся дугу, сапоги начищены до сверкающего блеска, маска усыпана искрящимися осколками зеркала — но ещё сильнее искрились его глаза.
Он с бывалой ухмылкой циркового распорядителя чванливо выступил навстречу Дружелюбному. — Друг мой, надеюсь ты здоров. Снова благодарю за то, что выслушал меня этим утром.
Дружелюбный кивнул, пытаясь не улыбнуться. Было что-то почти волшебное в окружающей Коску ауре доброго юмора. Он мог крайне уверенно говорить, и говорить, и знать что его выслушают, и посмеются, и поймут. От этого Дружелюбному почти что хотелось говорить самому.
Коска что-то достал. Маску в форме пары игральных костей, изображающую двойную единицу, с прорезями для глаз там где должны быть точки. — Я подумал, может ты окажешь мне честь заняться сегодня вечером игральным столом.
Дружелюбный дрогнувшей рукой принял у него маску. — Был бы очень этому рад.

Одновременно с рассеиванием утренней дымки их сумасшедшая команда петляла по извилистым улочкам — вдоль блеклых аллей, по узким мосткам, через мглистые, гниющие сады и сквозь мокрые туннели, гулко топоча в полумраке. Коварная вода всегда была неподалёку. Трясучка морщил нос от солёной вони с каналов.
Половина города в масках и карнавальных костюмах, похоже они решили что-то отпраздновать. Народ, не приглашённый на великий бал в честь царственных гостей Сипани устраивал свои собственные пирушки, и добрая часть их началась спозаранку и основательно. Кто-то широко не замахивался при выборе костюмов — выходные платья и куртки с обычной плоской маской вокруг глаз. А некоторые замахнулись широко, а затем пошли ещё дальше — громадные штаны, высоченные ботинки, золотые и серебряные лица спрятанные под звериными оскалами и безумными ртами до ушей. Они напомнили Трясучке Девять Смертей, его лицо, когда он сражался в круге, дьявольскую улыбку в сгустках крови. Нервы это не успокаивало. Не помогало и то, что он оделся в меха и кожу, как привык одеваться на Севере, и нёс щит с мечом, не слишком отличавшиеся от настоящего оружия, что он носил прежде. Его обошла кучка людей, вся в жёлтых перьях, масках с огромными клювами, пронзительно галдя как стая взбесившихся чаек. И это тоже не успокаимвало нервы.
В тумане, огибая углы зданий и во мгле покрытых пеленой площадей по прежнему возникали причудливые формы, их трели и уханье эхом разносились по безжизненным переулкам. Великаны и чудовища. От них Трясучке щекотало ладони, он думал о том, как Наводящий Ужас восстал из тумана над Дунбреком, неся с собой смерть. Эти были, конечно, всего лишь глупыми чудиками на ходулях, но тем не менее. Когда надеваешь на человека маску, происходит что-то жуткое. Вместе с тем, как они выглядят, меняется и то, как они действуют. Порой они вообще становятся похожими не на людей, но на нечто иное.
Трясучке не нравился бы вкус всего этого, даже если бы они не замышляли убийство. Ощущение будто город построили на границе ада и демоны хлынули на улицы, перемешались с повседневным, а все ведут себя так, будто в этом нет ничего особенного. Ему приходилось напоминать себе, что из всех толп этого необычного и опасно выглядящего сброда, которые им, вероятно, встречались, наиболее странны и опасны они сами. Если в городе и были дьяволы, он был одним из самых худших. Как только эта мысль укоренилась в голове, то на самом деле оказалась вовсе не приятной.
— Сюда, друзья мои! — Коска вёл их по площади, где росли четыре мокрых дерева без листьев и из полутьмы проступало здание — большой деревянный дом с двориком с трёх сторон. То же самое здание что стояло на столе на складе последнюю пару дней. Четверо хорошо вооруженных стражников хмурились у железной решётки ворот, и Коска ловко вскочил на ступени им навстречу, щелкая каблуками. — Доброго вам утра, джентльмены!
— Сегодня днём у Кардотти закрыто, — буркнул в ответ ближайший, — и ночью тоже.
— Не для нас. — Коска взмахом трости обвёл растерявшуюся труппу. — Мы увеселители для сегодняшнего частного мероприятия, отобранные и нанятые специально с этой целью супругой принца Арио, Карлоттой дан Эйдер. А теперь резко открыл ворота — у нас уйма приготовлений которыми надо заняться. Заходим же, дети мои, и не прохлаждаемся! Людей нужно веселить!
Двор был побольше, чем ожидал Трясучка, и вызвал одни разочарования, раз уж этому заведению предполагалось быть лучшим в мире борделем. Площадка из замшелых булыжников с парой плетёных столиков и кресел, раскрашенных в отшелушивающуюся позолоту. С верхних окон протянулись верёвки и, высыхая, лениво хлопали простыни. В одном из углов неаккуратно свалили винные бочки. Сутулый старик подметал потрёпанной метлой, толстуха устраивала на стиральной доске настоящую взбучку тому, что возможно было каким-то видом нижнего белья. Три исхудавших женщины сидели и скучали за столом. В руке у одной — открытая книга. Другая уставилась на свои ногти, обрабатывая их пилочкой. Последняя раскинулась на стуле, наблюдая за входящими шеренгой артистами, пока вдыхала дым из глиняной трубочки с чаггой.
Коска вздохнул. — Нет ничего более обыденного, или менее выдающегося, чем дом со шлюхами в дневное время, а?
— Похоже нет. — Трясучка смотрел как жонглёры нашли место в углу и начали распаковывать свои причиндалы, в том числе и сверкающие ножи.
— Всегда считал, что быть шлюхой — весьма неплохая жизнь. Как ни крути — успешная. Праздно проводишь дни, а когда наконец тебя зовут на работу, в основном ты работаешь лёжа.
— Не много в том чести, — сказал Трясучка.
— Говно хотя бы помогает расти овощам. От чести и такой пользы нет.
— Что же происходит, когда ты, наконец, стареешь и никто тебя больше не хочет? По мне, так всё что ты сможешь поделать — это пытаться уйти от отчаяния, оставляя после себя ворох сожалений.
Улыбка Коски печально выгнулась под маской. — Это то, к чему приходит каждый из нас, друг мой. В любом ремесле всё то же самое, и наше — не исключение. Солдатчина, мокруха — назови как хочешь. Никто тебя не хочет, когда ты состаришься. — Он нарочито важно прошестовал мимо Трясучки и углубился во двор, отмахивая тростю вперёд и назад с каждым шагом. — Так или иначе, все мы — шлюхи! — Он выдернул из кармана узорчатый платок, взмахнул им проходя возле трёх женщин и поклонился. — Дамы. Глубочайшее почтение.
— Полоумный старый хер, — услышал Трясучка, как одна из них пробормотала на северном наречии, перед тем как вернулась к своей трубке. Группа уже настраивала инструменты, издавая почти такой же кислый вой, как и во время игры по настоящему.
Две высоких двери вели со двора: левая — в игорный зал, правая — в зал для курения, а оттуда к двум лестничным пролётам. Его взгляд скользил по отделанной слоновой костью стене, выложенным ёлочкой отделочным доскам потемневшего обветреного дерева, к ряду узких окон второго этажа. Комнат отдыха гостей. И выше — к окнам побольше, из цветного стекла, под самой крышей. Королевские апартаменты, куда приглашают самых знатных гостей. Куда через несколько часов они собираются пригласить принца Арио и его брата Фоскара.
— Ой. — Прикосновение к плечу. Он обернулся, и, моргая, застыл.
Позади него стояла высокая женщина, вокруг её плеч обвивались сверкающие чёрные меха, на длинных руках — длинные чёрные перчатки, зачёсанные на одну сторону чёрные волосы касались белого лица, покачиваясь легко и плавно. Её маску усыпал хрусталь, сквозь узкие прорези горели нацеленные на него глаза.
— Ё… — Трясучка был вынужден заставить себя отвести глаза от её груди, затенённая ложбинка между грудей притягивала его взор, как улей — медведя. — Может я чем-нибудь… знаете ли…
— Не знаю. О чём вы? — Её накрашеные губы скривились в уголках, отчасти в насмешке, отчасти в улыбке. Кажется будто в этом голосе есть что-то знакомое. Сквозь вырез в её юбках он еле углядел, как сходит на нет длинный розовый шрам на бедре.
— Монза? — прошептал он.
— Кто ж ещё со столь прекрасной внешностью мог заговорить с таким как ты? — Она оглядела его сверху донизу. — Навевает воспоминания. На вид ты почти такой же дикарь, как тогда, когда я тебя впервые встретила.
— По моему, в этом-то и весь замысел. Ты на вид, э… — Он напряжённо подыскивал слово.
— Как шлюха?
— Должно быть дьявольски дорогая.
— Ненавижу выглядеть как дешёвая. Я направляюсь наверх, ждать наших гостей. Всё пойдёт как надо — увидимся на складе.
— Айе. Если всё пойдёт как надо. — У трясучкийной жизни была привычка идти как не надо. Он невесело посмотрел в окна из крашеного стекла. — С тобой ничего не случится?
— О, с Арио я способна управиться. Долго я предвкушала эту встречу.
— Знаю, но, просто говорю, что… если нужно, чтоб я был поближе…
— Сосредоточь свой умишко, чтобы здесь всё прошло по плану. Дай мне самой за себя попереживать.
— Я уже так напереживался, что могу поделиться.
— А я думала — ты оптимист, — бросила она через плечо, уходя.
— Должно быть ты меня от этого отучила, — пробормотал он ей вслед. Ему не очень-то нравилось, когда она так с ним разговаривала, но всё равно это гораздо лучше, чем если бы она не разговаривала с ним вовсе. Он заметил, что всё это время на него смотрел Седовлас, и ткнул в эту здоровенную сволочь пальцем. — Не стой на месте! Давай разметим наш гадский липовый круг, до того как состаримся.

* * *

Монза была далека от удовольствия, когда ковыляла, пошатываясь, по игровому залу вместе с Коской. Она не привыкла к высоким туфлям. Она не привыкла к этой обвивающей ноги упряжи. Корсеты и в лучшие времена были мучением, и наврядли помогало то, что из данного вытащили пару пластин и заменили их на длинные, тонкие стилеты, острия которых торчали между лопаток, а рукояти спрятаны у поясницы. Её лодыжки, колени и бёдра уже пульсировали. Мысль покурить засвербила, как всегда, где-то на задворках сознания, но она отогнала её прочь. Она вынесла немало боли за последние месяцы. Потрепеть ещё немножко — вполне скромная цена, если поможет подобраться близко к Арио. Настолько близко, чтобы воткнуть кинжал в его насмешливую харю. Одна мысль об этом придала борзости её шагу.
Карлотта дан Эйдер ждала их в конце комнаты, стоя с царственным видом между двумя карточными столами, обитыми серым сукном, на ней было красное платье, подходящее императрице из легенд.
— Погляди на нас обеих! — усмехнулась Монза, подойдя поближе. — Генерал одет как шлюха, а шлюха вырядилась королевой. Сегодня ночью каждый хочет быть кем-то иным.
— Это политика. — Любовница Арио нахмурилась при виде Коски. — Это ещё кто?
— Магистр Эйдер, какая восхитительная и неожиданная честь для меня! — Старый наёмник изогнулся в поклоне, взметая шляпу, выставляя на обозрение свою шершавую, вспотевшую лысую плешь. — Я и мечтать не мог, что мы с вами встретимся снова.
— Вы! — Эйдер холодно уставилась на него в ответ. — Надо было мне догадаться, что вы в это замешаны. Правда, думала, что вы умерли в Дагоске!
— Также думал и я, но оказалось я был всего лишь очень, очень пьян.
— Меня предать вы смогли даже спьяну. Не иначе — наощупь.
Старый наёмник пожал плечами. — Всегда до слёз жалко, когда предают честных людей. Когда же такое случается с коварными хитрецами, то однако, трудно избежать ощущения некой… космической справедливости. — Коска осклабился на Эйдер, на Монзу и обратно. — Трое таких верных людей как мы на одной стороне? Мне не терпится увидеть, чем всё это обернётся.
По мнению Монзы, всё это обернётся большой кровью. — Когда Арио и Фоскар прибудут сюда?
— Когда все начнут расходиться с великого бала у Соториуса. В полночь, либо незадолго до неё.
— Будем ждать.
— Противоядие, — попросила Эйдер. — Я своё сделала.
— Оно окажется у тебя, когда голова Арио окажется на блюде. Не раньше.
— А если что-нибудь пойдёт не так?
— Ты умрёшь, как и мы. Уж лучше надейся, что дело пройдёт гладко.
— Что же помешает тебе дать мне сдохнуть при любом исходе?
— Мои яркая репутация порядочного человека и широко известное благородство.
Как и ожидалось, Эйдер не засмеялась. — В Дагоске я старалась поступить правильно.
Она ткнула себя в грудь пальцем. — Я пыталась поступить правильно! Я пыталась спасти людей! Посмотри, чего мне это стоило!
— Отсюда можно извлечь урок насчёт правильных поступков, — пожала плечами Монза. — У меня такой возможности ни разу не было.
— Можешь смеяться! Ты хоть знаешь, каково это — каждый миг жить в страхе?
Монза резко шагнула к ней и та отпрянула к стене.
— Жить в страхе? — оскалилась она. Их маски почти что сцепились вместе. — Милости просим в мою жизнь, ёб твою мать! А теперь кончай нытьё и улыбайся Арио и остальным сучьим подлецам на сегодняшнем балу. — Она понизила голос до шёпота. — А затем приведи его к нам. Вместе с его братом. Делай, как я тебе говорю и, не исключено, для тебя всё может хорошо закончиться.
Она знала, что ни та ни другая не считали это весьма вероятным. Сегодняшние празднества закончатся хорошо для очень немногих.

Дэй повернула коловорот в последний раз, с лёгким скрипом прорезая древесину, затем вытащила его наружу. Сквозь щель пробился тонкий лучик, освещая тьму чердака ярким круглым пятном на её щеке. Она ухмыльнулась Морвееру и его внезапно тронуло горько-сладкое воспоминание об улыбающемся при свечах лице матери. — Просверлили.
Теперь на ностальгию совсем не осталось времени. Он сглотнул наплыв душевного волнения и медленно передвинулся, с величайшим тщанием стараясь наступать только на стропила. Брыкающаяся на пробитом потолке нога в чёрной штанине без сомнения дала бы сыновьям Орсо и их страже повод насторожиться. Глядя вниз сквозь отверстие, несомненно невидимое среди изобилия лепнины, Морвеер мог просматривать солидный участок обшитого панелями коридора с роскошным гуркским ковром и двумя высокими дверями. На отделке над ближайшей из них была вырезана корона.
— Превосходная позиция, моя милая. Королевские апартаменты. — Отсюда им открывался беспрепятственный обзор поставленных у каждой двери стражников. Он полез вглубь куртки и нахмурился. Пронзаемый тревогой, охлопал все остальные карманы.
— Вот падла! Я забыл свою тонкую трубку! Что если…
— Я на всякий случай взяла две запасных.
Морвеер прижал руку к груди. — Будьте благословенны Судьбы. Нет! Будьте прокляты Судьбы. Будь благословенна твоя предусмотрительность. Где бы я без тебя был?
Дэй усмехнулась своей невинной усмешечкой. — Примерно там же где и сейчас, но в менее очаровательной компании. Всегда первым делом убедись.
— Справедливо. — Он снова понизил голос до шёпота. — А вот и они.
Показались Муркатто с Витари, обе в масках, напудренные и разодетые, или вернее раздетые, подобно многим сотрудницам этого заведения. Витари открыла дверь под короной и вошла. Муркатто бросила краткий взгляд на потолки, кивнула, и последовала за ней. Они внутри. Пока всё идёт по плану. Тем не менее для возможных бед оставалось ещё достаточно времени. — Двор?
Дэй, изогнувшись, приткнулась на животе к дальнему краю чердака, где стропила соединялись с крышей, и заглянула в дырки, просверленные для обзора центрального двора строения. — С виду как будто готовы встретить наших гостей. Что теперь?
Морвеер подполз к малюсенькому, грязному окошку и ребром ладони смахнул паутину. Солнце опускалось за зазубренные крыши, ярко изливая грязный свет на Город Туманов. — Бал-маскарад во дворце Соториуса скоро будет в разгаре. — На той стороне канала, позади Дома Удовольствий Кардотти, светили факелы, свет ламп сочился из окон чёрных особняков в синий вечер. Морвеер с неприязнью стряхнул паутину с пальцев. — Теперь мы сидим здесь на этом разломанном чердаке и ждём прибытия его высочества принца Арио.

Секс и смерть

Как стемнело, Дом Удовольствий Кардотти оказался совсем другим миром. Волшебной страной, настолько же вдали от реалности, насколько луна. Игровой зал освещали три сотни и ещё семнадцать мерцающих свечей. Дружелюбный сосчитал их, пока их вешали на звонкие подвесные люстры, крепили к блестящим бра, вкручивали в надраенные подсвечники.
С игорных столов сбросили чехлы. Один из раздающих тасовал карты, другой сидел, уставившись в пространство, третий скрупулёзно вёл подсчёты в столбик. Дружелюбный безмолвно считал вместе с ним. На том конце помещения старик смазывал колесо удачи. Не особо удачное для тех, кто его крутил, по тому как оценил ставки Дружелюбный. Удивительные штуки, эти игры на вероятность. Вероятность всегда против игрока. Ты можешь разово одержать верх над числами, но никогда не выиграешь в итоге.
Всё вокруг сияло, как клад, и ярче всех — женщины. Сейчас они были наряжены, в костюмах и масках, и тёплый свет свечей превращал их в нечто нечеловеческое. Длинные тонкие конечности умащены, напудрены и посыпаны блёстками, глаза загадочно горят в прорезях, ногти и губы накрашены чёрно-красным, как кровь из смертельной раны.
В воздухе витали непонятные, пугающие запахи. В Безопасности женщин не было, и Дружелюбный чувствовал себя изрядно возбуждённым. Он успокаивал себя, снова и снова бросая кости, и прибавляя выпавшие очки. Он дошёл уже до четырёх тысяч двухсот…
Мимо величаво прошла одна из женщин. Её платье со сборками шелестело по гуркскому ковру, одна длинная, голая нога с каждым шагом высовывалась наружу из черноты. Двухсот… кажется, что его глаза приклеились к той ноге и необычайно быстро заколотилось сердце. Двухсот… двадцати шести. Он рывком отвёл взгляд и вернулся к костям. Три и два. Совершенно нормально и не о чем беспокоится. Он выпрямился и застыл в ожидании. Во двор за окном начали прибывать гости.
— Добро пожаловать друзья мои, добро пожаловать к Кардотти! У нас есть всё, что нужно юному растущему мальчику! Кости и карты, состязания умения и случая — прошу сюда! Тем кто наслаждается в объятьях шелухи-матушки — в ту дверь! Здесь, во дворе, весь вечер будут выступать всевозможные увеселители! Пляски, жонглирование, музыка… любителям крови даже возможно перепадёт чуть-чуть насилия! Что касается женского общества, что ж… в нашем здании вы его найдёте повсеместно…
Люди в костюмах и масках прибывали во двор нарядною рекой. Заведение уже переполнялось от тел в дорогих одеждах, воздух загустел от их бурлящих бесед. Исполнители в углу двора выпиливали радостную мелодию, в другом углу жонглёры взметнули в воздух поток искрящихся бокалов. Время от времени одна из женщин дефилировала через толпу, что-то шептала кому-нибудь и уводила его внуть помещения. И, несомненно, вверх по лестнице. Коска не мог перестать удивляться… неужели его некому подменить хоть на пару мгновений?
— Всецело глубоко очарован, — мурлыкал он, наклоняя шляпу к шедшей, покачиваясь, мимо тонкой и гибкой блондинке.
— Оставайся с гостями! — злобно огрызнулась она ему в лицо.
— Всего лишь стараюсь поднять настроение, дорогая. Лишь пытаюсь помочь.
— Если хочешь помочь, можешь отсосать конец-другой! Мне их уже полно досталось.
— Кто все эти твари? — это Трясучка, шепчет ему на ухо. — Три или четыре дюжины — разве не было сказано про нескольких вооружённых, но не бойцов? Их наверно уже вдвое больше!
Коска усмехнулся, похлопав северянина по плечу. — Знаю! Разве не захватывающе, когда ты устраиваешь вечеринку, а гостей получается больше, чем ждёшь? Видно кто-то очень нравится людям!
Трясучка не выглядел вдохновлённым. — Не думаю, что это мы! Как нам со всем этим справиться?
— Что заставляет тебя считать, будто мне известен ответ? По моему опыту, жизнь редко поворачивается так, как ты от неё ожидаешь. Нам придётся подстраиваться под обстоятельства и просто стараться всё делать как надо.
— Примерно стражников шесть — вроде так нам сказали? Тогда эти кто? — Северянин мотнул головой в сторону мрачно выглядящего скопления мужчин, ближе к углу. Все, в блестящих нагрудниках поверх подбитых чёрных жилетов, непраздничных масках из чистой стали, с непраздничными мечами и длинными кинжалами на поясе, непразднично выпячивали точёные челюсти.
— Хммм, — задумался Коска. — Я как раз гадаю о том же.
— Гадаю? — Здоровенный кулак северянина неприятно сжался вокруг руки Коски. — И когда же ты догадаешься, что пора обосраться?
— Я частенько гадаю. — Коска выдернул свою руку. — Но мне от этого весело. Я просто-напросто не из пугливых. — Он отошёл, пробираясь сквозь толпу, хлопая по спинам, подзывая разносящих напитки, указывая публике на всё интересное, везде щедро разбрысавая добрый юмор. Теперь он был в своей стихии. Развратной и роскошной и в то же время опасной.
Он боялся старости, провала, предательства и выглядеть идиотом. Но он никогда не боялся перед боем. Перед началом сражений он проводил свои наисчастливейшие мгновения. Наблюдая, как бесчисленные гурки маршируют на приступ стен Дагоски. Наблюдая за развёртыванием сил Сипани перед Островной битвой. Забираясь на коня при лунном свете, когда враги выступали из за стен Муриса. Именно опасность дарила ему самое большое наслаждение. Тревоги о будущем — сметены. Провалы прошлого — стёрты. Осталось только славное сейчас. Он закрыл глаза и втянул воздух, чувствуя как приятно покалывает в груди, услышал болтовню гостей. И даже почти совсем не ощущал больше потребности выпить.
Он распахнул глаза, чтобы увидеть как двое людей прошествовали через ворота, при этом остальные столпились, образуя подобострастную обстановку. Его высочество принц Арио был одет в алый камзол, шёлковые манжеты свисали с вышитых рукавов на манер, подразумевающий, что ему не придётся ничего брать самому. В верху его золотой маски рос веер разноцветных перьев, трепетавший будто петушиный хвост, когда он без воодушевления осматривался.
— Ваше высочество! — Коска смахнул с головы шляпу и низко поклонился. — Нам воистину, воистину оказана честь вашим присутствием.
— Разумеется оказана, — произнёс Арио. — А также присутствием моего брата. — Он измождённо простёр руку к человеку в маске в виде половины золотого солнца, облачённому целиком в белое — пожалуй какого-то дёрганого и, на взгляд Коски, пришедшего с неохотой. Несомненно это Фоскар, хоть он и отрастил бородку, что ему очень шла. — Не говоря уж, что с нами наш общий друг, мастер Сульфур.
— Увы, я не могу остаться. — Невзрачный товарищ проскользнул позади двух братьев. Кудрявая голова, обыкновенный костюм и изящная улыбка. — Так много дел. Некогда даже маленько мирно отдохнуть, вот ведь? — И он ухмыльнулся Коске. За его гладкой маской виднелись разноцветные глаза: один синий, другой зелёный.
— В ночь я должен отбыть в Талинс, переговорить с вашим отцом. Нельзя позволить гуркам свободу действий.
— Конечно, нет. Давить этих гуркских мразей. Счастливого пути тебе, Сульфур. — Арио наилегчайше наклонил голову.
— Счастливого пути, — пробурчал Фоскар, когда Сульфур повернулся к воротам.
Коска нахлобучил шляпу на голову. — Что ж, из всех кто почтил нас визитом, вы оба безусловно самые дорогие гости! Пожалуйста, наслаждайтесь весельем! Всё в вашем распоряжении!
Он придвинулся бочком, озарившись своей самой озорной улыбкой. — Верхний этаж заведения зарезервирован за вами и вашим братом. Ваше высочество обнаружит, я склонен полагать, особенный сюрприз в Королевских Апартаментах.
— Вперёд, брат. Давай поглядим, сумеем ли мы отвлечь тебя от забот. — Арио недовольно посмотрел на исполнителей. — Клянусь небом, эта женщина, что, не смогла найти музыку получше?
Разбухшая толпа расступилась, пропуская братьев. Несколько насмешливых джентльменов последовало в качесте свиты, равно как и четверо мрачных мужчин при мечах и латах. Коска хмуро глядел вслед их сияющим стальным спинам, когда они проходили сквозь двери в игровой зал.
Никомо Коска не чувствовал страха, это факт. Но некоторая степень трезвой озабоченности при всех этих вооружённых людях казалась благоразумной. В конце концов Монза требовала контроль. Он подскочил ко входу и коснулся руки одного из стражников снаружи. — Больше никого на сегодня. Нет мест. — Он захлопнул створки ворот перед обескураженным лицом стражника, повернул в замке ключ и сунул его в жилетный карман. Друг принца Арио мастер Сульфур имел честь быть последним человеком прошедшим через ворота сегодняшней ночью.
Он протянул руку к игравшей группе. — Что нибудь поживее, ребята, врежте по струнам! Мы пришли сюда веселиться!

* * *

Морвеер, сгорбившись в чердачной тьме, преклонил колени, всматриваясь со ската крыши во двор далеко внизу. Люди в вычурных нарядах образовывали скопления, что росли, распадались, перемещались, втекали из две ведущие внутрь здания двери и вытекали из них. Блестели и сверкали в лужах света фонарей. Непристойные восклицания и приглушенный говор, больная музыка и здоровый смех плыли сквозь ночь, но Морвеер не настроился на праздничный лад.
— Откуда их столько? — прошептал он. — Мы готовились к менее чем половине от их количества. Какой-то… косяк.
Сгусток раскалённого пламени восстал в хладную ночь вместе со взрывом аплодисментов. Тот, слабоумный Рокко, угроза как своему собственному существованию, так всем прочим во дворе. Морвеер медленно покачал головой. Если это хорошая задумка, то он император всея…
Дэй шикнула ему, и он неловко проковылял по стропилам обратно, слегка поскрипывая старой древесиной, и приложил глаз к одному из отверстий. — Кто-то идёт.
По лестнице поднималась процессия из восьми персон, все они были в масках. Четверо, очевидно, охранники, закованные в отполированные латы. Двое, даже ещё более очевидно, женщины, работающие у Кардотти. Морвеера интересовали двое оставшихся.
— Арио и Фоскар, — прошептала Дэй.
— Можно уверенно полагать. — Сыны Орсо обменялись кратким напутствием, пока их стража занимала позиции у дверей. Затем Арио низко поклонился и его смешок отразился на чердаке слабым эхом. Он величаво прошествовал по коридору ко второй двери, вместе с женщинами, держащими его под руки, оставляя своему брату Королевские Апартаменты.
Морвеер нахмурился: — Наисерьёзнейше, что-то пошло не так.

Какому-то идиоту пришло в голову наподобие чего должна выглядеть королевская опочивальня. Всё вокруг покрывали вышитые золотой и серебряной нитью безвкусные узоры. Чудовищная кровать с балдахином на четырёх столбиках задыхалась от занавесей-гирлянд алого шёлка. Страдающий ожирением сервант распирали разноцветные бутылки со спиртным. На потолке корка затемнённой лепнины и громадная люстра с подвесными свечами, свисающая слишком низко. Камин вытесали из зелёного мрамора в виде пары голых женщин, поддерживающих блюдо фруктов.
В яркой раме на одной из стен обширное полотно — дама с невероятной грудью купается в ручье, и похоже, довольна этим гораздо больше, чем стоило ожидать. Монза никогда не понимала, каким образом выставление сиськи-другой на показ улучшает изобразительную силу картины. Всё же художники видимо считали, что улучшает, поэтому получите свои сиськи.
— От этой проклятой музыки башка раскалывается, — проворчала Витари, засовывая палец под корсет, чтобы почесать в боку.
Монза помотала головой. — У меня башка раскалывается от этой злоебучей кровати. Особенно вместе с обоями. — Чрезвычайно мерзкого оттенка голубой лазури в бирюзовую полоску, усеяную позолочеными звёздочками.
— Настолько раскалывается, что любая баба закурит. — Витари ткнула в сторону лежащей на мраморном столике возле кровати трубки слоновой кости и пригоршни шелухи в гранёном кувшине.
Не стоило обращать внимание Монзы на трубку. За последний час она и так глаз с неё почти не сводила.
— Думай о работе, — отрезала она, одёргивая взгляд прочь, обратно в сторону двери.
— Постоянно. — Витари заправила свою юбку. — Хоть и не просто в этих проклятых одеяньях. И как кто-то…
— Шшш. — Шаги, приближающиеся по коридору.
— Наши гости. Начинаем?
Рукоятки двух ножей впечатались Монзе в копчик, когда она двинула бёдрами. — Малость поздновато передумывать, нет?
— Если ты не собралась вместо этого их трахнуть.
— Думаю, мы не станем с ними изменять… убийству. — Монза вытянула правую руку к верху оконной рамы, изображая, как она надеялась, призывную позу. Колотилось сердце, в ушах болезненым грохотом стучала кровь.
Дверь скрипнула, медленно отворяясь, и в комнату прошёл мужчина. Он был высок, в белых одеждах и в золотой маске в форме половины восходящего солнца. Его безукоризненно подстриженная борода, всё же не сумела утаить рваный шрам, сходящий вниз по подбородку. Монза сморгнула при его виде. Это был не Арио. Это был даже не Фоскар.
— Блядь, — услышала она выдох Витари.
Осознание хлестнуло Монзу плевком в лицо. Это оказался не сын Орсо, но его зять. Никто иной, как сам великий миротворец, его светлейшее Величество, Верховный король Союза.

— Начинаем? — спросил Коска.
Трясучка ещё раз продрал глотку. Всякий раз когда он ступал в это проклятое место, ему казалось что там что-то прилипло. — Малось поздновато передумывать, нет?
Безумная ухмылка старого наемника растянулась ещё шире. — Если ты не решил вместо этого их трахнуть. Господа! Дамы! Прошу внимания! — Группа прекратила играть и скрипка вышла с единственной, режущей нотой. От неё Трясучке лучше не стало.
Коска тыкал тростью, освобождая от гостей круг, который они разметили в середине двора. — Назад, друзья мои, ибо вы в смертельной опасности! Один из величайших моментов истории вскоре предстанет перед вашими глазами, которым вы не поверите!
— А когда я ебаться буду? — воскликнул кто-то под нестройный хохот.
Коска резко скакнул вперёд, едва ли не выбив концом трости тому глаз.
— Когда кто-то погибнет! — Теперь вступил барабан — дыщь, дыщь, дыщь. Народ сгрудился возле круга у мерцающих факелов. Сплошное кольцо масок — птицы и звери, солдаты и клоуны, печальные черепа и смеющиеся черти. Под ними человеческие лица — пьяные, скучные, сердитые, удивлённые. Позади, Барти и Куммель раскачивались на плечах друг друга, и тот, кто оказывался наверху хлопал в такт барабанному бою.
— Для вашего образования, поучения и развлечения… — Трясучка в душе не ведал, что всё это значит. — Дом Удовольствий Кардотти представляет вам… — Он рывком вдохнул, поднял щит и меч, и вломился в круг. — Зловеще знаменитую дуэль в которой участвовали — Фенрис Наводящий Ужас… — Коска помахал тростью на Седовласа, когда тот с грохотом проковылял в круг с другой стороны. — И Логен Девятипалый!
— У него десять пальцев! — провозгласил кто-то, пробуждая всплеск пьяного хохота.
Трясучка не присоединился к ним. Пускай Седовлас вовсе не такой устрашающий, как настоящий Наводящий Ужас, но вид у него всё равно далеко не приятный — здоровенный как дом, в маске чёрного железа на лице. Левая сторона бритой головы и огромная левая ручища выкрашены в синий. Дубина как-то сразу показалась дьявольски тяжелой и очень опасной — именно сейчас, зажатая в этих здоровенных кулачищах. Трясучке пришлось напоминать себе, что они на одной стороне. Они только приворяются и всё. Только притворяются.
— Для вас, господа, было бы мудро отойти подальше! — крикнул Коска, и трое гуркских плясунов подскочили к краю круга, отгоняя гостей к стенам. На их чёрных лицах были чёрные кошачьи маски. — Там может быть кровь!
— Лучше бы ей быть! — Другая волна хохота. — Я пришёл сюда не для того, чтобы смотреть на пару танцующих идиотов!
Зрители улюлюкали, свистели, фыркали. В основном фыркали. Трясучка вдруг засомневался что его замысел — прыгать по кругу, несколько минут помахаться в воздухе, затем пырнуть Седовласа между рукой и боком, пока в это время здоровяк проткнёт пузырь со свиной кровью — прокатит и заставит этих ебанатов хлопать. Он вспомнил настоящую дуэль перед стенами Карлеона, от исхода которой зависела судьба всего Севера. Холодное утро, пар от дыхания, окровавленный круг. Карлы собрались вдоль края, потрясая щитами, стуча и ревя. Он гадал, что бы те люди сделали при виде этой ахинеи. Да уж, жизнь порой ведёт нас странными путями.
— Начали! — крикнул Коска, отскакивая назад в толпу.
Седовлас издал могучий рык и пошёл вперёд, взмахнул дубиной и крепко взмахнул. Ввергнул Трясучку в охеренное потрясение. Тот вовремя успел поднять щит, но вес от удара сшиб его наповал и он проехался по земле на заднице. Левая рука онемела. Он распластался, запутавшись в свойм мече царапнул бровью о край лезвия. Хорошо что не получил кончиком в глаз. Он перекатился, дубина, разбрасывая осколки камня, обрушилась туда, где он был мгновение назад. Когда он поднимался, Седовлас уже снова был над ним, по виду с серьёзным настроем убивать, и Трясучке пришлось карабкаться прочь со всем достоинством кошки в волчьем логове. Он не припоминал, чтобы они такое обговаривали. Кажется здоровила собрался преподнести тем мудакам надолго запоминающееся зрелище.
— Мочи его! — Кто-то хохотал.
— Давайте кровь, придурки!
Трясучка сжал пальцы вокруг рукояти меча. Внезапно он ощутил дурное предчувствие. Ещё хуже, чем прежнее.

Обычно, бросая кости Дружелюбный ощущал спокойствие, но не в этот вечер. Он ощущал дурное предчувствие. Ещё хуже, чем прежнее. Он наблюдал, как они стучат, вращаются, цокают, своими щелчками пронизывая его холодную и влажную кожу, и утыкаются на месте.
— Два и четыре, — сказал он.
— А то мы сами не видим! — огрызнулся мужчина в маске-полумесяце. — Проклятые кости меня ненавидят! — Он со злостью отшвырнул их, и они заклацали по полированному дереву. Дружелюбный нахмурился, сгребая их и нежно бросая снова. — Пять и три. Побеждает заведение.
— Кажется у него это входит в привычку, — проворчал один, в маске в виде корабля, и несколько его приятелей раздраженно забормотали. Все они были пьяны. Пьяны и глупы. У заведения всегда в привычках выигрывать, вот поэтому-то оно и предлагает всем в первую очередь азартные игры. Но, надо думать, просвещать их на этот счёт не входило в обязанности Дружелюбного. В дальнем конце зала послышались выкрики пронзительного восторга, когда на колесе удачи выпали нужные кому-то числа. Несколько картёжников похлопали со снисходительным презрением.
— Чёртовы кости. — Полумесяц отхлюпнул вина из бокала, когда Дружелюбный осторожно собрал фишки и добавил их к собственной растущей стопке. Ему было тяжело дышать, настолько густой воздух был насыщен запахами — духов и пота, вина и дыма. Он осознал, что стоит раскрыв рот и захлопнул его, щёлкнув зубами.

Король Союза переводил взгляд с Монзы на Витари и обратно — симпатичный, величественный и крайне нежелательный. Монза осознала, что стоит раскрыв рот и захлопнула его, щёлкнув зубами.
— Не хочу проявить неуважения, но одной из вас более чем достаточно а у меня… всегда была слабость к темноволосым. — Он указал на дверь. — Надеюсь, вас не заденет моя посьба оставить нас. Я прослежу, чтобы вам заплатили.
— Как великодушно. — Витари скосила глаза и Монза еле-еле пожала плечами, её ум скакал и прыгал, как лягушка в горячей воде в отчаянных поисках пути выхода из этой созданной своими руками ловушки. Витари оттолкнуласьот стены и томно прошагала к двери. Проходя мимо, она задела королевский плащ тыльной стороной ладони. — Будь проклята моя рыжеволосая мать, — ехидно усмехнулась она. Щёлкнув, закрылась дверь.
— Весьма… — Король прочистил глотку. — Приятная комнатка.
— Вам легко угодить.
Он фыркнул от смеха. — Моя жена бы так не сказала.
— Редко какая жена скажет доброе слово о своём супруге. Вот почему они приходят к нам.
— Ты не так поняла. Она разрешила мне. Жена ожидает наше третье дитя, а следовательно… что-ж, вряд ли это тебя заинтересует.
— Меня заинтересует всё, что бы вы не сказали. Это то, за что мне заплатили.
— Конечно. — Король несколько нервно потёр ладони. — Может, выпьем…
Она кивнула в сторону серванта. — Они там.
— Тебе тоже налить?
— Нет.
— Нет, конечно, нет, зачем оно тебе? — Вино выбулькивалось из бутылки. — Полагаю, для тебя здесь нет ничего нового.
— Нет. — Хотя на самом-то деле ей было трудновато припомнить последний раз, когда она, переодетая шлюхой, оказывлась в одной комнате с королём. У неё было два выбора. Переспать с ним или убить. Не привлекал ни один. При убийстве Арио неприятностей хватило бы с избытком. Убить короля — даже если он зять Орсо — напрашиваться на несоизмеримо более страшные последствия.
Встав пред двумя тёмными путями, писал Столикус, генерал всегда должен выбирать тот, что светлее. Она сомневалась, что обстоятельства соответствовали тому, что он имел в виду, но дела это не меняло. Она обвила руку вокруг ближайшего балдахинного столбика, опускаясь и неуклюже садясь на яркие безвкусные покрывала. Тут её взгляд упал на трубку для шелухи.
Встав пред двумя тёмными путями, писал Фаранс, генерал всегда должен выбирать третий.
— Кажется вы напряжены, — промурлыкала она.
Король уже добрался до изножья кровати. — Должен признаться, прошло долгое время с тех пор как я посещал… места наподобие этого.
— Тогда, что-нибудь, чтобы вас расслабить. — Она повернулась к нему спиной, прежде чем он получил шанс отказаться, и начала набивать трубку. Ей не пришлось долго с ней возиться. В конце концов она проделывала такое каждую ночь.
— Шелуха? Не уверен, что я…
— Вам и на это нужно разрешение жены? — она протянула ему трубку.
— Конечно же нет.
Она встала, поднимая лампу, выдержала его взгляд и поднесла огонь к чаше трубки. Свою первую затяжку он выкашлял тут же. Вторую — не намного позже. Третью он сумел удержать, затем выпустил фонтанчик белого дыма.
— Твоя очередь, — просипел он, вложив трубку обратно ей в руку, сам утопая в кровати. Дымок завитками поднимался из чаши, залезая в нос.
— Я… — Ох, как же ей хотелось. Её так тянуло к шелухе, что она задрожала. — Я… — Прямо тут, прямо в её руке. Но не время себе потакать. Ей необходимо контролировать события.
Его губы свернулись в бестолковую усмешку. — Чьё разрешение нужно тебе? — прокаркал он. — Обещаю, я не расскажу… ох.
Она уже поднесла пламя к серо-коричневым хлопьям, глубоко всасывая дым, ощущая как он жжёт её лёгкие.
— Сволочные ботинки, — говорил король, пытаясь стащить начищенную обувь. — Жмут, нахрен. Платишь… сотню серебренников… за какие-то башмаки… так хоть надеешься, что они… — Один отлетел и ударился о стену, оставляя после себя чёткий след. Монза обнаружила, что стоять тяжело.
— Повторим. — Она протягивала трубку.
— Что-ж… где-же здесь вред? — Монза вперилась в пламя лампы, пока оно разгоралось.
Переливаясь, сияя всеми отттенками сокровищницы бесценных самоцветов, крупицы шелухи вспыхивали оранжевым, превращаясь из мягко коричневого в ослепительно красный, а после в безжизненный серый пепел. Король выдохнул ей в лицо длинную струйку сладковатого дыма, она закрыла глаза и втянула его в себя. Её голова наполнилась им, разбухала им, готовая прорваться и лопнуть.
— Ох.
— Э?
Он водил взглядом по сторонам. — Это… весьма…
— Да. Это так. — Команата светилась. Боль в её ногах стала приятной щекоткой. Голая кожа покалывала и искрилась. Она рухнула, матрас скрипнул под её тазом. Только она и король Союза, вдвоём, примостились на уродливой кровати в блядюшнике. Что может быть уютней?
Король лениво облизал губы. — Моя жена. Королева. Ну, знаешь. Я об этом упоминал? Королева. Она не всегда…
— Твоя жена любит женщин, — Монза вдруг поняла, что сказала. Затем она разразилась хохотом, и ей пришлось вытереть немного слюней с губы. — Она очень их любит.
В прорезях маски виднелись розоватые глаза короля. Они нехотя ползли по её лицу. — Женщин? О чём мы говорим? — Он наклонился вперёд. — Я больше… не… нервничаю… — Он провёл неуклюжей рукой вверх по её ноге. — Я думаю… — пробормотал он, ворочая языком во рту. — Я… думаю… — Его глаза закатились и он плюхнулся обратно на кровать, раскинув руки. Голова медленно качнулась туда-сюда, на лице перекосилась маска, и он затих, лишь лёгкий храп эхом отдавался в ушах Монзы.
Он выглядел таким умиротворённым. Ей захотелось прилечь самой. Она всегда обо всём думала, думала, переживала, думала. А теперь ей надо отдохнуть. Она заслужила. Но кое-что противно свербило — кое-что сперва ей надо было сделать. Вот только что? Она перешла в состояние стояния, неестественно раскачиваясь при этом.
Арио.
— Ага. Оно, точно. — Она оставила Его Величество распростёртым поперёк кровати и стала пробираться к выходу. Комната накренилась в одну сторону, а затем в другую, пытаясь её завалить. Хитрая сволочь. Она наклонилась и содрала с ноги одну из высоких туфель, пошатнулась вбок и чуть не упала. Она сбросила другую и та плавно поплыла по воздуху, как погружающийся в воду якорь. Ей пришлось через силу держать глаза раскрытыми, пока она рассматривала дверь, потому что между ней и миром воздвигли мозаику из синего стекла, с той стороны которой огни свечей оставляли перед её глазами длинные, слепящие пятна.

Морвеер кивнул Дэй, и она кивнула в ответ, сгусток глубокой черноты на фоне чердачного мрака с тоненькой полоской голубого свечения от её улыбки. Позади неё стропила, рейки и укосины все были сотканы из черноты, лишь тончайшее мерцание касалось их по краям. — Я разберусь с двумя у королевской спальни, — прошептал он. — Ты… возьмёшь на себя остальных.
— Принято, но когда?
"Когда" было вопросом первостепенной важности. Он приложил глаз к отверстию, держа в одной руке духовую трубку, беспокойно потирая пальцы другой. Дверь в Королевские Апартаменты открылась, и между охранниками появилась Витари. Она скривилась и пошла прочь по коридору. Не было ни следа Муркатто, ни следа Фоскара, ни намёка на что-нибудь ещё. Морвеер был уверен, что в планы такое не входило. Он, конечно же, по прежнему должен был убить стражников. За это уплачено, а он всегда чётко и точно выполнял задание. Одна из многих вещей, отличающих его от низменных типов вроде Никомо Коски. Но вот когда, когда, когда…
Морвеер нахмурился. Он был уверен, что ему послышался сочный звук чьего-то чавкания.
— Ты ешь?
— Всего лишь булочку.
— Изволь прекратить! Мы заняты делом, судьба ты моя, и я тут размышлять пытаюсь! Неужто крупица профессионализма — чересчур большое требование?
Время тянулось вместе со смутно доносящейся со двора мелодией криворуких музыкантов, но, за исключением переваливающихся с боку на бок стражников, никаких признаков движения не было. Морвеер медленно покачал головой. Весьма похоже, что в данном случае не было разницы — то или это мгновение выбрать. Он глубоко вдохнул, поднёс трубку к губам, прицелился в дальнего из доставшейся ему пары…
Дверь в покои Арио с треском открылась. Показались две женщины, одна всё ещё поправляла юбки. Морвеер задержал дыхание, сдувая щёки. Они захлопнули дверь и удалились по коридору. Один охранник что-то сказал другому и тот рассмеялся. Лишь только обрывистый шелест раздался, когда Морвеер выпустил из трубки заряд, и смех резко оборвался.
— Ах! — Ближний стражник прижал руку к голове.
— Что?
— Что-то… не знаю, меня ужалило.
— Ужалило? Что бы это… — Пришла очередь другого стражника хвататься за голову.
— Охереть!
Первый нащупал у себя в волосах иглу, и теперь вытащил её на свет. — Игла. — Он неловко нащупал меч — рука не слушалась, припал к стене и на спине съехал на пол. — Во мне всё…
Второй сделал неверный шаг в коридор, куда-то потянулся и повалился лицом вниз с протянутой рукой. Морвеер удовлетворённо позволил себе слегка кивнуть, затем переполз к Дэй, съёжившейся с духовой трубкой в руке у других двух отверстий.
— Успешно? — спросил он.
— Естественно. — В другой руке она держала булочку и сейчас немножко от неё откусила. Сквозь отверстие Морвеер видел, как два стражника покоев Арио валяются без движения.
— Чудесно проделано, дорогая моя. Но увы — это и вся работа которую нам доверили. — Он начал собирать снаряжение.
— Мы останемся посмотреть как всё будет происходить?
— Не вижу смысла. В лучшем случае те люди умрут, а такому я бывал свидетелем и раньше. Частенько бывал. Избавь меня от этого. Смерти слишком уж похожи друг на друга У тебя есть верёвка?
— Конечно.
— Обеспечивая пути ухода спешить нельзя.
— Всегда первым делом убедись.
— Совершенно верно.
Дэй размотала шнур с клубка и закрепила один конец за толстую балку. Затем замахнулась и ногой вынесла из рамы маленькое окошко. Морвеер услышал отзвук всплеска, когда оно шлёпнулось в воду канала позади здания.
— Исполнено мастерски. Что бы я без тебя делал?

— Сдохни! — И Седовлас ринулся на него, пересекая круг. С той огроменной деревяшкой высоко над головой. Трясучка задержав дыхание вместе с толпой, едва успел вовремя отодвинуться и почувствовал от её разящего движения. Он поймал громилу в неуклюжий захват и они оба вывалились за пределы круга.
— Чё за хуйню ты творишь? — прошипел ему на ухо Трясучка.
— Месть! — Седовлас двинул его коленом в бок, а затем отбросил от себя.
Трясучка спотыкаясь отлетел, ища равновесие и напрягая мозги в поиске какой-то обиды, которую он нанёс этому мужику. — Месть? За что, псих чеканутый?
— За Уффрис! — Он в обманном движении топнул по земле ножищей, и Трясучка отскочил назад, выглядывая поверх щита.
— А? Там никого не убили!
— Подумай.
— Пару воинов у причала, но…
— Моего брата! Ему и пятнадцати не было!
— Я тут не причём, болван ты здоровенный! Это дело рук Чёрного Доу!
— Не Чёрный Доу сейчас передо мной, а я поклялся матери, что кто-нибудь мне заплатит. По мне так ты, пидорас, внёс достаточную долю, чтобы её из тебя выбить! — Трясучка взвизгнул по-девчачьи, уклоняясь назад от ещё одного великого взмаха, и услышал как люди вокруг болеют за него, также кровожадно, как зрители настоящей дуэли.
Стало быть, месть. Обоюдоострый меч, если такой когда-либо существовал на самом деле. Ни за что не угадаешь, когда эта сволочь решит тебя порезать. Трясучка стоял, кровь сползала по лицу от только что полученного удара, и всё о чём он мог думать — как же, нахер, всё это нечестно. Он пытался совершать правильные поступки, именно так, как постоянно твердил ему брат. Он пытался стать лучше, начать новую жизнь. Не так ли? И вот куда тебя заводят добрые намерения. Прямо в дерьмо.
— Но я лишь… я старался делать как надо! — возопил он на Северном наречии.
Седовлас сквозь отверстие для рта в своей маске закрутил по ветру плевок. — Мой брат тоже старался! — Он напал, дубина смазанно пошла вниз. Трясучка обогнул её движение, дёрнул щит вверх и впечатал его кромку под челюсть великана, от чего тот отступил назад, брызгая кровью.
У Трясучки всё ещё осталась гордость. Уж столько-то её он для себя приберёг. Будь он проклят, если собирается отправиться в грязь от какой-то толстой мрази, которая не может отличить хорошего человека от плохого. Он ощутил, как в горле закипела ярость, также как раньше дома, на Севере, когда вокруг смыкалась битва и он был в самой её гуще.
— Месть, значит? — покричал он. — Я тебе, ёбаная ты сука, покажу месть!

Коска поморщился, когда Трясучка принял удар на щит и покачнулся вбок. Он выпалил что-то крайне злобно звучащее по северному, полоснул мечом воздух и промахнулся по Седовласу не более, чем на толщину пальца, на противоходе замаха почти что врубившись в зрителей, и заставив их в страхе уволакивать ноги.
— Великолепная постановка! — разглагольствовал кто-то. — С виду почти как взаправду! Я должен нанять их на дочкину свадьбу…
И вправду, северяне устроили добротную потеху. Вернее чересчур добротную. Они осторожно кружили, глаза застыли друг на друге, порой кто-нибудь тыркал вперёд ногой или финтил оружием. Остервенелая, концентирированная осторожность людей, знающих, что малейшая ошибка может означать смерть. У Трясучки волосы прилипли от крови к одной стороне лица. У Седовласа на коже нагрудника длинная царапина и порез под подбородком, куда ему попало кромкой щита.
Зрители прекратили выкрикивать ругательства, с трудом дыша и холодея, жадно припали глазами к поединщикам, зажатые между стремлением привалиться вперёд, чтобы всё видеть и стремлением откатиться назад, чтобы не попасть под удар. Там, на дворе что-то витало в воздухе. Как будто давление неба перед великой бурей. Искренняя, убийственная ярость.
Музыканты уже более чем освоили музыку битвы — скрипка визжала, когда Трясучка хлестал мечом, барабан бухал, когда Седовлас опускал свою великую палицу, доводя напряжение до почти невыносимого предела.
Совершенно ясно, что они пытаются друг друга убить, а у Коски не было и тени мысли как остановить их. Наемник вздрогнул, когда дубина снова врезалась в трясучкин щит, и едва не сшибла того с ног. Он обеспокоенно бросил взгляд вверх на грязное стекло окон над двором.
Что-то подсказывало ему, что этой ночью они оставят после себя куда больше, чем два трупа.

Трупы двух стражников располагались у двери. Один сидел, пристально глядя в потолок. Другой лежал лицом вниз. Они вовсе не выглядели мёртвыми. Просто спят. Монза сама себе отвесила пощёчину, пытаясь вытрясти шелуху из головы. Дверь качнулась к ней и рука в чёрной перчатке потянулась и схватила набалдашник ручки. Проклятье. Ей очень нужно туда. Покачиваясь, она застыла, ожидая, что рука её впустит.
— Ох. — Это же её рука. Она покрутила ею и дверь неожиданно распахнулась. Она ввалилась внутрь, едва не ударившись лицом. Вокруг неё плыла комната — стены текли, таяли, мчались потоками водопадов. Пламя трещало, искрилось хрусталём в очаге. Одно из окон открыто и в него вливалась музыка, снизу кричали люди. Она видела звуки, весёлые пятна клубились по стеклу, тянулись к ней сквозь меняющееся пространство меж ними, щекотали уши.
Принц Арио лежал в кровати, белым телом на смятом покрывале, напрочь голый, широко раскинув руки-ноги. Его голова повернулась к ней, от веера перьев на маске по стене напротив поползла длинная тень.
— Ещё? — проурчал он, лениво пригубляя вина из бутылки.
— Я надеялась, мы… не утомили вас… до сих пор. — Собственный голос показался Монзе низким гулом, доносившимся откуда-то из ведра, когда она бросилась к кровати — кораблю качающемуся на зыбкой волне красного моря мягкого ковра.
— Смотря по ситуации, я могу и восстать, — сказал Арио, теребя член. — Однако, похоже у тебя передо мной преимущество. — Он погрозил ей пальцем. — Слишком много одежды.
— Э. — Она плечами сдвинула меха и они скользнули на пол.
— Перчатки. — Он прихлопнул рукой. — Не волнуйся за них.
— Нисколько. — Она стянула их, предплечья зудели. Арио засмотрелся на её правую ладонь. Она, недоумевающе поднесла её к своим глазам. Был длинный розовый шрам, что сходил вниз по предплечью, уродливая лапа ладони, раздавленная кисть, искривлённые пальцы и прямой, торчаший в сторону отдельно от остальных, мизинец.
— А. — Про это она и забыла.
— Искалеченная рука. — Арио живо подполз по кровати на четвереньках к ней, его член и перья топорщащиеся на его голове раскачивалсиь с боку на бок вместе с движениями бёдер. — Ужасно… необычно.
— Правда? — Память о хрустнувшей под сапогом Гоббы руке вспыхнула в сознании и наполнила её спокойствием. Она почувствовала что улыбается. — Это не нужно. — Она взялась за перья и стащила маску с его головы. Отбросила её в угол.
Арио ухмыльнулся ей. Вогруг его глаз, там где сидела маска, были розовые отметины. Когда она посмотрела ему в лицо, то почувстовала, что мерцание шелухи улетучивается из её разума. Она видела как он закалывает в шею её брата, тащит и сбрасывает его с террасы, сокрушаясь, что порезался. И теперь он тут, перед ней. Наследник Орсо.
— Как грубо. — Он поднялся и слез с кровати. — Я должен преподать тебе урок.
— А может это я тебе его преподам.
Он подвинулся ближе, так близко, что можно было учуять его пот. — Смело — перекидываться со мной словами. Очень смело. — Он потянулся и провёл пальцем по её руке. — Таких смелых женщин немного. — Ещё ближе, и он просунул другую руку в вырез юбки, обняв её ляжку, лапая её задницу. — Мне будто чудится, что я тебя знаю.
Монза взялась изломанной правой рукой за уголок своей маски, когда Арио притянул её к себе. — Знаешь меня? — Она плавно просунула руку за спину, нащупала рукоять одного из ножей. — Конечно ты меня знаешь.
Она сдёрнула маску. Улыбка Арио висела ещё мгновение, пока его глаза не пробежали по её лицу. Затем они застыли и расширились.
— Кто-нибудь!..

— Сотня серебренников за следующий бросок! — буркнул Полумесяц, высоко поднимая кости. Народ внимательно следил, в комнате стихло.
— Сотня серебренников. — Для Дружелюбного это ничего не значило. Никакие деньги отсюда не его, и вообще деньги интересны только до тех пор, пока он их пересчитывал. Что выигрыши, что потери — совершенно никакой разницы.
Полумесяц погремел костями в горсти. — Давайте, бляди! — В небрежном броске они полетели по столу, переворачиваясь и отскакивая.
— Пять и шесть.
— Ха! — Приятели Месяца, улюлюкали, хлопали его по спине, будто бы он достиг чего-то замечательного, выбросив одну комбинацию вместо другой. Некто в маске в виде корабля выбросил в воздух руки. — Вот вам! — Некто в маске лисы сделал неприличный жест.
Похоже свечи разгорелись неприятно ярко. Слишком ярко, чтобы считать. В комнате чересчур жарко, тесно, многолюдно. Рубашка Дружелюбного прилипла к телу, пока он собрал кости и вполсилы бросил их в ответ. Кое-кто за столом поперхнулся.
— Пять и шесть. Победа заведения. — Люди часто забывают, что всякие очки точно также вероятны, как и любые другие. Даже те же самые. Поэтому его вовсе не потрясло, что Полумесяц утратил понимание кто он и где находится.
— Ты ссаный кидала!
Дружелюбный нахмурился. В Безопасности он бы зарезал человека, заявившего ему такое. Пришлось бы, чтобы остальным было не повадно. Он бы начал его полосовать не останавливаясь. Но сейчас они не в Безопасности, они снаружи. Контроль — вот что ему велели. Он заставил себя забыть о тёплой, льнущей к его боку рукояти тесака. Контроль. Он лишь пожал плечами. — Пять и шесть. Кости не лгут.
Полумесяц схватил Дружелюбного за запястье, когда тот собирался смахнуть фишки. Он наклонился вперёд и ткнул сидельца в грудь пьяным пальцем.
— По моему твои кости с грузом.
Дружелюбный ощутил, как его лицо обмякло, дыхание еле-еле проходило сквозь горло, так больно его сдавило. Он ощутил каждую каплю пота, щекочущую спину, лоб, затылок. Бесстрастная, холодная, совершенно невыносимая ярость охватила каждую часть тела. — По твоему мои кости, что? — едва смог прошептать он.
Тычет, тычет, тычет. — Твои кости мошенничают.
— Мои кости… что? — Тесак Дружелюбного развалил маску-полумесяц надвое и врубился в череп под ней. Его кинжал вонзился мужику с кораблём на лице прямо в открытый рот, так что кончик показался из затылка. Дружелюбный пырял его снова и снова, хлюп, хлюп, рукоятка оружия скользила, поворачиваясь. Женщина издала долгий, отчаянный крик.
Дружелюбный смутно заметил, что все в зале в изумлении таращатся на него. Всего их было, плюс-минус, четырежды три раза по четыре. Он опрокинул игровой стол, посылая в полёт бокалы, жетоны, монеты. Человек-лиса по прежнему смотрел во все глаза в отверстиях маски. На его бледную щёку попали тёмные ошмётки мозгов. Дружелюбный наклонился вперёд к нему. — Извиняйся! — проревел он во всю ширь своих лёгких. — Проси, блядь, у моих костей прощения!

— … кто-нибудь!..
Вопль Арио обернулся протяжным хрипом на вдохе. Он опустил взгляд, также как и она. Её нож вошёл в выемку там, где его нога соединялась с телом, как раз возле поникшего члена, и погрузился по рукоятку, заливая кровью всю её ладонь. На кратчайший миг он издал пронзительный, нечеловеческий визг, затем острие другого ножа Монзы ударило его под ухом и выскользнуло с противоположной стороны шеи.
Арио стоял, выпучив глаза, одной рукой бессильно теребя её голое плечо. Другая, дрожа, подтянулась кверху и нащупывала рукоять ножа. Густая чёрная кровь вытекала из него, расползалась между пальцами, струилась по ногам, сбегала с груди тёмными тягучими дорожками, испещряя и пачкая красным всю его бледную кожу. Его рот разверзся, но крик вырвался лишь слабым поперхнувшимся звуком, присвистом дыхания, которому мешала сталь в его горле. Он пошатнулся назад, схватился другой рукой за воздух, а Монза смотрела на него не отрываясь. От его белого лица перед её взором оставался яркий светящийся след.
— Трое мертвы, — прошептала она. — Осталось четверо.
Его окровавленные чресла привалились к подоконнику и принц рухнул, ударившись головой о заляпанное стекло и разбивая окно во всю ширь. Он опрокинулся туда и исчез в ночи.

Дубина опускалась, в замахе, который мог бы раздавить трясучкин череп как яйцо. Но замах был усталым, небрежным и оставил бок Седовласа открытым. Трясучка пригнулся, уже раскручиваясь, и с рёвом хлестнул наотмашь тяжелым мечом. Меч врезался в синее крашеное предплечье громадного мужчины с мясистым звуком хрясь, начисто его перерубил, пронёсся дальше и глубоко вонзился сбоку в живот. Кровь взметнулась из обрубка — прямо на лица зрителей. Дубина грохнулась на камни, вместе с ладонью и запястьем. Кто-то тонко вскрикнул. Кто-то другой засмеялся. — Как они так делают?
Затем Седовлас завизжал, будто прищемил дверью ногу. — Бля! Больно! А! А! Где моя… Клянусь…
Он протянул вокруг себя ту руку, что осталась, ковырнул дыру в своём боку, выдавливая чёрную слизь. Припал на одно колено, запрокинул назад голову и начал орать. До тех пор, пока меч Трясучки не ударил прямо в лоб его маски, оставляя громадную дырень между глазными прорезями.
И на этом вечернее увеселение закончилось.
Группа извергла пару последних вихляющих нот, и музыка умерла. За исключением каких-то неясных воплей, доносящихся из игрового зала, двор покрыла тишина. Трясучка глядел вниз на тело Седовласа, кровь выплёскивалась из-под сдвинутой маски. Его ярость внезапно растаяла, оставив ему лишь боль в руке, холодный пот, от которого чесалась голова и нехилое ощущенье надвигающегося ужаса.
— От чего со мной всегда происходит такое?
— От того, что ты очень плохой, дрянной человек, — произнёс Коска, заглядывая ему через плечо.
Трясучка почувствовал, что на его лицо пала тень. Он едва лишь перевёл взгляд, как сверху, вниз головой, в их круг приземлилось голое тело, окатывая кровью уже поредевшую толпу.

Вот это веселье

И сразу всё смешалось.
— Король! — заголосил кто-то, безо всякой разумной причины. Усыпанное кровавыми пятнами пространство, бывшее кругом внезапно наполнилось спотыкающимися, бегущими в никуда телами. Каждый заорал, заревел, завыл. Мужские и женские голоса, шум от которого и мёртый оглохнет. Кто-то врезался в трясучкин щит и он инстинктивно толкнул в ответ, повалив того прямо на труп Седовласа.
— Это Арио!
— Убийство! — Один из гостей начал вытягивать меч, и тогда один из музыкантов спокойно выступил вперёд и резким взмахом булавы вдребезги расшиб ему череп.
Ещё больше криков. Звенела и лязгала сталь. Трясучка увидел, как один из танцоров-гурков раскроил мужчине живот кривым кинжалом, а тот, когда выблёвывал кровь, неловко схватился за свой меч и проколол ногу человеку позади него. Был грохот и звон разбитого стекла и машущее конечностями тело вылетело из окна игрового зала. Безумство и паника ширились, как пожар на поле сухой травы.
Один из жонглёров метал ножи, летящий металл стучал, впиваясь в плоть и дерево, неся смерть друзьям, также как и врагам. Какие-то руки цеплялись за меч Трясучки и тот двинул его по лицу локтем, уже поднимая оружие чтобы его порубить, как вдруг понял, что это Морк, дудочник — из его носа бежала кровь. Был гулкий хлопок и напирающие тела озарила оранжевая вспышка. Вопли перешли на следующую ступень, сложившись в безмозглый хор.
— Пожар!
— Воды!
— С дороги!
— Жонглёр! На…
— На помощь! На помощь!
— Ко мне, рыцари-телохранители! Ко мне!
— Где же принц? Где Арио?
— Кто-нибудь, помогите!
— Сзади! — заорал Коска.
— Э? — отозвался ему Трясучка, не будучи уверен, кто кричал и кому. В тьме мимо промелькнул нож, загремев о камни между раскиданных тел.
— Сзади! — Коска отступил вбок от выпада мечом, хлестнул наотмашь тростью — длинное тонкое лезвие выскользнуло из неё и быстрым уколом пронзило шею того человека. Он рубанул ещё кого-то, промахнулся и чуть не выколол Трясучке глаз, когда тот отшатнулся в сторону.
Один из вельмож Арио, маска в виде расчерченной доски, едва не зацепил Коску мечом. Позади него восстал Гурпи и расшиб свою лютню о его голову. Деревянный корпус треснул, лезвие секиры внутри развалило плечо джентльмена до самой груди и швырнуло на камни забитую тушу.
Взметнулся очередной всплеск пламени, народ спотыкался, отшатывался прочь, безумно толкаясь, образуя людские волны в толпе. Внезапно они расступились и спотыкающийся Невероятный Ронко выбросился прямо на Трясучку, белый огонь венчал его, будто какого-то выскочившего из ада дьявола. Трясучка покачнувшись, отступил и сшиб того щитом. Ронко вкрутился в стену, отскочил и врезался в другую, разбрызгивая капли жидкого огня. Народ карабкался прочь на четвереньках, вокруг наобум колола сталь. Пламя охватило сухой плющ, сперва с треском, затем с рёвом, стелясь по деревянной стене, окатывая мельшение во дворе диким, мерцающим светом. Разбилось окно. Запертые ворота скрипели, когда люди вцеплялись в них, крича, чтобы их выпустили. Трясучка сбивал пламя колотя щитом о стену. Ронко, продолжая гореть, катался по земле и издавал тонкий скрежет, как кипящий чайник. Огонь отбрасывал сумасшедшие отблески на прыгающие маски гостей и увеселителей — искажённые морды чудищ повсюду, куда бы ни посмотрел Трясучка.
Не было времени принимать всё это близко к сердцу. Всё что было важно — лишь кто жив и кто мёртв, и он не желал присоединиться ко вторым. Он попятился, держась вплотную к стене, отталкивая людей палёным щитом, когда они за него хватались.
Пара стражников в панцирях пробивали себе путь сквозь давку. Один из них зарубил мечом Барти или Куммеля, трудно сказать кого, обратным движением задел в замахе одного из джентльменов Арио и снёс ему кусок черепа. Тот, шатаясь, развернулся кругом, завизжав, схватился за голову, кровь побежала сквозь пальцы, на его золотую маску и вниз по лицу чёрными полосами. Барти или Куммель, кто там из них остался, всадил нож в голову стражника-меченосца прямо по рукоятку, затем ухнул, когда острие клинка вышло из груди его самого.
Другой бронированный телохранитель проталкивался к Трясучке, высоко подняв меч, выкрикивая что-то, звучащее как язык Союза. Впрочем, не особенно важно откуда он был, ясно дело, что он настроен убивать и Трясучка не собирался уступить ему первый удар. С рычанием он размахнулся изо всех сил, но телохранитель отскочил за пределы взмаха и меч Трясучки, мясисто чпокнув, врубился во что-то иное. В грудь женщины, просто случайно споткнувшейся рядом. Она привалилась на стену, крик обернулся бульканьем, пока она сползала вниз сминая плющ. Наполовину разорвалась маска, один глаз глядел на него, кровь пузырилась из носа и изо рта, струясь вниз по белой шее.
На дворе царило безумие, освещаемое растущим пламенем. Картина ночного поля боя, но в этой битве не было ни сторон, ни цели, ни победителей. Паникующая толпа повсюду давила и пинала тела — живые, мёртвые, разрубленные и истекающие кровью. Гурпи отмахивался, весь запутавшийся в обломках лютни, неспособный даже занести секиру из-за порванных струн и кусков дерева. Пока Трясучка глядел, один из стражников зарубил лютниста, разбрызгивая кровь, чёрную при свете пожара.
— В курильню, — прошипел Коска, срезая мечом кого-то с их пути. Трясучка подумал, что это мог быть один из жонглёров, но не было способа убедиться. Он нырнул в открытый проём за старым наёмником, они вместе навалились на дверь, закрывая её. Рука пролезла за ними и оказалась прижатой к раме, дико вцепившись в ней. Трясучка лупил ей навершием меча, пока, дрожа, она не проскользнула обратно в щель. Коска поборол дверь и щеколда опустилась, затем он рванул ключ и со звоном отшвырнул его на доски пола.
— Что дальше?
Старый наёмник вытаращился на него дикими глазами. — С хуя ли ты думаешь, будто я знаю?
Длинным и низкий зал был усеян подушками. Он разделялся колыхающимися занавесками и освещался угасающими лампадами, воняющими дымом от шелухи. Звуки кровопролития во дворе были приглушены. Кто-то храпел. Кто-то другой хихикал. У противоположной стены сидел мужчина, с клювастой маской и широкой улыбкой на лице, в его руке болталась трубка.
— Что с остальными? — прошептал Трясучка, щурясь в полутени.
— Я думаю мы дошли до точки, где каждый сам за себя, не так ли? — Коска был занят подтаскивая старый сундук к двери, уже содрогающейся от ударов снаружи. — Где Монза?
— Они вошли через игровой зал, так ведь? Неужели… — Что то врезалось в окно и оно лопнуло внутрь, рассыпая по комнате блестящие стекляшки. Трясучка скользнул дальше в полумрак, серце долбилось как молот о его череп. — Коска? — Ничего, лишь тьма и дым, мерцание света сквозь окна, мерцание ламп на столе. Он запутался в занавеси, дёрнул её, ткань оторвалась с перекладины. Дым царапал горло. Дым от шелухи здесь, внутри, дым от пожара там, снаружи, всё сильней и сильней. Он затуманил воздух.
Ему слышались голоса. Крики и грохот слева от него, как будто в горящем здании взбесился бык. — Мои кости! Мои кости! Твари!
— Помогите!
— Кто-нибудь, пошлите за… кем-нибудь!
— Лестница! Король! Лестница!
Кто-то бил в дверь чем-то тяжёлым, он слышал, как дерево хрустело под ударами. Над ним нависли чьи-то очертания. — Извините, вы не могли бы… — Трясучка вмазал ему щитом по морде и тот отлетел от удара. Северянин, спотыкаясь, пробрался мимо, смутно представляя, что ему надо на лестницу. Монза была наверху. На верхнем этаже. Он услышал как позади разорвало дверь и дёргающиеся огни, коричневый дым и извивающиеся фигуры начали просачиваться сквозь курильный зал, во мгле сверкали мечи. Один из них показал на него. — Вон там! Он вон там!
Трясучка той рукой, на которой был щит, схватил лампаду и запустил в них, промахнувшись по мужику впереди, но поразив стену. Светильник разлетелся вдребезги, окатывая занавеску горящим маслом. Люди рассыпались, один из них заорал, его рука горела. Трясучка побежал в другую сторон, вглубь здания, полупадая, когда подушки и столы в темноте ставили ему подножки. Сквозь удушливые тени он дотащился к дверям с узенькой полоской света по нижнему краю, распахнул их плечом, уверенный, что в любой миг его могут проткнуть промеж лопаток.
Он начал подъём, перешагивая за раз по две спиральных ступени, тяжело дыша от усилий. Ноги жгло, пока он карабкался в сторону комнат, где гостей развлекали. Или ебли, в зависимости от того, как на это взглянуть. С лестницей стыковался обитый деревом коридор и из него, как раз в тот момент, когда туда добрался Трясучка, на полном ходу вылетел мужчина и почти-что врезался в северянина. Они остановились, уставившись на маски друг друга. Один из тех сволочей в блестящих доспехах. Оскалившись, он стиснул свободной рукой плечо Трясучки и попытался отвести меч назад для удара, но его локоть попал в стену позади него.
Трясучка не раздумывая боднул его в лицо, чувствуя, как нос мужчины хрустнул под его лбом. Для меча слишком тесно. Трясучка рубанул его в бедро краем щита, двинул коленом по яйцам, от чего тот ухнул, а затем рванул его вокруг себя и спихнул вниз по лестнице. И смотрел как тот прошлёпался со ступеньки на ступеньку за угол лестницы, меч с лязгом улетел прочь. Северянин продолжил путь наверх, не останавливаясь чтобы отдышаться, и уже начинал кашлять.
Послышались новые возгласы, крики, удары. — Король! Спасите короля! — Он ковылял дальше, уже по одной ступеньке за раз, от меча крепко ныла ладонь, на ушибленной руке болтался щит. Он гадал, кто до сих пор жив. Он гадал о женщине, которую убил во дворе, о руке, которую давил дверью. Он ввалился в проход на верху лестницы, выставляя щит впереди лица и разгоняя им мглу.
Там были тела, чёрные груды, распростёртые под широкими окнами. Может она погибла. Погибнуть мог бы любой. Каждый. Он услышал покашливание. У потолка закручивался дым, разливающийся по коридору над притолоками дверей. Он прищурившись, вгляделся туда. Женщина, наклонилась, вытянув впереди себя белые руки — свисали чёрные волосы.
Монза.
Он побежал ей навстречу, пытаясь задержать дыхание, стараясь пригибаться под слоем дыма. Он подхватил её за руки, она, рыча, обвила его шею. Её лицо всё было в пятнах крови, нос и рот вымазаны сажей.
— Пожар, — прокаркала она ему.
— Сюда. — Он повернул туда, откуда пришёл и замер.
Дальше, в конце коридора, двое людей в латах добрались до вершины лестницы. Один из них указывал на него.
— Вот хрень. — Он вспомнил модель. Дом Кардотти стоял у Восьмого канала. Он поднял сапог и пинком вышиб окно. Там, далеко внизу, за пределами клубящегося дыма, текла вода, повсеместно покрытая огненными отражениями.
— Сам себе, ебёна мать, худший враг, — процедил он сквозь стиснутые зубы.
— Арио хана, — протянула ему на ухо Монза. Трясучка выронил меч и сгрёб её в охапку. — Чего ты… — Он швырнул её из окна, слыша прерывистый визг, пока она падала. Он сорвал с руки щит и запустил им в двух стражников, когда они побежали к нему по коридору, влез на подоконник и прыгнул.
Взметнувшийся дым окатил его. Мчащийся воздух раздирал его волосы, его щиплющие глаза, его открытый рот. Он вошёл в воду ногами вперёд, и вода потянула его вниз. В черноте метались пузыри. Холод обхватил его, сжал и почти что вынудил вдохнуть воду. Отчаянно колошматя руками, он вряд ли понимал где верх. Голова обо что-то стукнулась.
Рука схватила его за шею под подбородком и тянула, его лицо вырвалось в ночь и он поперхнулся холодным воздухом и холодной водой. Его тащило вдоль канала и он давился от дыма, которым уже надышался, водой, которой уже надышался и вонью затхлой воды, которой дышит сейчас. Он метался и дёргался, сопел, хрипел.
— Тише, мудак.
Тень упала на его лицо, плечо царапнуло о камень. Он пошарил вокруг и его ладонь сомкнулась на старом железном кольце — хватит, чтобы держать над водой голову, пока он выкашливает канал из своих лёгких. Монзу прижало к нему, держа на воде вертикально, её рука обвилась вокруг его спины, держась крепко. Её быстрое, испуганное, безрассудное дыхание и одышка его самого шипели вместе, сливаясь с плеском воды и отражаясь под аркой моста.
За чёрным контуром того виднелась тыльная часть Дома Удовольствий Кардотти, огонь распустился высоко в небе над соседними зданиями, пламя трещало и ревело, брызги искр взметались и шипели, летели щепки и пепел, в чёрно-коричневую тучу собирался дым. Свет мелькал и плясал на воде и на половине лица Монзы — красным, оранжевым, жёлтым — цветами огня.
— Сука, — прошипел он, трясясь от холода. От боли, с задержкой пришедшей к нему после битвы. От того, что натворил там, в том безумии. Его глаза обожгло слезами. Не плакать не получилось. Он начал дёргаться, всхлипывать, справляясь только с тем, чтобы удержатся на кольце. — Сука… сука… сука…
— Шшш. — Рука Монзы легла на его рот. Шаги застучали по улице наверху, крикливые возгласы метались туда-сюда. Они съёжились вместе, вжимаясь в скользкую каменную кладку. — Шшш. — Пару часов назад он бы немало отдал, чтобы вот так к ней прижаться. Но вот почему-то прямо сейчас он не чувствовал особой романтики.
— Что произошло? — прошептала она.
У Трясучки не вышло даже взглянуть на неё. — Да хуй же его знает.

Что произошло

Никомо Коска, бесславный солдат удачи, затаился в тени и наблюдал за складом. Казалось — всё тихо, в надлежащих гнилых рамах темнеют ставни. Ни разъярённой толпы, ни бряцания стражи. Его инстинкты подсказывали ему просто уйти в ночь и больше никогда не вспоминать о Монцкаро Муркатто и её безбашенном походе за местью. Но он нуждался в её деньгах, а эти его инстинкты никогда и жидкого дерьма не стоили. Он вжался обратно в дверной проём, когда вдоль по переулку, хихикая и поднимая юбки пробежала женщина в маске. За ней гнался мужчина. — Вернить! Поцелуй меня, ты, сука! — Их шаги унеслись прочь.
Коска перешёл через улицу, уверенно, будто был здешним хозяином и прошёл далее в переулок за складом. Затем приткнулся к стене. Незаметно подкрался к чёрному ходу. С еле слышным звяканьем стали высунул клинок из трости. Холодное лезвие блеснуло в ночи. Ручка повернулась, дверь потихоньку открылась. Он протиснулся во тьму…
— Стоять. — Железо нежно поцеловало его шею. Коска разжал ладонь и дал мечу шмякнуться на доски.
— Я расстроен.
— Коска, это ты? — Клинок убрали. Витари стояла в тени за дверью.
— Шайло, ты изменилась? Ты мне больше нравилась в таких одеждах, как у Кардотти. Больше похожа на… леди.
— Хи-хи. — Она оттолкнула его и углубилась в тёмный проход. — То бельё, такое как у них — самая настоящая пытка.
— Придётся мне довольствоваться наслаждением видеть его лишь во снах.
— Что случилось у Кардотти?
— Что случилось? — Коска неуклюже наклонился и нашарил двумя пальцами рукоять меча. — По моему мнению слова "кровавая баня" очень подошли бы к обстоятельствам. А затем всё охватил огонь. Должен признаться… я быстро ретировался. — По правде говоря, он сам себе был противен за то, что сбежал, спасая одну лишь свою никчёмную шкуру. Но привычки, въевшиеся за всю жизнь, особенно за жизнь проведённую впустую, трудно было переломить. — Почему бы тебе не рассказать мне что случилось?
— Случился король Союза.
— Что? — Коска вспомнил человека в белом, в маске в виде восходящего солнца. Человека, с виду не очень походившего на Фоскара. — Аааааа. Объясняет всю эту охрану.
— Как там твои увеселители?
— Понесли огромные безвозвратные потери. Никто из них не засветил здесь свою харю?
Витари покачала головой. — Пока нет.
— Тогда, думаю, они, в большинстве своём, если не полностью, израсходованы. С наёмниками всегда так. Легко набрать, ещё легче потерять и никто по ним не скучает когда их нет.
Дружелюбный сидел на затемнённой кухне. Сгорбленный над столом он перекатывал свои кости при свете единственной лампы. Тяжёлый и крайне зловещий тесак поблёскивал рядом на лавке.
Коска подошёл ближе, указывая на кости. — Тройка с четвёркой, да?
— Три и четыре.
— Семь. Самые обычные очки.
— Средние.
— Можно мне?
Дружелюбный пронзительно глянул на него. — Да.
Коска собрал кости и мягко катнул их. — Шесть. Ты выиграл.
— В этом моя беда.
— Серьёзно? А моя — проигрывать. Что произошло? В игровом зале были трудности?
— Кой-какие.
На шее заключенного была длинная полоса полувысохшей крови, тёмная в свете лампы. — У тебя там что-то… вот тут, — сказал Коска.
Дружелюбный вытер её и взглянул на свои красно-коричневые пальцы со всей эмоциональностью сливной ямы. — Кровь.
— Да уж. Сегодня крови полно. — Теперь, когда Коска вернулся куда-то, что напоминало спокойное место, головокружительная острота опасности начала отступать, а за ней выстроились толпой все его старые огорчения. Руки затряслись снова. Глоток, глоток, глоток. Он побрёл на склад.
— Ах! Дрессировщик сегодняшнего цирка убийств! — Морвеер прислонился к перилам ступеней и глядел вниз, немного позади него Дэй, покачивая руками, медленно очищала апельсин.
— Наши отравители! Жаль видеть вас, выбравшихся живыми. Что произошло?
Губы Морвеера сжались ещё больше. — По предоставленному нам заданию, нам предстояло убрать стражу на верхнем этаже помещения. Мы выполнили его соблюдая высочайшие темп и скрытность. Нам не велели оставаться после этого внутри заведения. Более того, нам приказали не оставаться. Наша работодатель не до конца нам доверяет. Она беспокоилась, чтобы не случилось неразборчивой резни.
Коска пожал плечами. — Резня, по своему определению, не представляется мне разборчивой.
— В любом случае, твоя ответственность истекла. Сомневаюсь, что кто-то ещё возразит, если ты возьмёшь её.
Морвеер резко дёрнул запястьем и что-то сверкнуло в темноте. Коска инстинктивно выхватил это из воздуха. Металлическая фляжка, внутри плещется жидкость. Как раз навроде той, что он носил раньше. Той, что он продал… где-то она сейчас? Тот чудесный союз холодного металла с крепким спиртным окутал его память, вызвал в его пересохшему рту потоки слюны. Глоток, глоток, глоток…
Он наполовину открутил колпачок, прежде чем остановился. — Выглядит разумным жизненным правилом никогда не глотать подарки отравителей.
— Единственная отрава там, это та самая, которую ты глотал годами. Та самая, которую ты никогда не перестанешь глотать.
Коска поднял флягу. — Ваше здоровье. — Он перевернул её. Льющаяся выпивка плескалась и брызгалась по полу склада. После он с грохотом отшвырнул флягу в угол. Однако убедился, что запомнил, куда она упала, на случай, если хоть струйка задержалась внутри. — О нашем нанимателе вестей нет?
— Нет. Нам надо хоть маленько задуматься о возможности того, что их вообще уже может не быть.
— Он прав. — В освещённых лапмой дверях на кухню возник чёрный контур Витари.
— Изрядные шансы, что они погибли. И что нам тогда делать?
Дэй посмотрела на свои ногти. — Лично я выплачу реку слёз.
У Морвеера имелись другие планы. — Нам нужно придумать, как мы разделим те деньги, что держала здесь Муркатто…
— Нет, — прервал Коска, по какой-то причине крайне напрягшись при этой мысли. — Я сказал, мы подождём.
— Здесь небезопасно. Одного из артистов могли схватить власти, и может быть, он прямо сейчас выдаёт им наше местоположение.
— Захватывающе, не правда ли? Мы ждём, я сказал.
— Жди, если так нравится, а я…
Коска одним плавным движением выбросил нож. Лезвие пронеслось со свистом, сверкнув в темноте, и вошло, тихонько вибрируя, в дерево, не дальше чем в футе-другом от лица Морвеера. — Это вам от меня подарочек.
Отравитель повёл бровью в ту сторону. — Не радуют меня пьяницы, швыряющие в мою сторону ножи. А вдруг бы ты промахнулся?
Коска ухмыльнулся. — Так я и промахнулся. Мы ждём.
— Для человека столь знаменитой переменной верности, твоя привязанность к уже раз предавшей тебя женщине… озадачивает.
— Также как и меня. Зато я всегда был непредсказуем, как сволочь. А может я пересмотрел свою жизнь. А может я принял священный обет впредь быть трезвым, преданным и упорным во всех своих начинаниях.
Витари фыркнула. — Вот это было бы событием.
— И сколько нам ждать? — потребовал ответа Морвеер.
— Полагаю, тебе станет ясно, когда я тебя отпущу.
— А предположи, что… я решу… уйти до этого?
— Ты вовсе не такой умный, как возомнил о себе. — Коска задержал взгляд. — Но вполне умный, чтобы так не делать.
— Всем тихо быть, — раздраженно рявкнула Витари, самым не располагающим к тишине и спокойствию голосом из всех вообразимых.
— Ты мне не приказывай, бухой огрызок.
— Может мне стоит научить тебя, как…
Дверь склада с треском распахнулась и две фигуры вломились внутрь. Коска выдвинул шпагу из своей палки, загремела цепь Витари, Дэй явила откуда-то маленький арбалет и навела его на дверной проём. Но новоприбывшие не были представителями властей. Это были ни кто иные, как Трясучка и Монза, оба насквозь промокшие, вымазаные в грязи и саже и так тяжело дышавшие, будто их гоняли по половине всех сипанийских улиц. Может так оно и было.
Коска усмехнулся. — Только упомяни её имя, и она тут как тут! Мастер Морвеер только что обсуждал, как мы должны разделить твои деньги если окажется, что ты подгорела в духовке у Кардотти.
— Жаль вас разочаровывать, — проскрипела она.
Морвеер бросил на Коску смертельный взгляд. — Уверяю тебя, я ни коим образом не разочаровался. У меня имеется материальная заинтересованность в твом выживании — в размере многих тысяч серебренников. Просто-напросто я взвешивал… непредвиденные обстоятельства.
— Надо быть наготове, — произнесла Дэй, опуская лук и высасывая сок из своего апельсина.
— Всегда первым делом убедись.
Монза проковыляла через склад, волоча босую ногу, челюстные мышцы туго стиснуты от несомненных болей. Её одежды, которые сначала оставили так мало пищи для воображения, безнадёжно разорваны. Коска заметил длинный красный шрам на худой ляжке и другие, на ключицах, спускающиеся по предплечью, бледному и шершавому от гусиной кожи. Её правая рука, рябая костлявая лапа, прижата к бедру, как если бы она старалась держать её не на виду.
При виде этих следов насилия он ощутил неожиданный приступ смятения. Будто смотрел, как кто-то умышленно уничтожал всегда восхищавшую его картину. Картину, которой сам тайком мечтал завладеть? Неужели? Это так? Он высвободил плечи из куртки и протянул её, когда она проходила рядом. Она пренебрегла курткой.
— Отсюда делаем вывод, что ты неудовлетворена сегодняшними стараниями? — спросил Морвеер.
— Мы прикончили Арио. Могло быть и хуже. Мне нужна сухая одежда. Мы покидаем Сипани сейчас же. — Она похромала вверх по ступеням, рваные юбки волочились за ней в пыли, и задела плечом Морвеера. Трясучка с размаху захлопнул дверь хранилища, и прислонился к доскам, откинув голову.
— Ну и твердокаменная же, сука, — пробормотала Витари, смотря той вслед.
Коска наморщил губы. — Я постоянно талдычил, что в ней сидит дьявол. Но из них двоих, по настоящему беспощадным был её брат.
— Ха. — Витари повернулась обратно на кухню. — Да это был комплимент.

Монза справилась с дверью, закрывая её, и продвинулась вглубь комнты на пару шагов, прежде чем её внутренности свело, будто ей попали поддых. Она рыгнула, так тяжко, что не могла дышать, длинная полоса горькой слюны свесилась с губ и заляпала доски.
Она затряслась от отвращения, начала пытаться вывернуться из шлюхиного платья. Её плоть извивалась от соприкасания с ним, её кишки скручивали спазмы от гнилой вони канала, которой оно пропиталось. Задубевшие пальцы боролись с крючками и запонками, царапали кнопки и стяжки. Рыча и задыхаясь, она разорвала мокрые лохмотья и отшвырнула прочь.
Ей попался на глаза вид самой себя в зеркале, при свете единственной лампы. Согбенная, как нищенка, трясущаяся, как пьяница, багровые шрамы выступают на бледной коже, дрябло болтаются разлохмаченные чёрные волосы. Труп утопленницы, стоячий. Как-то так.
Ты мечта. Видение. Сама Богиня Войны!
Она сложилась пополам от очередного приступа дурноты, уткнулась грудью и начала дрожащими руками натягивать чистую одежду. Рубашка была одной из бенниных. Вокруг неё на мгновение почти что сомкнулись его руки. Так же тесно, как когда-либо тогда.
Она присела на кровать, собственные руки неловко ощупывали её, босые ноги прижались друг к другу, ёрзая туда-сюда, разгоняя тепло. Ещё один наплыв тошноты поднял её и ей пришлось сплюнуть горечь. Когда всё прошло, она заправила рубашку Бенны за пояс, наклонилась, чтобы натянуть сапоги, гримасничая от ломоты в ногах.
Она погрузила руки в умывальный таз и плеснула холодной водой на лицо, начиная соскребать остатки туши и пудры, пятна крови и сажи, въевшейся в её уши, её волосы, её нос.
— Монза! — Голос Коски из-за двери. — У нас высокопоставленный гость.
Она натянула обратно на скрюченное подобие руки кожаную перчатку, морщилась когда протискивала туда свои гнутые пальцы. Испустила долгий, судорожный вздох, затем достала из под матраса Кальвес и застегнула его на поясе. От того, что он там был, она лучше себя чувствовала. Она толкнула дверь.
Карлотта дан Эйдер стояла в середине хранилища и золотая нить переливалась на её красном пальто, пока она глядела как Монза спускается по ступенькам, стараясь не хромать. За ней следовал Коска.
— Что чёрт возьми произошло? Кардотти всё ещё горит! Город охвачен беспорядками!
— Что произошло? — гаркнула Монза. — Почему ты не расскажешь мне, что произошло? Его охуительно светлейшее Величество оказался там, где полагалось быть Фоскару!
Чёрный струп на шее Эйдер дёрнулся, когда она сглотнула. — Фоскар не смог пойти. Сказал, что у него голова болит. Поэтому Арио взял с собой в заведение своего зятя.
— И тот прихватил с собой дюжину Рыцарей-Телохранителей, — сказал Коска.
— Личную королевскую охрану. И заодно гораздо большую массу гостей, чем кто-либо мог предвидеть. Итог сложился печальным. Для всех.
— Арио? — пробормотала Эйдер, бледнея лицом.
Монза взглянула в её глаза. — Пиздец котёнку.
— Король? — она почти причитала.
— Был жив. Когда я ушла от него. Хотя после начался пожар. Наверное его успели вытащить.
Эйдер опустила взгляд, растирая висок рукой в перчатке. — Я уповала, что у тебя ничего не выйдет.
— Не повезло тебе.
— Жди последствий, вот увидишь. Когда наворотишь таких дел, всегда бывают последствия. Что-то ты предугадываешь, что-то нет. — Она протянула ладонь.
— Моё противоядие.
— Его нет.
— Я выполнила свою часть сделки!
— Как не было и яда. Просто укол чистой иглой. Ты свободна.
Эйдер залилась отчаянным смехом. — Свободна? Орсо не успокоится, пока не скормит меня собакам! Допустим, у меня получится уйти от него, но мне ни за что не уйти от Калеки. Я подвела его, и притащила его драгоценного короля ко греху поближе. Такое он просто так не оставит. Он никогда и ничего не оставляет просто так. Теперь ты счастлива?
— Ты говоришь так, будто был какой-то выбор. Орсо и остальные умрут или же это случиться со мной — вот и всё. Счастье в расчёт не входит. — Монза, поворачиваясь, пожала плечами. — Ты бы лучше сматывалась
— Я отправила письмо.
Она остановилась, затем повернулась обратно. — Письмо?
— Сегодня с утра. Великому герцогу Орсо. Оно писалось по некоторой запарке, поэтому я забыла, о чём там точно говорилось. Тем не менее там упоминалось имя Шайло Витари. И имя Никомо Коски.
Коска отмахнулся рукой. — У меня всегда было полно могущественных врагов. Я рассматриваю это как повод гордиться. Их перечень великолепно оживляет беседу за ужином.
Эйдер перевела свою усмешку со старого наёмника обратно на Монзу. — Два этих имени, да имя Муркатто впридачу.
Монза нахмурилась. — Муркатто.
— За какую дуру ты меня держишь? Я знаю кто ты, теперь и Орсо тоже будет знать. То, что ты жива, и то, что ты убила его сына, и то, что тебе помогали. Положим, месть мелковата, но всё же лучшая из того, что у меня могло выйти.
— Месть? — Монза неторопливо кивнула. — Что ж. Каждому своя. Было бы лучше, если б ты этого не делала. — Кальвес тихонько лязгнул, когда она положила руку на рукоять.
— Ну-ну, за это ты меня убьёшь? Ха! Да я уже всё равно труп!
— Тогда зачем мне утруждаться? В моём списке тебя нет. Можешь идти. — Эйдер на мгновение уставилась на неё, приоткрыв рот, будто собираясь что-то сказать, затем щёлкнула зубами и повернулась к двери. — Ты не хочешь пожелать мне удачи?
— Чего?
— Насколько могу судить, теперь тебе осталось уповать лишь на то, что я убью Орсо.
Бывшая любовница Арио замерла в дверях. — Ну, пиздец, именно так всё и будет!
И она ушла.

IV. Виссерин

Война без пожарищ всё равно, что колбаса без горчицы.
Генрих V.

Тысяча Мечей воевали за Осприю против Муриса. Воевали за Мурис против Сипани. Воевали за Сипани против Муриса, затем снова за Осприю. В промежутке между войнами по найму, по собственной прихоти ограбили Оприлу. Спустя месяц, рассудив, что наверное они подошли к делу недостаточно тщательно, ограбили её снова, оставив после себя тлеющие развалины. Они воевали за каждого против всех, и за всех против каждого, и за всё это время им едва ли хоть раз пришлось сражаться.
Зато грабежи и разорение, поджоги и мародёрство, вымогательство и насилие — это да.
Никомо Коске нравилось окружать себя необычными и причудливыми диковинками. Девятнадцатилетняя мечница, неразлучная со своим младшим братишкой на его взгляд соответствовала этим требованиям, поэтому он приблизил их к себе. Сперва он обнаружил, что они забавные. Затем, что они полезные. А потом они стали незаменимыми.
Холодными утрами они с Монзой вместе упражнялись в поединках — мелькание и скрежет стали, свист и пар прерывистого дыхания. Он был сильней, а она быстрее, и так они хорошо сочетались друг с другом. Они издевались друг над другом, харкали и хохотали. Воины их роты собирались посмотреть на них, смеясь при виде того, как их капитана частенько ставит впросак девчушка вполовину младше него. Смеялись все, кроме Бенны. Он не был мечником.
У него была способность к цифрам, и его поставили отвечать за отрядные книги, затем за запасы и закупки, а потом за управление сбором и перепродажей добычи и распределением выручки. Он зарабатывал деньги каждому, и получалось у него с лёгкостью, и вскоре его полюбили.
Монза быстро впитывала знания. Она выучилась тому, что писали Столикус, и Вертурио, и Бьяловельд, и Фаранс. Она выучилась всему, что давал ей Никомо Коска. Она выучилась тактике и стратегии, манёврам и снабжению, как разгадать местность и как разгадать врага. Сначала она училась, наблюдая, затем она училась, действуя. Она досконально погружалась в тонкости любого ремесла, что могло пригодиться солдату.
— В тебе сидит дьявол, — говорил ей Коска, когда напивался, что становилось не редкостью. В Мурисе она спасла ему жизнь, и потом он спас ей. Смеялись все, снова кроме Бенны. Он не был спасателем.
Старый Сазайн помер от стрелы, и капитаны рот, что составляли Тысячу Мечей избрали Никомо Коску в кресло генерал-капитана. Монза с Бенной поднялись вместе с ним. Она объявляла остальным приказы Коски. После она советовала ему, какими должны быть его приказы. После она отдавала приказы, пока он пьянствовал и делала вид, что они от него. После она прекратила притворяться, что приказы исходят от него, и никто не возмущался, потому что её приказы были лучше, чем его, даже когда он был трезв.
Проходили месяцы и складывались в годы, и он всё реже и реже был трезвым. Единственные приказы которые он отдавал были в тавернах. Единственные поединки которые он устраивал — поединки с бутылкой. Когда Тысяча Мечей начисто обирала один из уголков страны и приходила пора двигаться дальше, Монзе приходилось обшаривать таверны, и курильни, и бордели, и волочь его оттуда.
Она ненавидела этим заниматься, и Бенна ненавидел смотреть, как она этим занимается, но Коска приютил их и они были перед ним в долгу, поэтому всё так и шло. Когда они на закате добирались до лагеря — он, спотыкаясь под тяжестью выпитого и она, спотыкаясь под его тяжестью — он шептал ей в ухо.
— Монза, Монза. Что бы я без тебя делал?

Стало быть, месть

Надраенные донельзя кавалерийские сапоги генерала Ганмарка клик-кликали по надраенным донельзя полам. Туфли камергера вжик-вжикали за ним следом. Эхо от обоих звяк-звякало, отражаясь от сверкающих стен, и разносилось по огромному, зияющему пространству, в спешке поднятая ими пыль клубилась мошкарой в полосках света. Мягкие рабочие ботинки Шенкта, податливые и потёртые от долгой носки, вообще не издавали ни звука.
— Когда предстанете перед лицом его сиятельства, — слова камергера усердно извергались наружу, — идите ему навстречу, но без неуместной спешки, не смотрите ни влево ни вправо, ваши глаза должны быть устремлены долу и ни в коем разе не встречать взгляд его сиятельства. Остановитесь на белой линии на ковре. Не перед линией, и ни при каких обстоятельствах не за ней, но точно на линии. Затем вы преклоняете колени…
— Я не преклоняюсь, — сказал Шенкт.
Голова камергера повернулась к нему, как у обиженной совы. — Только высшие государственные сановники иностранных держав составляют исключение! Каждый должен…
— Я не преклоняюсь.
Камергер поперхнулся от возмущения, но Ганмарк обратился к нему. — Ради всего! Убили сына и наследника герцога Орсо! Его сиятельству глубоко похер встал на колени или нет тот человек, который способен принести ему отмщение. Преклоняйся или нет, как считаешь нужным. — Двое охранников в белых мундирах подняли перекрещенные алебарды, пропуская их, и Ганмарк толчком распахнул двойные двери.
За ними было устрашающе обширное помещение — величественное, пышное, грандиозное. Достойное быть тронным залом самого могущественного человека в Стирии. Но Шенкт стоял в залах и побольше, и перед людьми помогущественнее, так что он не испытал благоговения. Тонкая красная ковровая дорожка протянулась вдоль мозаичного пола с белой линией на дальнем конце. За ней был воздвигнут высокий помост, дюжина мужчин в полных латных доспехах несла перед ним стражу. На помосте было золочёное кресло. В кресле был великий герцог Орсо Талинский. Он весь был одет в чёрное, но ещё чернее был его угрюмый вид.
Странная и зловещая группа людей, числом под шестьдесят или даже больше, всех рас, форм и размеров, расположившись широкой дугой преклоняла колени перед Орсо и его свитой. Он узнал некоторых из них по внешности. Убийцы. Матёрые душегубы. Охотники на людей. Представители его профессии — если согласиться, что белильщик стен представляет ту же профессию, что и мастер живописец.
Он двинулся к помосту, без неуместной спешки, не глядя ни влево ни вправо. Он прошёл сквозь полукруг разносортных убийц и остановился точно на линии. Он наблюдал, как генрал Ганмарк шагает мимо охраны, поднимается к трону и наклоняется шепнуть на ухо Орсо, пока камергер принимает неодобрительную позу подле другого его локтя.
Великий герцог устремил на Шенкта долгий взгляд и Шенкт уставился в ответ, в это время весь зал окутала та угнетающая тишина, которую могут создать только пространства огромных помещений. — Итак, это он. Почему он не на коленях?
— По видимому, он не преклоняется, — произнёс Ганмарк.
— Всяк иной преклоняется. Ты что, какой-то особенный?
— Нет, — ответил Шенкт.
— Но ты не встаёшь на колени.
— Раньше вставал. Давным давно. Больше нет.
Орсо сузил зрачки. — А что если кто-то попытается тебя заставить?
— Кое-кто пытался.
— И?
— Я не преклоняюсь.
— Тогда стой. Мой сын погиб.
— Скорблю вместе с вами.
— В твоём голосе не слышно скорби.
— Это был не мой сын.
Камергер чуть не подавился своим языком, но впалые глаза Орсо нисколько не сдвинулись. — Ты, я вижу, любишь говорить правду. Прямые слова дорогого стоят могущественным людям. Твои рекомендации безукоризненны.
Шенкт ничего не сказал.
— То дело, в Кельне. Я так понимаю, это твоя работа. Вся, целиком, ведь ты работаешь в одиночку. Говорят, те предметы, что нашли, с трудом можно было назвать трупами.
Шенкт ничего не сказал.
— Ты не подтверждаешь.
Шенкт посмотрел в лицо герцогу Орсо и ничего не сказал.
— Хотя и не отрицаешь.
Опять ничего.
— Мне нравятся люди с ртом на замке. Человек, который мало говорит друзьям, скажет врагам меньше чем ничего.
Молчание.
— Моего мальчика убили. Выбросили как мусор из окна публичного дома. Также убили многих его друзей и приближённых, моих граждан. Мой зять, сам его Величество король Союза, едва-едва успел выбраться живым из горящего дома. Соториус-полутруп, пригласивший их канцлер Сипани, позаламывал руки и объявил мне, что ничего не может сделать. Меня предали. У меня отняли ребёнка. Меня… опозорили. Меня! — прокричал он внезапно, заставляя зазвенеть свои покои и вздрогнуть каждого человека в них.
Каждого, кроме Шенкта. — Стало быть, месть.
— Месть! — Орсо стукнул кулаком по подлокотнику кресла. — Скорая и ужасная.
— Скорую обещать не могу. Ужасную — да.
— Тогда пусть она будет медленной, беспощадной и неотвратимой.
— Может возникнуть необходимость нанесения разного рода ущерба вашим подданным и их благосостоянию.
— Всё что потребуется. Принеси мне их головы. Каждого мужчины, женщины и ребёнка в этом учавствовавшего, до мельчайшей степени вины. Всё, что нужно. Принеси их головы.
— Стало быть, их головы.
— Что ты за них попросишь?
— Ничего.
— Даже не…
— Если я выполню работу, вы заплатите мне сто тысяч серебренников за голову главаря шайки, и двадцать тысяч за каждого участника, всего в пределах четверти миллиона. Вот моя цена.
— Чрезвычайно высокая! — пискнул камергер. — Что вы будете делать с такими деньгами?
— Буду пересчитывать их и смеяться, думая о том, как здорово, что богатому не нужно отвечать на идиотские вопросы. Вы не найдёте заказчика, недовольного моей работой. — Шенкт медленно перевёл взгляд на полукруг отребья за своей спиной. — Как вам будет угодно, можете заплатить и поменьше — людям помельче.
— Так и будет, — произнёс Орсо. — Если один из них первым найдёт убийц.
— Я бы не принял других условий, ваша светлость.
— Хорошо, — прорычал герцог. — Тогда ступай. Все вы, идите! Принесите… мне… месть!
— Все свободны! — проскрежетал камергер. Послышался стук, лязг и грохот, когда наёмные убийцы поднимались, чтобы покнуть великий чертог. Шенкт повернулся и направился громадным дверям навстречу, без неуместной спешки, не смотря ни вправо ни влево.
Один из убийц перекрыл ему путь, темнокожий, среднего роста, но широкий как дверь, пластины упругих мышц виднелись сквозь прореху в яркой цветной рубашке. Он свернул тонкие губы. — Ты Шенкт? Я ожидал большего.
— Помолись тому богу, в которого веришь, чтобы никогда не увидеть большего.
— Я не молюсь.
Шенкт наклонился ближе и шепнул тому на ухо. — Советую начать.

Будучи по всем стандартам просторной комнатой, кабинет генерала Ганмарка казался беспорядочно завален. Бюст Иувина, больше натуральной величины, озлобленно хмурился над камином, его каменная плешь отражалась в великолепном зеркале цветного виссеринского стекла. Две монументальных вазы возвышались по обе стороны стола, почти доставая до плеч. Стены покрывали холсты в золочёных рамах, два из них воистину огромных размеров. Прекрасная живопись. Слишком прекрасная, чтобы жаться в тесноте.
— Очень впечатляющая коллекция, — произнёс Шенкт.
— Вот эта — работа Кольере. Её бы сожгли в том поместье, где я её нашёл. Те две — Насурин, это — кисти Орхуса. — Ганмарк указывал на них рублеными взмахами указательного пальца. — Его ранний период, но всё-таки. Эти вазы изготовили для дани императору Гуркхула, много сотен лет назад, и каким-то образом они добрались до усадьбы богача в пригороде Каприла.
— А оттуда сюда.
— Стараюсь спасти что в моих силах, — ответил Ганмарк. — Может статься, когда пройдут Кровавые Годы, у Стирии останется хоть несколько сокровищ, достойных того, что их сберегли.
— В смысле останется у вас.
— Лучше их возьму я, чем огонь. Начался сезон военных действий и я утром отбываю в Виссерин, командовать осадой города. Грабежи, стычки, пожары. Удары и контрудары. Естественно, глад и мор. Разумеется убитые и искалеченные. И всё с неотвратимой случайностью небесной кары. Всеобщей. Ни за что ни про что. Война, Шенкт, война. И подумать только, раньше я мечтал быть порядочным человеком. Творить добро.
— Все мы об этом мечтаем.
Генерал приподнял бровь. — Даже вы?
— Даже я. — Шенкт извлёк свой серповидный нож. Гуркский нож мясника, маленький, но острый как ненависть.
— Тогда желаю вам наслаждаться этим. Лучшее, на что способен я — воевать ради того, чтобы свести утраты к… воистину эпическому размаху.
— Сейчас время утрат. — Шенкт достал из кармана небольшой кусок дерева, из торца которого уже торчала грубо вырезанная собачья голова.
— Не все ли времена такие? Вина? Из личного погреба Кантайна.
— Нет.
Шенкт осторожно работал ножом, пока генерал наполнял свой стакан, стружки сыпались на пол между его ботинок и круп собаки медленно обретал форму. Наврядли произведение искусства, подобное тем, что вокруг него, но сгодится и такое. Было что-то успокаивающее в размеренных движениях режущего лезвия, в мягком падении стружек.
Ганмарк облокотился о каминную полку, вытащил кочергу и пару раз от нечего делать ткнул в огонь. — Вы слышали о Монцкарро Муркатто?
— Генерал-капитан Тысячи Мечей. Достигла самых выдающихся военных успехов. Я слышал она погибла.
— Вы умеете хранить тайны, Шенкт?
— Я храню многие сотни.
— Конечно, что это я. Конечно. — Он глубоко вдохнул. — Герцог Орсо приказал убить её. Вместе с братом. Победы сделали её популярной у талинского простонародья. Чересчур популярной. Его светлость испугался, что она может узурпировать его трон — как обычно и делают наёмники. Вы не удивлены?
— Я повидал все виды смерти и все приводящие к ней мотивы.
— Конечно, о чём это я. — Ганмарк мрачно уставился в огонь. — Их смерть была не лёгкой.
— Как и все они.
— Тем не менее. Не лёгкой. Два месяца назад исчез телохранитель герцога Орсо. Не велик сюрприз — он был глупцом, не заботился о своей безопасности, тянулся к порочным забавам и дурным компаниям, нажил много врагов. Я не придал этому значения.
— И?
— Месяц спустя, в Вестпорте, вместе с половиной своих служащих был отравлен герцогский банкир. Тут всё было по другому. Он заботился о своей безопасности сверхмеры. Отравить его — задача сверхвысокой сложности, и её выполнили с ужасающим профессионализмом и исключительным отсутствием милосердия. Но он крепко увяз в стирийской политике, а стирийская политика есть игра со смертью и мало кто из игроков милосерден.
— Верно.
— Сами Валинт и Балк предположили, что мотивом могла послужить длительная вражда с гуркскими конкурентами.
— Валинт и Балк.
— Вы знакомы с таким учреждением?
Шенк задумался. — По моему однажды они меня нанимали. Продолжайте.
— Но теперь убит принц Арио. — Генерал ткнул пальцем себе под ухо. — Заколот именно в то место, куда он ударил ножом Бенну Муркатто, а затем выброшен из окна.
— Вы думаете Монцкарро Муркатто всё ещё жива?
— Через неделю после смерти сына, герцогу Орсо пришло письмо. Он некой Карлотты дан Эйдер, любовницы принца Арио. Мы давно подозревали, что она шпионит в пользу Союза, но Орсо терпеливо не обращал внимания.
— Удивительно.
Ганмарк пожал плечами. — Союз наш испытанный альянт. Мы помогли им взять верх в последнем раунде их бесконечной войны с гурками. Мы оба охотно пользуемся обеспечением банковского дома Валинт и Банк. Не говоря о том факте, что король Союза — зять Орсо. Естественно мы засылаем друг другу шпионов — по доброму, по соседски. Если кому-то всё равно придётся исполнять роль шпионки, то почему бы ей не быть симпатичной, а Эйдер была, никто не отрицает, обворожительной. Она поехала в Сипани с принцем Арио. После его смерти она исчезла. Затем это письмо.
— И в нём говорится?
— Что её с помощью яда вынудили содействовать убийцам принца Арио. Что в их число входят, помимо прочих, наёмник по имени Никомо Коска и палач по имени Шайло Витари, и главная у них никто иная как сама Муркатто. Вполне себе живая.
— Вы в это верите?
— У Эйдер нет причин обманывать нас. Никакое письмо не избавит её от гнева его светлости, если её найдут, и она обязана это осознавать. Муркатто была жива, когда её перебрасывали через перила террасы, за это я ручаюсь. Я не видел её мёртвой.
— Она ищет воздаянье.
Ганмарк безрадостно хихикнул. — Это Кровавые Годы. Все ищут воздаяния. А уж Талинская Змея-то? Мясник Каприла? Которая в этом мире не любила никого, кроме своего брата? Если она жива, она пылает воздаянием. С трудом отыщешь более неумолимых врагов, чем она.
— Тогда я отыщу ту женщину, Витари, того мужчину, Коску, и ту змею, Муркатто.
— Никто не должен узнать, что она могла выжить. Если в Талинсе станет известно, что это Орсо промыслил ей смерть… могут начаться волнения. Даже попытки бунта. Её очень любили в народе. Талисман. Символ. Одна из своих, такая как они, делом заслужившая людскую признательность. Пока тянутся войны и растут налоги, его светлость… не так сильно любят, как могли бы. Могу я уповать, что вы сохраните молчание?
Шенкт хранил молчание.
— Хорошо. Сообщники Муркатто до сих пор в Талинсе. Быть может одному из них известно, где она. — Генерал поднял глаза, рыжий отсвет огня растёкся по его усталому лицу. — Но, что я говорю? Это ваше ремесло, разыскивать людей. Разыскивать людей и… — Он снова ткнул в горящие угли, поднимая дождь танцующих искр. — Учить вас вашему делу нужды нет, не так ли?
Шенкт убрал наполовину законченую резьбу, убрал нож и повернулся к двери. — Нет.

По наклонной

Они подъехали к Виссерину, когда солнце уже опускалось за деревьями и местность окрашивалась чёрным. Башни можно было увидеть за мили. Дюжины их. Полусотня. Высокие, тонкие как пальцы знатной дамы, торчащие в облачном серо-голубом небе — тонкие иглы света рассыпаны там, где в высоких окнах горят лампы.
— Полно башен, — пробормотал про себя Трясучка.
— В Виссерине всегда была на них мода. — Коска ухмыльнулся ему исподлобья. — Некоторые, многовековые, восходят ко временам Новой Империи. Знатнейшие семьи соперничают в строительстве наивысочайших из них. Это предметы гордости. Я вспоминаю, когда был мальчишкой, одна обрушилась до того, как была закончена, не далее трёх улиц от нашего жилья. При крушении погибла дюжина бедняг-горожан. Бедняки — вот кто всегда оказывается раздавленным под амбициями богатых. И всё же они редко сетуют, потому что… ну…
— Они мечтают о собственных башнях?
Коска хмыкнул. — Что-ж, да, полагаю так. Они не замечают, что чем выше ты взберёшься, тем дольше тебе придётся падать.
— Люди редко замечают такое, пока земля не понесётся им навстречу.
— Твоя правда. И я боюсь, что множество богачей Виссерина скоро свалятся…
Дружелюбный запалил факел, также как и Витари, а третий Дэй укрепила спереди повозки освещать дорогу. Факелы уже повсюду светили вокруг них, и дорога стала струйкой маленьких огонёчков во тьме, петляя через тёмные луга навстречу морю. В другое время могло бы сложиться прелестное зрелище, но не сейчас. Надвигалась война, и никто не был в настроении любоваться.
Чем ближе они подезжали к городу, тем более дорога становилась забитой людьми, и тем больше мусора валялось по её обочинам. Половина из них похоже отчаянно стремилась в Виссерин, попасть куда-нибудь за стены и за ними укрыться, другая половина спешила из него выбраться, попасть куда-нибудь в чистое поле и убежать. Вместе с войной к крестьянину приходит сволочной выбор. Цепляйся за свою землю и получи свою долю пожаров, и наверняка, грабежей, с, более чем вероятно, насилием и убийством. Пробирайся в город, при случае, если там для тебя найдут место, рискуй быть обобранным твоими же защитниками или попасть под разбой и резню, если город возьмут. Либо беги прятаться в глушь, где может тебя поймают, может будешь голодать, может просто умрёшь ледяной ночью.
Само собой, война убьёт сколько-то солдат, но при этом остальных оставит с деньгами, и песнями, чтоб их петь, и костром, чтобы сидеть вокруг него. Крестьян же она убъёт намного больше, и не оставит остальным ничего кроме пепла.
Как раз для поднятия настроения, по темноте начал капать дождь, шипя и шкварча на мерцающих факелах — возле них круги света испещрили белые полоски. Дорога превратилась в липкую грязь. У Трясучки чесалась промокшая голова, но его мысли были далеко отсюда. В том же месте, где имели обыкновение блуждать последнюю пару недель. Назад к Кардотти и тем чёрным делам, что он там натворил.
Брат всегда говорил ему, что один из самых низких поступков, которые только мог совершить мужчина — убить женщину. Уваженье к женщинам и детям, верность старым путям и своему слову — вот в чём отличье человека от животных, а карлов от убийц. Он вовсе не собирался убивать, но ведь когда машешь сталью в толпе, нельзя уклоняться от вины за последствия. Тот хороший человек, каким он приехал сюда должен был бы сгрызть себе ногти до кровавых ошмётков над тем, что натворил. Но всё что возникало у него в голове, когда он думал о клинке, вырывающем окровавленный кусок из её рёбер, о гулком звуке при этом, о её застывшем взгляде, когда она умирая, сползала по стене — было лишь облегчением, что он оттуда убрался.
По ошибке зарубить в борделе женщину означает убийство, зло, как оно есть, зато специально зарубить в битве мужчину — дело насквозь благородное? Повод гордиться, слагать песни? В былые времена, сгрудившись у костра, наверху, на холодном Севере, всё казалось простым и ясным. Но Трясучка уже не так отчётливо, как раньше видел разницу. И ведь не похоже, чтобы он запутался. Просто понимание далось ему неожиданно. Раз ты взялся убивать людей, тебе не видно черты у которой положено остановиться.
— Похоже, тёмные мысли одолевают тебя, друг мой, — произнёс Коска.
— По моему не время для шуток.
— Наёмник усмехнулся. — Мой старый наставник Сазайн однажды сказал мне — ты должен смеяться каждый миг, пока жив, ибо впоследствии возникнут серьёзные затруднения.
— Да ну? И что с ним стало?
— Умер от гнойной раны в плечо.
— Убогая концовка.
— Ну, если жизнь это шутка, — произнёс Коска, — то чёрная.
— Значит, лучше не смеяться — на тот случай, если окажется, что подшутили над тобой.
— Или приспосабливать своё чувство юмора.
— Чтобы посмеяться над этим, тебе придйтся исхитриться так его приспособить.
Коска почесал шею, пока всматривался в стены Виссерина, чернотой вздымающиеся из сгущающегося дождя. — Должен признаться, сейчас не могу заметить ничего смешного.
Судя по огням, у ворот была страшная давка, и пока они подъезжали ближе, симпатичней она не становилась. Время от времени народ выходил наружу — старики, юноши, женщины с детьми на руках, пожитки навьючены на муллов или на собственные спины, кругом по грязи скрипели колёса повозок. Народ выходил наружу, боязливо пробираясь сквозь озлобленную толпу — только мало кого пропускали в другую сторону. В воздухе можно было учуять гнетущий страх, и чем гуще толпились люди, тем сильней он одолевал.
Трясучка спрыгнул с лошади, потянул ноги и проверил, что меч свободно выходит из ножен.
— Ничего. — Под капюшоном волосы Монзы липли к её мрачному лицу. — Я проведу нас внутрь.
— Ты абсолютно убеждена, что нам надо внутрь? — потребовал ответа Морвеер.
Она бросила на него догий взгляд. — Армия Орсо не более чем в двух днях позади нас. Это значит — Ганмарк. А может и Верный Карпи с Тысячей Мечей. Там, где они, туда нам и надо, вот и всё.
— Конечно, ты мой наниматель. Но я считаю своим долгом указать на излишнюю непреклонность. Наверняка мы можем разработать менее опасную альтернативу попаданию в западню в городе, который скоро окажется в кольце враждебных сил.
— Переждав здесь мы ничего не добьёмся.
— Мы ничего не добьёмся если нас убьют. Настолько негибкий, не допускающий отклонений план хуже, чем не… — Она отвернулась, прежде чем он договорил и направилась к арке, проталкиваясь промеж тел. — Бабы, — прошипел сквозь сжатые зубы Морвеер.
— Что с ними не так? — буркнула Витари.
— Полностью исключая настоящее общество: они склонны думать скорее сердцем, чем головой.
— Да за такие деньги, мне плевать — пусть хоть задницей думает.
— Подыхая богатым всё равно подохнешь.
— Получше, чем сдохнуть бедным, — вмешался Трясучка.
Вскоре после этого полдюжины стражников растолкали толпу, отгоняя народ копьями, расчистили грязный проход к воротам. С ними вышел унылый офицер, вместе с Монзой за его плечом. Несомненно, она посеяла пару монет и вот взошёл урожай.
— Вы шестеро и телега, — офицер показал пальцем в перчатке на Трясучку и остальных, — проходите. Вы, шестеро, и больше никто.
Оставленные стоять у ворот начали гневно роптать. Кто-то отвесил пинка телеге, когда она пришла в движение. — Что за херня? Это несправедливо! Я всю жизнь платил Сальеру налоги, а меня отшвыривают? — Кто-то впился в трясучкину руку, когда тот попытался провести коня следом за повозкой. Крестьянин, и, насколько он мог разобрать при свете факелов под моросящим дождём, ещё более неприкаянный, чем остальные. — Почему этих мерзавцев впускают? У меня семья и её…
Трясучка врезал ему кулаком по морде. Пока он падал, поймал его за куртку и второй удар последовал за первым, валя крестьянина на спину в придорожную канаву. Кровь на лице пузырилась и чернела в свете заката, когда тот стал пытался встать. Если уж затевать неприятности, то лучше всего затевать и завершать их одновременно. Лёгкое применение силы сразу убережёт тебя от жестокого насилия в последствии. Так решил бы вопрос Чёрный Доу. Поэтому Трясучка быстро шагнул вперёд, поставл башмак на грудь того мужика, и толкнул его обратно в грязь.
— Лучше сиди где сидишь. — Другие стояли позади, тёмные мужские фигуры, женщина с двумя детьми рядом с ней. Один парень смотрел на него не отрываясь, набычившись, будто собирался вмешаться. Наверное сын крестьянина. — Малыш, я этой хернёй на хлеб зарабатываю. Приспичило прилечь? — Парень покачал головой. Трясучка снова взял коня под уздцы, щёлкнул языком и направился к арке. Не слишком спеша. Наготове, на случай если какой-нибудь дурак надумает его проверить. Но не успел он сделать шаг-другой, как они уже снова принялись голосить. Заявлять, какие они особенные, что их надо пропустить, тогда как остальных оставить волкам. Мужику, заработавшему выбитые передние зубы было не о чем плакать. Те, кто не сталкивались с гораздо худшим, догадывались, что скоро столкнуться. И всей их заботой было не оказаться на переднем крае.
Трясучка силился вспомнить, что говорил ему Ищейка, там, в Адуе, как сейчас казалось — сто лет назад. Что-то о том, что кровь приводит к большей крови и не поздно стать выше всего этого. Стать хорошим человеком. Хорошим человеком был Рудда Тридуба, никого не было лучше. Он всю жизнь придерживался старых традиций, никогда не шёл лёгким путём, если считал, что это неправильно. Трясучка гордился объявлять, что сражался вместе с ним и звал его "вождь". Но что в конце дала Тридубе его честь? Пару памятных слов под хмельком у костра? Это, и трудную жизнь, и когда она закончилась — место в грязи. Отъявленной мразью был Чёрный Доу, хуже Трясучка и не видывал. Человек, ни в жизнь не глядящий врагу в лицо, если можно было ударить в спину, без лишней мысли сжигал целые деревни, преступал собственные клятвы и плевал на последствия. Человек, милосердный как чума и с совестью размером с воший хер. Теперь он сидит на троне Скарлинга, и половина Севера у его ног, а другая половина ссытся произнести его имя.
Они вышли из туннеля в город. Из сломанных желобов на стёртые булыжники хлестала вода. Мокрая вереница мужчин, женщин, мулов, телег ожидала очереди на выход, наблюдая как они бредут в противоположном направлениии. Трясучка запрокинул голову, глаза сузились от капающего на лицо дождя, когда они проходили под великой башней, взмывавшей в тёмную ночь. Должно быть в три раза выше высочайшей из карлеонских, и при этом не самая большая из окружающих.
Он скосил глаза на Монзу своим, так здорово разученным способом. У неё был обычный хмурый вид, глаза устремлены прямо вперёд, свет от минуемых факелов двигался по твёрдым чертам лица. Похер на совесть вместе с последствиями. Сперва месть, а вопросы потом.
Он пошевелил языком во рту и сплюнул. Чем больше он присмаривался, тем больше замечал, что она была права. Пощада и трусость были одним и тем же. Никто не награждал за добрые намерения. Ни здесь, ни на Севере, нигде. Ты что-нибудь хочешь — ты должен взять это сам, а самым великим становится тот, кто больше всех захапал. Наверное было бы здорово, если бы жизнь была устроена по другому.
Но она была такой, как была.

Как всегда у Монзы всё затекло и ломило. Как всегда она разозлилась и устала. Курить ей хотелось сильнее обычного. И просто в качестве вечерней приправы — она промокла, замерзла, и вдобавок натёрла кожу седлом.
Она помнила Виссерин прекрасным местом, полным сверкающего стекла и радушных домов, превосходной еды и свободы. Правда в последнее посещение у неё было на редкость хорошее настроение, тёплое лето вместо холодной весны, кроме Бенны ей было некем командовать, и не было тех четверых, которых предстояло убить.
И всё же это место не слишло похоже на яркий сад наслаждений из её памяти.
Там, где ярко горели светильники, теперь наглухо закрылись ставни, лишь по краям просачивался свет, попадая на стеклянные статуэтки в наддверных нишах и заставляя их искриться. Домашние духи, традиция из дальнего далёка, ещё до времён Новой Империи их ставили сюда приносить процветание и отваживать зло. Монза гадала, на что сгодятся эти куски стекла, когда в город вломится армия Орсо. Не на многое. На улице гнездился страх, чувство угрозы, столь тяжкое, что прилипло к влажной коже Монзы и заставило вздыбиться волоски на её шее.
Не то, что бы Виссерин не кишел народом. Некоторые бежали пробираясь к вратам и причалам. Мужчины и женщины с поклажей, всем, что могли спасти на своём горбу, дети на буксире, позади шаркали старики.
Мимо гремели фургоны, нагруженные мешками и ящиками, матрасами и комодами, всеми видами бесполезного барахла, что без сомнения закончит жизнь брошенным вдоль одной из дорог за стенами Виссерина. Потеря сил и времени — пытаться спасти в такую пору что-нибудь помимо собственной жизни.
Если решил бежать, лучше не мешкать.
Но было множество и тех, кто прибыл в город искать убежища, и к великому своему смятению оказался в тупике. Они кое-где располагались прямо на улицах. Они заполоняли подворотни, жались от дождя под одеялами. Они втискивались в галереи пустого рынка, прячась всякий раз, когда мимо топали колонны солдат в покрытых каплями влаги доспехах, переливающихся в отблесках факелов.
Сквозь тьму эхом доносились отзвуки. Звон бьющегося стекла и треск раздираемого дерева. Возгласы испуга и гнева. Один или два раза даже настоящие вопли. Монза догадалась, что кое-кто из местного городского населения дал разграблению ранний старт. Расквитаться с парой недругов или стырить пару завидных вещиц, пока взоры могущественных нацелены на их собственное выживание. Один из редких моментов, когда человек способен обрести что-нибудь за просто так и всё больше и больше народа будут пользоваться этим преимуществом, пока за городом собираются войска Орсо. Вещество скрепляющее цивилизацию уже начало растворяться.
Монза замечала глаза, сопровождавшие её и её вольную весёлую ватагу, пока они медленно ехали по улицам. Глаза исполненые страха, глаза исполненные недоверия, и другого плана — пытающиеся понять, достаточно ли они слабы или богаты, чтобы стоило их грабить. Она придерживала поводья правой рукой, несмотря на боль, что они ей причиняли, так левая могла покоится на бедре, рядышком с рукояткой. Единственный закон в Виссерине сейчас на острие меча. И ведь враг ещё даже не появился.
Узрел я ад, писал Столикус, и то был осаждённый город.
Впереди них дорога проходила под мраморной аркой, длинная струя воды падала с её замкового камня. Сверху на стене нарисована фреска. В её верхней части на троне восседал великий герцог Сальер, оптимистически изображённый привлекательно пухлым, вместо страдающего тяжким ожирением. Он протягивал благословляющую руку, отеческая улыбка излучала небесный свет. Под ним виссеринские граждане, в ассортименте от черни до аристократов, скромно наслаждались дарами его добродетельного правления. Хлебом, вином, златом. Под ними, вдоль верхнего края арки золотыми буквами в человеческий рост выбиты слова — смелость, милость, справедливость. Кто-то с неуёмной тягой к правде умудрился взобраться туда и намалевал поверх красными полосами — жадность, трусость, пытки.
— А это жирное уёбище, Сальер, дофига о себе возомнил. — Повернувшись к ней усмехнулась Витари, её рыжие волосы дождь окрасил в тёмно-коричневый. — Но полагаю, выделываться ему уже не долго, ведь так?
Монза только буркнула. Всё о чём она думала, глядя на резкие черты лица Витари — насколько ей можно было доверять. Они могут попасть в самый центр военных действий, но более чем вероятно, самая страшная опасность по прежнему таится внутри их отрядика изгоев. Витари? Здесь ради денег — самое стрёмное побуждение, ведь всегда рядом та или иная сволочь с карманами пошире. Коска? Разве можно полагаться на знаменитого перебежчика, пьяницу, кого она сама уже однажды и предала? Дружелюбный? Кто бы знал, что, чёрт возьми, творится у него в башке?
Но, по сравнению с Морвеером, те — дружная семья. Она засекла взгляд через плечо и поняла, что тот набыченно хмурится с сиденья повозки. Этот человек сам яд, и почуяв выгоду убил бы её в тот же миг, с лёгкостью, как букашку раздавил. Он уже высказывался против приезда в Виссерин, но выкладывать ему все свои соображения — последнее, что ей хотелось. Что Орсо наверняка получил письмо Эйдер. Наверняка положил деньгами Валинта и Балка королевскую награду за её смерть и теперь половина всех убийц Земного Круга прочёсывают Стирию, желая положить в свой мешок её голову. Вместе с головами каждого, кто ей помогал, естественно.
Больше шансов, что они уцелеют посреди битвы, нежели вдали от неё.
Лишь одному Трясучке она могла бы довериться хотя б наполовину. Он сгорбившись ехал рядом с ней, большой и молчаливый. Его болтовня конкретно бесила в Вестпорте, но сейчас завяла, и странно сказать — оставила пустоту. Он спас ей жизнь в туманном Сипани. Жизнь Монзы значила для неё далеко не то, что раньше, но спасающий её человек по прежнему охрененно высоко поднимал в её глазах свою оценку.
— Что-то ты вдруг замолчал.
Она с трудом различала в темноте его лицо, лишь жёсткие очертания, тени в глазницах и ямках щёк. — Не думаю, что мне есть что сказать.
— Раньше такое тебя не останавливало.
— Что ж. Я начинаю по другому на всё смотреть.
— Неужели?
— Может ты считаешь, что оно мне раз плюнуть, но это усилие — пытаться не терять надежду. Тяжкое усилие — и оно видимо уже не окупится.
— Мне казалось, быть хорошим человеком — сама по себе награда.
— А мне стало казаться, что это не та награда за все труды. На случай, если ты не обратила внимание — мы в гуще войны.
— Поверь мне, я знаю как выглядит война. Я прожила на ней большую часть жизни.
— Да какая нафиг разница? Я тоже. И с того, что я видел, а я видел дофига, война не то место где люди становятся лучше. Думаю, отныне мне стоит действовать по твоему.
— Выбери себе бога и воздай ему хвалу! Милости просим в реальный мир! — Однако не сказать, что она не почувстовала укол разочарования, несмотря на все свои усмешки. Монза может и давно бросила быть приличным человеком, но почему-то ей нравилась мысль, что она могла бы видеть перед собой пример. Она натянула поводья и дала лошади вольно. Повозка с грохотом остановилась позади неё. — Нам сюда.
Строение, что они с Бенной приобрели в Виссерине было старым, построенным до того, как город обзавёлся добротной стеной. Тогда всем богачам приходилось самим заботиться об охране своего имущества. Пятиярусный каменный дом-башня, с залом и конюшней сбоку, с зауженными окнами на первом этаже и бойницами высокой крыши. Башня была большой и чёрной на фоне тёмных небес, совсем другое, чудовищное существо, по сравнению с домиками из обложенного кирпичём дерева сгрудившимися вокруг неё. Она поднесла ключ к окованой двери и вдруг нахмурилась. Дверь приоткрыта на щель, свет виднелся на шершавом камне у нижнего её края. Она указала туда, приложив палец к губам.
Трясучка замахнулся здоровенным башмаком, от его пинка дверь распахнулась, содрогаясь. Дерево грохнуло с той стороны, как будто с дверь с размаху на что-то налетела и смела с пути. Монза шмыгнула туда — левая рука на рукояти меча. Кухня оказалась пуста мебелью, зато полна людьми. Неряшливые и усталые с виду, каждый из них вытаращился на неё, остолбенело и испуганно в свете дрожащей свечи. Ближайший — коренастый мужик с рукой в перевязке — в замешательстве слетел с пустой бочки и ухватился за длинную деревяшку.
— Свали! — заорал он на неё. Другой мужик в грязной крестьянкой толстовке сделал шаг навстречу, замахиваясь топориком.
Трясучка обогнул плечо Монзы, пригибаясь под притолокой, и выпрямился во весь рост, на стену позади него упала огромная тень, обнажённый тяжёлый меч блеснул, опущенный параллельно ноги северянина. — Сам свали.
Крестьянин сделал, как ему велели, испуганные глаза не отрывались от длинной железки.
— Да ты, нахрен, кто вообще?
— Я? — огрызнулась Монза. — Это мой дом, мудачёк.
— Одиннадцать их, — произнёс Дружелюбный, просачиваясь сквозь дверной проём внутрь. Наряду с двумя мужчинами здесь были две старые женщины и ещё более древний дед, весь скрюченный, он мотал заскорузлыми руками. Была женщина примерно возраста Монзы, с ребёнком на руках, рядом с ней две девочки, вполне похожие, чтобы быть близняшками, сидели и таращились большими глазами. Девушка примерно лет шестнадцати стояла у потухшего очага. Она выставила вперёд нож грубой ковки, которым потрошила рыбу, а другой рукой загораживала мальчишку, может лет так десяти, отодвигая его за своё плечо.
Просто девчонка — заслоняет младшего братика.
— Убери меч, — сказала Монза.
— А?
— Сегодня никого не убъют.
Трясучка насупил на неё густую бровь. — И кто теперь у нас оптимист?
— К счастью для вас, я купила большой дом. — Тот, с перевязанной рукой, выглядел главой семейства, поэтому она обратилась к нему. — Для всех нас найдётся место.
Он бросил свою дубинку. — Мы хуторяне с верховья долины, всего лишь ищем какое-нибудь укрытие. Здесь всё так и было, когда мы сюда зашли, мы ничего не крали. От нас ничего плохого не будет…
— Постарайся, чтоб не было. Это все из вас?
— Меня зовут Фёрли. Это моя жена…
— Как вас зовут мне без надобности. Вы сидите здесь внизу и не путаетесь под ногами. Мы разместимся наверху, в башне. Туда, наверх, вы не заходите, ясно? Вот так никому не будет плохо.
Он кивнул, его страх стал смешиваться с облегчением. — Понял.
— Дружелюбный, заведи лошадей в стойла, и убери повозку с улицы. — От этих голодных крестьянских лиц — беспомощных, слабых, нуждающихся — Монзу затошнило. Она пинком смела с дороги сломанный стул и начала подъём по петляющим во тьме ступяням, ноги одеревенели после целого дня в седле. Морвеер увязался за ней на четвёртый этаж, сразу следом Коска с Витари, сзади шла Дэй с дорожным чемоданом в руках. Морвеер нёс светильник, нижнюю часть его безрадостного лица будто макнули в лужицу света.
— Эти земледельцы для нас явная угроза, — пробурчал он. — Тем не менее, проблему легко решить. Наврядли необходимо применять Короля Ядов. Пожертвовать от щедрот буханку хлеба, конечно посыпанного пыльцой Леопардового Цветка, и они бы прекратили…
— Нет.
Он сморгнул. — Если ты намереваешься предоставить им хозяйничать внизу, я должен выразить серьёзнейший протест по…
— Протестуй. Увидишь, похеру мне или нет. Вы с Дэй можете поселиться в этой комнате. — Когда он повернулся во тьму, она выхватила светильник у него из рук. — Коска, ты будешь на втором этаже вместе с Дружелюбным. Витари, тебе кажется придётся спать одной, за дверью по соседству.
— Спать одной. — Она ногой пнула по полу отвалившийся кусок панели. — Повесть моей жизни.
— Тогда я к повозке — занесу оборудование в приют для обездоленного крестьянства имени Мясника Каприла. — Морвеер неприязненно потряс головой, поворачиваясь к ступенькам.
— Давай, — бросила ему в спину Монза. Она выждала мгновение, пока не услышала исчезающий скрип его ботинок по лестничным пролётам. Пока, не считая бесконечной, обращённой к Дружелюбному трескотни Коски далеко внизу, на этаже не наступила тишина. Затем она перешла следом за Дэй в её комнату и тихонько прикрыла дверь. — Нам надо поговорить.
Девушка уже открыла чемодан и как раз доставала оттуда ломоть хлеба.
— О чём?
— О том же самом, о чём мы говорили в Вестпорте. Твоём работодателе.
— Он из тебя жилы тянет, да?
— Только не говори, что не тянет из тебя.
— Каждый день и три года.
— По-моему начальник из него не самый удобный. — Монза шагнула ближе, следя за глазами девушки. — Рано или поздно подмастерье должна выйти из тени хозяина, если конечно хочет стать хозяйкой сама.
— Вот поэтому ты и предала Коску?
Монзе пришлось выждать миг. — Более или менее. Порой приходится рисковать. Засучить рукава и браться за дело. Но в то же время у тебя есть гораздо более веские причины, чем были у меня. — Сказано мимоходом, как будто всё очевидно.
Пришла очередь Дэй приостановиться. — Какие причины?
Монза притворилась удивлённой. — Ну как же… конечно потому, что рано или поздно Морвеер предаст меня и переметнётся к Орсо. — Она, естественно, не была в этом уверена, но настало время защитить себя от самой возможности.
— Неужели? — Дэй больше не улыбалась.
— Ему не нравится, как я веду дела.
— Кто сказал, что мне нравится как ты ведёшь дела?
— Не видишь что-ли? — Дэй только сузила глаза, в этот раз позабыв про еду в руке. — Если он уйдёт к Орсо, ему нужно будет на кого-то свалить вину. За Арио. На козла отпущения. — Теперь она поняла о чём речь. — Нет, — повысила она голос. — Я нужна ему.
— Сколько ты пробыла с ним? Три года, так ты сказала? А до этого он как справлялся, а? Сколько у него было ассистентов, как ты думаешь? Не видишь что-ли — как много их сейчас с нами?
Дэй открыла рот, замигала, затем задумчиво закрыла его.
— Может он сохранит верность, и мы останемся счастливой семьёй и разойдёмся друзьями. Большинство отравителей неплохие люди, если поближе с ними познакомишься. — Монза склонилась и зашептала. — Но когда он сообщит тебе, что собирается перейти на сторону Орсо, не говори, что я тебя не предупреждала.
Она покинула Дэй, угрюмо глядящую на краюху хлеба, тихо выскользнула за дверь и закрыла её за собой, коснувшись кончиками пальцев. Она поглядела в лестничный колодец, но Морвеера и духу не было, лишь спиралями уходили вниз и терялись в тени перила. Она кивнула сама себе. Теперь семя посажено, надо подождать, что из него прорастёт. Она двинула усталые ноги по узким ступеням наверх башни, через скрипучую дверь в высокий чертог под самой крышей, сверху глухими отзвуками барабанил дождь.
Комната, где они с Бенной счастливо провели вместе месяц, посреди нескольких лет тьмы. Вдали от войны. Смеялись, болтали, из широких окон разглядывали мир. Жили так, как могли бы жить, если б не связывались с военным делом, а разбогатели каким-либо иным образом. Она почувствовала, что вопреки себе улыбается. Стеклянная фигурка до сих пор поблёскивала в своей нише над дверью. Их домашний дух-хранитель. Она вспомнила как улыбался через плечо Бенна, когда кончиками пальцев запихивал его туда.
Теперь он сможет присмотреть за тобой, пока ты спишь, также как ты всегда присматривала за мной. Улыбку смыло с лица и она подошла к окну и потянула за одну из обшелушившихся ставен. Дождь набросил серую вуаль на тёмный город и теперь лил как из ведра, разбрызгиваясь о подоконик. Отдалённый удар молнии на мгновение высветил путаницу мокрых крыш, из мрака нависали очертания других башен. Через несколько мгновений приглушённо затрещал гром и затихая, раскатился над городом.
— А я где сплю? — В дверях стоял Трясучка, положив руку на раму — на плече лежала стопка одеял.
— Ты? — Она провела взглядом по стеклянной статуэтке над его головой, затем вернулась к его лицу. Может раньше у неё были завышенные стандарты, но ведь в то время у неё был Бенна, и обе руки, и за спиной стояла армия. Теперь за ней не стоял никто, кроме шестерых отщепенцев, доброго меча и кучи денег. Генерал должен держаться на расстоянии от солдат, может и так, а скрывающаяся женщина от каждого, но ведь Монза уже больше не генерал. Бенна погиб, а ей кое-что нужно. Ты можешь плакать над неудачами, а можешь собраться и постараться наилучшим образом использовать то, что есть и забить на его недостатки. Она локтем закрыла ставню, морщась опустилась на кровать и поставила светильник на пол.
— А ты здесь, со мной.
Его брови уехали вверх. — Я?
— Всё верно, оптимист. Повезло тебе на ночь глядя. — Она откинулась назад на локтях, скрипнув старой коробкой кровати, и наставила на него вытянутую ногу. — А теперь закрой дверь и помоги снять сапоги — заебали.

Крысы в мешке

Коска сощурился, когда ступил на крышу башни. Похоже даже солнечный свет собрался его мучить, однако видимо он это заслужил. Вокруг него раскинулся Виссерин: куча деревянно-кирпичных домов, особняки из кремового камня, зелёные верхушки обрастающих листвой деревьев, там, где разбиты парки и проходили широкие проспекты. Повсюду блестели окна, статуи из цветного стекла на крышах самых роскошных зданий вбирали утреннее солнце и сияли подобно драгоценным камням. На обширном пространстве торчали другие башни, дюжины их, иные выше той, на которой он стоял, каждая отбрасывала длинную тень на нагромождение застроек.
Южнее, у серо-синего моря, дым производств до сих пор поднимался со стороны знаменитого района стеклодувов на прибрежном острове, над ним плавно кружили точки — морские птицы. К востоку, тёмной змеёй за домами прятался Виссер, четыре моста соединяли две половины города. Дворец великого герцога Сальера бдительно примостился на острове посередине реки. Место, где Коска провёл множество вечеров удовольствий, почётный гость самого великого ценителя искусства. Тогда его всё ещё любили, боялись и уважали. Так давно, что то казалось жизнью другого человека.
Монза, окаймлённая голубым небом, недвижно стояла у парапета. Лезвие её меча и жилистая левая рука образовывали точно прямую линию от плеча до острия. Ярко сияла сталь, кроваво горел рубин на её среднем пальце, кожа блестела от пота. От него же её нижняя рубашка прилипла к телу. Она бросила меч, когда он приблизился, когда поднял винный кувшин и сделал большой, прохладный глоток.
— А я-то гадала, сколько времени ты продержишься.
— В нём всего лишь вода, о чём я более чем сожалею. Разве не ты была свидетелем моей торжественной клятвы никогда больше не прикасаться к вину?
Она фыркнула. — Такое я и раньше слыхала, без особых подвижек.
— Я встал на долгий, агонизирующий путь исправления.
— Такое я тоже слыхала, а толку было ещё меньше.
Коска вздохнул. — Что должен делать человек, чтобы его принимали всерьёз?
— Хоть раз в жизни сдержать своё слово?
— Моё хрупкое сердце так часто разбивалось в прошлом! Сможет ли оно вынести и этот удар?
Он поставил сапог в прорезь бойницы рядом с ней. — Ты знаешь, я родился в Виссерине, не более чем в нескольких улицах отсюда. Счастливое детство, зато буйная юность была полна несчастий. Включая то, что вынудило меня бежать из города в поисках удачи наёмного солдата.
— Вся твоя жизнь была полна несчастий.
— И то правда. — В самом деле, у него имелось немного приятных воспоминаний. И большинство из них, осознал Коска посматривая сбоку на Монзу, вовлекали в себя её. Большинство лучших мгновений жизни, наряду с самыми худшими из всех. Он резко выдохнул и прикрыл глаза рукой, всматриваясь на запад, через серую линию городских стен в лоскуты полей за ними. — Покамест никаких признаков наших друзей из Талинса?
— Скоро. Генерал Ганмарк не тот человек, что припозднится с нападением. — Она подождала минутку, как всегда хмурясь. — Когда ты собираешься сказать, что уже говорил мне?
— Что говорил?
— Насчёт Орсо.
— Ты в курсе, что я тебе говорил.
— Никогда не доверяй своему работодателю. — Урок от герцогини Сефелины Осприйской дался ему большой ценой. — А теперь я — та, кто выплачивает тебе жалование. — Коска через силу улыбнулся, хоть и заболели потрескавшиеся губы. — И мы храним подозрительность во всех наших взаимоотношениях друг с дружкой.
— Конечно. Я бы не доверила тебе выливать моё говно в ручей.
— Жаль. Уверен, твоё говно пахнет розами. — Он оперся о парапет и заморгал на солнце. — Помнишь, как мы устраивали поединки по утрам? До того как ты стала чересчур ушлой.
— До того как ты стал чересчур много пить.
— Ну как бы я при этом смог биться в поединке? Есть предел, насколько человек может позволить себе опозориться перед завтраком. Это у тебя там Кальвес?
Она подняла меч, солнце сверкало позолотой вдоль его кромки. — Я заказала его для Бенны.
— Для Бенны? Какого хрена он бы делал с Кальвесом? Использовал вместо шампура и пёк на нём яблоки?
— Вышло так, что он даже этого не сделал.
— Раньше у меня был один, помнишь. До усрачки хороший меч. Проиграл его в карты. Выпьешь? — Он протянул кувшин.
Она потянулась к нему. — Я бы…
— Ха! — Он с силой плеснул воду ей в лицо и она тявкнула, отшатываясь назад. Полетели капли. Он выдернул свой меч из ножен, и когда кувшин разбился о крышу, уже заносил его в ударе. Ей удалось парировать первый взмах, отчаянно пригнуться под вторым, отодвинуться, увернуться, откатиться, когда клинок Коски с визгом чиркнул по свинцовому покрытию там, где она находилась мгновением раньше. Она поднялась в стойку, готова разить в ответ.
— Размягчилась, Муркатто. — Он хихикнул, отшагивая в центр крыши. — Десять лет назад ты никогда не падала от несвежей воды.
— Я и сейчас от неё не упала, идиот. — Вода капала с кончиков волос. Она неторопливо утёрла бровь рукой в перчатке, не отводя взгляд от его глаз. — Ты владеешь чем-то помимо воды в лицо, или твоё мастерство фехтования теперь дальше этого не простирается?
Не намного дальше, если быть честным. — Почему бы нам не выяснить?
Она выпросталась вперёд и их клинки со свистом рубанули друг друга, металл звенел и скрежетал. На её обнажённом правом плече был длинный шрам, и другой порез обвивался вокруг предплечья и уходил под чёрную перчатку.
Он указал на него кончиком меча. — Дерёшься левой, а? Надеюсь не от того, что ты сжалилась над стариком.
— Сжалилась? Не на ту напал. — Он резким движением отбил прямой удар, но другой последовал за ним столь быстро, что он едва лишь успел уйти с его пути, лезвие пробило рваную дыру в его рубахе и юркнуло назад.
Он поднял брови. — Как здорово, что за время последнего запоя я сбросил вес.
— Мог бы сбросить и побольше, если уж на то пошло. — Она обходила его кругом, слегка высунув между зубами кончик языка.
— Хочешь, чтоб солнце светило сзади?
— А не надо было учить меня всяким подленьким уловкам. Попробуешь левой, хоть маленько сравняемся?
— Отказаться от преимущества? Не на того напала! — Он ложно вильнул вправо затем ушёл в другую сторону оставив ни с чем её выпад. Она быстра, но по быстроте даже не рядом, как когда действовала правой. Когда она переместилась, он наступил ей на сапог, заставив её споткнуться, острие его меча прочертило чёткую царапину поперёк шрама на её плече — получился крест.
Она опустила глаза на ранку, в уголке набухала капелька крови. — Старая ты сволочь.
— Всего чутка, обо мне на память. — И он крутанул мечом и напоказ рубанул воздух. Она снова в выпаде и их мечи перекликнулись звоном, удар, удар, укол и блок. И всё как-то неловко, как шить в перчатках. Было время, когда они кичились напоказ своим умением, но похоже, время не принесло ничего хорошего им обоим. — Хочу задать вопрос… — пробубнил он, не сводя своих глаз с её. — Почему ты предала меня?
— Заебалась твои шутки слушать.
— Я, конечно, заслужил предательства. Каждого наёмника кончают ударом в лицо или в спину. Но от тебя? — Он ткнул её, продолжил режущим ударом, отчего ей пришлось морщась отшатнуться назад. — После всего, чему я тебя выучил? Всего, что я дал? Кров и деньги, и место в жизни? Я относился к тебе, как к дочери!
— Может точней как к матери. Расскажи как нажирался и бухим дристал на свою одежду. Я верно служила тебе, но всему есть предел. — Она обходила его кругом, высматривая не раскроется ли он — между кончиками их мечей не больше толщины пальца. — Может я и пошла бы за тобой в ад, но своего брата я туда бы не потянула.
— Ну и зря. Он был бы там как дома.
— Отъебись! — Она сфинтила обманным движением, сменила угол атаки и вынудила его отпрыгнуть со всем изяществом подыхающей лягушки. Он забыл как трудоёмки игры с мечом. Лёгкие уже жгло, плечо, предплечье, запястье, ладонь — всё ныло и пылало местью. — Была бы не я, был бы другой из твоих капитанов. Сезария! Виктус! Эндике! — Она в сердцах вдалбливала ему и себе каждое имя с отчаянным ударом, сотрясая меч в его руке. — Они из кожи вон лезли, чтоб решить вопрос с тобой! В Афьери!
— Давай не будем о том проклятом месте! — Он отбил её следующий натиск и грамотно перешёл в атаку, с чем-то схожим с его прежней силой гоня её в угол крыши. Надо обязательно довести дело до точки, прежде чем он умрёт от усталости. Он снова сделал выпад и зацепил её меч своим. Он вынудил её потерять равновесие у парапета, откинуться назад у бойницы, гарды приближались друг к другу, пока их не стала разделять всего пара дюймов, за её затылком во всю ширь развернулось долгое падение на улицу. Щеку обдавало тепло частого дыхания. В один и тот же кратчайший миг он чуть было не поцеловал её и чуть было не столкнул её с крыши. Наверно лишь потому, что не смог решить, что именнно ему предпринять, он не стал делать ничего из этого.
— У тебя лучше получалось с правой рукой, — выдохнул он.
— У тебя лучше получалось десять лет назад. — Она выскользнула из-под его меча, откуда ни возьмись возник её мизинец в перчатке и воткнулся ему в глаз.
— Ииииии! — завизжал он, прижимая свободную руку к лицу. Её колено почти беззвучно впечаталось ему в яйца и всадило копьё боли в живот до самой шеи. — Уууууф… — Он пошатнулся, клинок грохнулся из его одеревеневших пальцев — он согнулся, неспособный вдохнуть. — Всего чутка, обо мне на память. — И блистающее острие меча Монзы нанесло жгучий порез поперёк его щеки. — Гах. — Он медленно опустился на свинцовое покрытие крыши. Обратно на колени. И в правду нет ничего привычнее дома…
Сквозь дикую боль он услышал размеренное шлёпание, доносящееся с лестницы.
— Витари, — рыгнул он, косясь, как она неторопливо ступила на солнце.
— Ну что ж такое… ты всегда встречаешь меня… в худшие мои мгновения?
— Потому что мне это нравится.
— Вы, сучки, не понимаете своего счастья… не познать вам боли… когда бьют по яйцам.
— Попробуй родить ребёнка.
— Заманчивое приглашение… если бы нас так не ушибли в соответствующие места, я бы тебя на этом подловил.
Но, как часто бывало, его остроумие ушло впустую. Взор Витари уже сосредоточился на чём-то далеко за пределами бойниц. Равно как и у Монзы. Коска подтянулся, дугой раскорячив ноги. Длинная колонна всадников увенчала вершину возвышенности к западу от города — картина в рамке из двух ближних башен, от копыт их лошадей поднялась туча пыли и запятнала небо коричневым мазком.
— Они здесь, — произнесла Витари. Откуда-то позади прозвенел колокол, вскоре к нему присоединились другие.
— И там, — произнесла Монза. Показалась вторая колонна. И столб дыма, плывущий за холмы к северу.
Коска замер под медленно восходящим в голубом небе солнцем, несомненно обеспечивая здоровый загар на свою раскидистую лысую плешь, и глядел, как армия герцога Орсо неумолимо разворачивается на полях за городом. Полк за полком гладко стелясь занимали свои позиции, вполне себе за пределами выстрела из лука со стен. Большой расчёт переходил реку вброд на севере, замыкая окружение. Конница прикрывала пеших, пока они образовывали чёткие ряды, затем откатилась за них, наверняка начиная процесс разорения того, что ещё не разорили в прошлом сезоне.
Начали вырастать палатки, и с ними телеги прибывающих обозов чертили пунктиром трассы, в грязи за боевыми линиями. Горстка защитников ничего не могла, кроме как наблюдать, как талинцы окапываются возле них, упорядочено и методично, как будто работают великанские часы. Конечно, не на манер Коски, даже в его трезвую пору. Скорее механизм, чем искусство, зато всяк отдаст должное их строевой подготовке.
Он широко раскинул руки. — Милости просим, всех и каждого, на незабываемую осаду Виссерина!
Все остальные собрались на крыше, смотреть как сжимается на городе хватка Ганмарка. Монза стояла прижав левую руку к бедру, перчаточная же правая безвольно лежала на эфесе меча, чёрные волосы шевелились на её сердитом челе. С другой стороны от Коски высился Трясучка, дурно глазеющий из под бровей. Дружелюбный присел возле двери на лестницу, катая кости между скрещенных ног. Дэй и Витари шептались друг с дружкой дальше по парапету. Морвеер выглядел ещё более кисло, чем обычно, если такое возможно.
— Неужто ничьё чувство юмора не выдержит такую ерундень, как осада? Воспряньте, товарищи! — Коска сердечно хлопнул Трясучку по широкой спине. — Не каждый день вам удаётся увидеть армию под таким здоровским руководством! Мы все должны поздравить монзиного друга генерала Ганмарка за его выдающуюся выдержку и дисциплину. Пожалуй нам стоит написать ему письмо.
— Дорогой генерал Ганмарк, — процедила Монза. Она свернула язык трубочкой и сплюнула сквозь бойницу. — Всегда Ваша, Монцкарро Муркатто.
— Просто формальное послание, — оценил Морвеер, — но несомненно он будет хранить его как сокровище.
— Там внизу полно солдат, — прохрипел Трясучка.
Мягко донёсся голос Дружелюбного. — Тринадцать тысяч четыреста или около того.
— В основном талинские силы. — Коска махнул на них подзорной трубой. — Несколько полков от старых союзников Орсо — флаги Этрисани на правом крыле, там, ближе к воде, и вот ещё, из Сезала в центре. Однако всё регулярные войска. Ни духу наших старых боевых товарищей, Тысячи Мечей. Жаль. Было бы здорово возобновить старую дружбу, не правда ли, Монза? Сезария, Виктус, Эндике. И конечно Верный Карпи. — Возобновить старую дружбу… и отплатить старым друзьям.
— Наёмники будут двигаться на восток. — Монза тряхнула головой за реку. — Удерживать герцога Рогонта с его осприйцами.
— Конечно же все участвующие этому несказанно рады. Ну а мы, так или иначе, здесь. — Коска жестом указал на снующих перед городом солдат. — Там предполагается генерал Ганмарк. А где же план, ведущий нас к счастливой встрече? Наличие плана предполагается?
— Ганмарк человек культурный и изысканный. У него тяга к искусству.
— И? — требовательно произнёс Морвеер.
— Никто не скопил столько искусства, как великий герцог Сальер.
— Его коллекции впечатляют. — Коска пару раз при случае восторгался ими, или по крайней мере притворялся, пока на деле восторгался вином.
— Говорят, прекраснейшие в Стирии. — Монза подошла к парапету напротив, глядя в сторону дворца Сальера на острове посреди реки. — Когда город падёт, Ганмарк прямиком отправится во дворец, горя желаньем спасти от хаоса все те бесценные произведения.
— Прибрать их к рукам, — добавила Витари.
Челюсть Монзы выдалась вперёд ещё твёрже, чем обычно. — Орсо захочет побыстрее завершить осаду. Оставить побольше времени, чтоб разделать Рогонта. Покончить с Лигой Восьми навеки и возложить на себя корону до прихода зимы. Это значит тараны, и штурм, и тела на улицах.
— Изумительно! — Коска хлопнул в ладоши. — Улицы выставляют напоказ благородные деревья и величавые здания, но всё равно остаются какими-то неполноценными, пока их хорошенько не приправят трупами, правда же?
— Мы снимем форму, доспехи, оружие с убитых. Когда город падёт, а это будет скоро, мы переоденемся талинцами. Мы проберёмся во дворец, и пока Ганмарк озабочен спасением сальеровых коллекций и его стража потеряла нюх…
— Завалим суку? — предложил Трясучка.
Насупила пауза. — Полагаю, что разглядел мелчайшую трещинку в этом замысле. — Завывания Морвеера были подобны гвоздям в затылок Коски. — Дворец великого герцога Сальера к настоящему моменту числится среди самых охраняемых мест Стирии — и мы не в нём. И не то что бы у нас на руках приглашение.
— Напротив, оно у меня уже есть. — Коска удовлетворённо обнаружил, что все на него таращатся. — Мы с Сальером были очень близки несколько лет назад, когда он нанимал меня улаживать его приграничные вопросы с Пуранти. Мы обыкновенно раз в неделю вместе ужинали и он уверял, что я желанный гость, когда бы ни оказался в городе. Лицо отравителя изобразило карикатурную подозрительность. — А не было ли это, случаем, до того как ты стал запойным развалиной?
Коска беззаботно отмахнулся, складывая это оскорбление в тот же ящик, что и остальные. — Во время моего долгого и радостного преображения в него. Подобно гусенице превращающейся в прекрасную бабочку. В любом случае, приглашение в силе.
Витари сузила глаза. — И как, нахрен, ты собираешься его применить?
— Обращусь к страже у дворцовых врат и промолвлю что-то типа — "Я Никомо Коска, прославленный солдат удачи, и я пришёл к вам на ужин."
Наступила неприятная тишина, словно он преподнёс им гигантский котях вместо спасительной идеи.
— Прости, — проурчала Монза, — но я в сомненьях, что твоё имя открывает те же двери, что и раньше.
— Разве что дверцу в сортир, — Морвеер насмешливо покачал головой. Дэй тихонько хихикнула на ветру. Даже у Трясучки неуверенно свернулись губы.
— Тогда Витари с Морвеером, — отрезала Монза. — Вот вам задание. Наблюдайте за дворцом. Отыщите путь внутрь. — Оба одарили друг друга вовсе не восторженной миной.
— Коска, ты кое-что понимаешь в мундирах.
Он вздохнул. — Мало кто со мной сравнится. Каждый наниматель хочет напялить на тебя свой. У меня был один от старейшины Вестпорта, скроенный из парчи, примерно такой же удобный как свинцовая трубка прямо в…
— Что-нибудь менее притягивающее глаз наверное лучше послужит нашей цели.
Коска подтянулся и дрожащей рукой отточено отдал честь. — Генерал Муркатто, с величайшим напряжением сил, не щадя себя я выполню ваш приказ!
— Напрягаться вредно. В твоём возрасте запросто можно что-нибудь себе порвать. Как только начнётся штурм, возьми с собой Дружелюбного. — Арестант пожал плечами, и вернулся к своим костям.
— Мы отважно и благородно обдерём мертвецов до их голых задниц! — Коска повернулся к ступеням, но тут же воскликнул при взгляде на бухту. — Ах! К забавам присоединился флот Орсо. — Он различил ход судов на горизонте, на белых парусах эмблема — чёрный крест Талинса.
— Ещё гости к герцогу, — произнесла Витари.
— Тот всегда был добросовестным хозяином, хотя не уверен, что даже он сможет подготовиться к приёму стольких посетителей за один раз. Город полностью отрезан. — И Коска ухмылялся на ветру.
— Тюрьма, — произнёс Дружелюбный, почти-что улыбаясь сам.
— Мы беспомощны, как крысы в мешке! — в сердцах выпалила Монза. — А тебя послушать — прямо таки кругом сплошные добрые вести.
— Я был в осаде пять раз, и всегда прямо таки с наслаждением вкушал сей опыт. Чудесный способ ограничить разнообразие выбора. Освободить разум. — Коска сделал долгий вдох носом и радостно выдохнул. — Когда вся жизнь — клетка, нет ничего свободнее, чем плен.

На верную гибель

Огонь.
Ночной Виссерин стал пристанищем пламени и тени. Бесконечный лабиринт сломленных стен, провалившихся крыш, выпирающих балок. Кошмар отдалённых рыданий, призрачных очертаний, что порхали в темноте. Возвышались здания, выпорошенные оболочки, скрипели распахнутые безглазые провалы окон и дверей, наружу вырывался огонь, облизываясь, щупая тьму. Обугленные брусья тыкались в пламя, и оно жалило в ответ. Белые искры градом били в чёрное небо, а оттуда мягко оседал чёрный снег пепла. В городе теперь появились новые башни, горбатые башни дыма, окуривая звёзды их подсвечивали породившие их пожары.
— Сколько мы взяли в крайний раз? — Глаза Коски светились жёлтым от огня с площади напротив. — Три, что ли?
— Три, — каркнул Дружелюбный. Они хранились в сундуке в его комнате: доспехи двух талинских солдат, один с квадратной дырой от абалетного болта, и мундир молодого хрупкого лейтенанта, которого он отыскал под рухнувшей трубой. Неповезло ему, но с другой стороны Дружелюбный отметил, что это его люди повсюду швырялись огнём.
У них стояли катапульты за стенами, пять на западном берегу реки, и три на восточном. У них стояли катапульты на двадцати двух белопарусных кораблях в гавани. Первую ночь Дружелюбный провёл на ногах, пока не забрезжил рассвет. Они метнули через стены сто и восемнадцать подожжёных снарядов, разнося пожар по всему городу. Очаги пламени перемещались, и прогорали дотла, и разделялись, и сливались между собой — поэтому их было не сосчитать. Цифры покинули Дружелюбного, оставив его одноким и напуганным. Заняло не более шести коротких дней, три тёмных времени суток по два, чтобы превратить мирный Виссерин во всё это.
Единственная нетронутая часть городы была островом на котором стоял дворец герцога Сальера. Там, где, сказала Муркатто, были картины и другие чудные вещицы, которые Ганмарк, командир армии Орсо, человек убить которого они сюда прибыли, стремился спасти. Он сжигает бессчётное множество домов, а них бессчётное множество людей, денно и нощно отдаёт приказы убивать, но должен сберечь эти мёртвые рисунки.
Дружелюбный подумал, что тот был человеком которого стоило засадить в Безопасность, чтобы мир снаружи стал более безопасным местом. Но вместо этого ему внимают, ему подчиняются и мир горит в огне. Похоже всё стало с ног на голову, всё стало не так. Но с другой стороны Дружелюбный не отличал хорошее от дурного, так ему сказали судьи.
— Готов?
— Да, — солгал Дружелюбный.
Коска засиял безумной улыбочкой. — Тогда вперёд, друг мой, в пролом! — И он рысью ринулся вниз по улице, рука на рукояти меча, другая прижимала к голове шляпу. Дружелюбный сглотнул, затем последовал за ним, беззвучно двигались губы, пока он считал сделанные им шаги. Ему требовалось считать что-то ещё помимо способов умереть.
Чем ближе они подбирались к западному краю города, тем становилось только хуже. В устращающем величии взметались ввысь пожары, с рёвом и хрустом, грызущие ночь неистовые дьяволы. Они жгли Дружелюбному глаза и заставляли его плакать. Или, быть может, он всё равно бы заплкал при виде всего этого разорения. Если хочешь взять себе нечто, зачем его сжигать? А если не хочешь, зачем сражаться, чтобы забрать его у другого? В Безопасности люди умирали. Они умирали там постоянно. Но такого расточительства не было. Не так там много было всего, чтобы не бояться ломать то, что было. Каждая вещь имела ценность.
— Проклятый гуркский огонь! — Коска чертыхнулся, когда они избежали очередной ревущей вспышки. — Десять лет назад никому и не снилось применять это вещество как оружие. Затем им сделали кучу пепла из Дагоски, пробили дыры в стенах Агрионта. Теперь как только начинается осада, так кто-нибудь требует всё взорвать. Мы любили поджечь дом-другой в дни моей молодости, просто чтобы стронуть события, но такой хренью не занимались. Раньше войну затевали чтобы заработать. Некоторая доля умеренных невзгод была прискорбным побочным эффектом. Сейчас её устраивают чтобы разрушать, и чем основательней, тем лучше. Наука, друг мой, наука. Та что по идее должна была облегчить людям жизнь.
Мимо топали ряды вымазаных золой и сажей солдат, отражая пламя, латы переливались оранжевым. Ряды вымазаных золой и сажей штатских передавали из рук в руки вёдра воды, потерянные лица наполовину освещены блеском неугасимого пламени. Голодные призраки, чёрные формы в душной ночи. Позади них на выщербленной стене мозаика — герцог Сальер в полном боевом облачении твёрдо указывает путь к победе. Он должен был держать знамя, сообразил Дружелюбный, но верхняя чать здания обрушилась и вместе с ним его воздетая рука. При пляшущем пламени казалось, будто его нарисованное лицо корчит рожи, будто двигаются его нарисованные губы, будто нарисованные рядом с ним солдаты устремились атаковать брешь.
Когда Дружелюбный был молод, в двенадцатой камере по его коридору сидел старик, что рассказывал преданья глубокой старины. Легенды о времени до начала Древних Времён, когда наш мир и нижний мир были единым целым и по земле бродили дьяволы. Сокамерники ржали над стариком, и Дружелюбный тоже насмехался, ведь в Безопасности было разумным делать как все и не выступать. Но он вернулся, когда поблизости никого не было, чтобы поинтересоваться, сколько точно лет прошло с тех пор, как были запечатаны врата и Эус изгнал демонов из нашего мира. Старик был не в силах назвать нужное число. Теперь похоже нижний мир снова проломил врата и хлынул в Виссерин, неся повсюду хаос.
Они проскочили горящую башню, огонь мелькал в её окнах, венчал разбитую крышу как факел великана. Дружелюбный потел, кашлял, и потел ещё больше. В его рту навсегда пересохло, в глотке постоянно першило, пальцы стали гладкими от золы. Он увидел зубчатый силуэт городских стен в конце улицы, заваленной бутовым камнем.
— Мы уже рядом! Не отходи от меня!
— Я… я… — Голос Дружелюбного сошёл на нет в дымном воздухе. Теперь, когда они свернули в узкий переулок, с красными отблесками в конце, ему слышался шум. Лязг и грохот, наплыв потока яростных голосов. Шум, подобный тому что издавал великий бунт в Безопасности, прежде чем шестеро наиболее наводящих ужас заключённых, в том числе и Дружелюбный, согласились положить конец безумию. Кто остановит безумие здесь? Был гулкий взрыв, заставивший содрогнуться землю, и окрашенная красным зарница осветила ночное небо.
Коска припал к стволу безобразного обожжёного дерева, залёг и вжался в него. Шум рос всё громче пока Дружелюбный подползал следом, до ужаса громко, но в его ушах его практически заслонил стук сердца.
Пролом был не более чем в сотне шагов от них, чёрный рваный клок ночи выдранный из городской стены и залатанный напирающим талинским войском. Они переползали как муравьи через кошмар рухнувшей кладки и сломанных брёвен, что искромсанным валом преграждали путь на выгоревшую площадь с краю города. Может быть, когда докатился первый натиск сражение и было упорядоченным, но теперь оно расплылось в бесформенную, бешеную схватку, защитники грудились на набросанных перед распоротыми зданиями баррикадах, нападающие неловко торили свой путь, свой путь сквозь пролом, поставляя в бой свою безмозглую массу, и в бойню свои бездыханные тела.
Лезвия мечей и секир блестели и вспыхивали, пики и копья качались и скрещивались, над давкой криво свисала пара оборваных флагов. Болты и стрелы взлетали и падали — со стороны толпящихся за стенами талинцев, от защитников на баррикадах, из покорёженных башен по бокам пролома. Пока Дружелюбный глядел, громадный кусок каменной кладки завертелся вниз с верху стены и попал в кипящее месиво под ней, пробив в нём зияющую дыру. Сотни людей, бьющихся и умирающих под адским блеском горящих факелов, горящих петард, горщих домов. Дружелюбному с трудом верилось, что всё это на самом деле. Всё выглядело насквозь фальшивым, притворным — постановкой для написания зловещей картины.
— Виссеринская брешь, — прошептал он про себя, заключая руками в рамку эту сцену и воображая, что она висит на стене какого-нибудь богача.
Когда двое намерены убить друг друга, существует определённая структура. Если чуть больше двух, то всё то же самое. Даже если дюжина. В тех ситуациях Дружелюбному всё было привычно. Есть уклад, которому ты следуешь, и если окажешься быстрее, сильнее, жёстче — выходишь живым. Но здесь всё по иному. Бездумная толкотня. Кто бы мог определить, когда тебя, лёгким движением тех, кто сзади толкнут прямо на пику? Чудовищная игра случая. Как бы мог ты предугадать стрелу или болт или камень сверху? Это одна колоссальная азартная игра, где на кону твоя жизнь. И как в азартных играх в Доме Удовольствий Кардотти — при множестве партий подряд игроки всегда в проигрыше.
— На вид горяченько! — Прокричал под ухом Коска.
— Горяченько?
— Со мной бывало и пожарче! Пролом в Мурисе выглядел скотобойней, когда мы закончили!
Дружелюбный наврядли был способен к беседе, так у него кружилась голова.
— С тобой бывало… такое?
Коска махнул рукой, мол расслабься. — Пару раз. Но если только ты не псих, тебе скоро это надоест. На вид может быть и забавно, но джентльмену здесь не место.
— Откуда они знают, кто на чьей стороне? — выдохнул Дружелюбный.
Усмешка блеснула на перемазанном сажей лице Коски. — В основном, угадывают. Пытаешься держаться в нужном направлении и надеешься, что… ах.
От основной схватки отделился фрагмент и поплыл вперёд, ощетинившись оружием. Дружелюбный не смог бы даже ответить, были ли это осаждающие или осаждаемые, они вовсе не выглядели как люди. Он развернулся, чтобы увидеть стену копий надвигающуюся вдоль улицы с противоположной стороны, изменчивые отблески высвечивали тусклый металл и каменные лица. Не отдельные люди, не личности, но единая машина для убийства.
— Сюда! — Дружелюбный почувствовал, как его хватают за руку, вталкивают сквозь полуразрушенный проём в завалившейся стене. Он поскользнулся и навернулся, стукнувшись боком. Полусбежал-полусъехал вниз по огромной куче обломков, сквозь облако пепла и упал на живот рядом с Коской, всматриваясь в уличный бой над ними. Мужчины сталкивались, убивали и умирали, бесформенная разъярённая каша. Поверх их криков, их гневных воплей, ударов и скрежета металла, Дружелюбному послышалось что-то ещё. Он огляделся. Коска перегнулся через свои колени и трясся в плохо сдерживаемом веселье.
— Ты смеёшься?
Старый наёмник протёр глаза испачканым в золе пальцем. — А что ещё остаётся?
Они оказались в некой затемнённой ложбине, забитой обломками. Улица? Осушенный канал? Отстойник? Сквозь мусор продирались оборванцы. Невдалеке лицом вниз валялся мертвец. Над трупом склонилась женщина с ножом наголо, в разгаре отрезания ради колец пальцев со скрюченой руки.
— Отойди от тела! — Шатаясь, выступил Коска, вытаскивая меч.
— Оно наше! — Тощий мужчина со спутанными волосами и дубинкой в руке.
— Нет, — Коска предъявил клинок. — Оно наше. — Он шагнул вперёд и помойник, запнувшись, повалился в опалённые кусты. Женщина наконец-то преодолела ножом кость, стянула кольцо и запрятала в карман, а затем с градом брани швырнула палец в Коску и скрылась во тьме.
Старый наёмник поглядел им вслед, взвешивая в руке меч. — Это талинец. Стало быть, его амуницию!
Дружелюбный оцепенело переполз туда и начал расстёгивать мертвецкие доспехи. Стащил спинную пластину и засунул ей в мешок.
— Шустрее, друг мой, пока не вернулись те помойные крысы.
Дружелюбный и не думал мешкать, но у него тряслись руки. Он не знал точно из-за чего. Обычно они не тряслись. Он стащил поножи воина и его нагрудник, всё это загремело в мешок. Будет четыре комплекта.
Три плюс один. Ещё три и у них хватило бы на каждого. Затем, наверно, они бы убили Ганмарка, и завязали, и он смог бы вернуться назад в Талинс и осесть в притоне Саджаама, считая деньги во время карточных игр. Какими счастливыми казались те, старые дни. Он потянулся и выдернул из шеи солдата арбалетный болт.
— Помогите. — Едва ли громче чем шепот. Дружелюбный не знал, не пригрезилось ли ему. Затем заметил широко открытые глаза солдата. — Помогите.
— Как? — прошептал Дружелюбный. Он расцепил крючки и застёжки на отороченой куртке того и, нежно, насколько смог, освободил его от неё, осторожно продевая сквозь рукав сочащиеся обрубки отрезанных пальцев. Он уложил одежду в мешок, затем тихонько перекатил того обратно лицом вниз, в точности каким его и обнаружил.
— Отлично! — Коска указал на выгоревшую башю, опасно накренённую над сорваной крышей. — Может туда?
— Почему туда?
— Почему бы и не туда?
Дружелюбный не мог двигаться. Его колени дрожали. — Не хочу идти.
— Понимаю, но мы должны держаться вместе. — Старый наёмник повернулся и Дружелюбный вцепился ему в руку, из его рта начали выплёскиваться слова.
— Я теряю счёт! Я не могу… я не могу думать. Какое число у нас по плану? Какое… какое… я сошёл с ума?
— Ты? Отнюдь, мой друг. — Коска улыбаясь похлопал Дружелюбного по плечу. — Ты совершенно здоров. Вот это. Всё это! — Он смахнул свою шляпу и обвёл ею вокруг. — Вот оно — безумие!

Пощада и трусость

Трясучка стоял у окна, открыв одну створку — вторая осталась закрытой, оконная рама вокруг него была обрамлением картины, изображавшей горящий Виссерин. Была оранжевая кромка вокруг его чёрного силуэта, от пожаров, тянущихся до городских стен — вниз по его щетнистому лицу, массивному плечу, длинной руке, сплетенью мускулов на пояснице и ямочке на его голой заднице.
Если бы здесь оказался Бенна, то он предупредил бы её, что в последнее время она полагается на крайне неверное везение. Ну, сперва бы он спросил, что это тут за здоровый северянин, а затем уж предупредил бы её. Броситься в жерло осады, так близко к смерти, что та щекочет ей шею. Ослабить остатки бдительности ради мужчины, которому положено состоять у неё на жаловании. Прогнуться под тех крестьян внизу. Она рисковала и ощущала ту трепетную смесь восторга и страха, без которой не может жить игрок. Бенне бы это не понравилось. Однако она никогда не прислушивалась к его опасениям, когда он был жив. Если все шансы против тебя, тебе волей-неволей приходится действовать наудачу, а у Монзы всегда было чутьё делать правильный выбор.
По крайней мере до тех пор, пока не убили Бенну, а её саму не сбросили с горы.
Из темноты донёсся голос Трясучки. — Однако, как ты набрела на это местечко?
— Мой брат его купил. Давным-давно. — Ей вспомнилось, как тот стоял у окна, зажмурился на солнце, затем повернулся к ней и улыбнулся. Она ощутила налёт улыбки в уголке своих губ, всего лишь на мгновение.
Трясучка же не обернулся, равно как и не улыбался. — Вы были близки, да? Вы с братом.
— Неразлучны.
— И мы с моим. Каждый, кто его узнавал сближался с ним. Была в нём такая штука. Он погиб от рук человека по прозвищу Девять Смертей. Его убили, пообещав пощаду и насадили голову на штандарт.
Монзе было мало дела до его рассказа. С одной стороны он утомлял её, с другой — заставлял думать о неживом лице Бенны когда того опрокидывали через перила. — Кто бы мог подумать, сколько у нас общего! Ты отомстил?
— Я грезил местью. Годами мечтал о моём самом заветном желании. И мне выпадал случай, и не единожды. Покарать Девять Смертей. Шанс, за который куча народу убили бы не думая.
— И?
Она видела, как играют мускулы на скулах Трясучки. — В первый раз я спас ему жизнь. Во второй — отпустил его и решил начать жить заново.
— И с тех пор ты шатался повсюду как бродячий жестянщик с телегой, вразнос торгуя пощадой с любым, кто взял бы её? Спасибо за предложение, но я не покупатель.
— Не сказал бы, что я прежний продавец. Всё это время я строил из себя доброго и хорошего, превозносил праведный путь, надеясь убедить себя, что уйдя прочь совершил верный поступок. Сломал колесо. Но всё не так, и это правда. Пощада и трусоть — одно и тоже, так как ты и говорила мне, и колесо продолжает вращаться, как не старайся. Свершённое возмездие… может и не закроет все вопросы. Уж точно не сделает мир светлее и не прибавит солнцу тепла. Но полюбому лучше, чем несвершённое. Гораздо, нахрен, лучше.
— Я думала ты так устроен, и останешься последним хорошим человеком в Стирии.
— Я пытался поступать правильно, когда только мог, но на Севере не заработать имени без кой-каких тёмных делишек, и свою долю я внёс. Было дело, я дрался вместе с Чёрным Доу, и Круммох-и-Фейлом, и самим Девять Смертей. — Он сморкнулся. — Хочешь сказать, вы тут, внизу, такие хладнокровные? Тебе бы отведать зиму, там, откуда я родом. — В выражении его лица было нечто, чего она прежде не видела и чего не ожидала. — Мне нравилось быть добрым, это правда. Но раз тебе нужно по другому, что-ж, у меня получится и так.
На мгновение опустилось молчание, пока они глядели друг на друга. Он, облокотившись на подоконник, она, вытянувшись на кровати, с рукой просунутой под голову.
— Раз ты в самом деле такой отморозок с сердцем из снега, зачем ты вернулся за мной? У Кардотти?
— Ты всё ещё должна мне деньги.
Она не была убеждена, что он шутит. — Сплошное душевное тепло.
— Поэтому и ещё потому, что ты мой лучший друг во всей этой ебанутой шайке.
— Да ты мне вовсе не нравишься.
— До сих пор надеюсь, что ты ко мне потеплеешь.
— А не приходило в голову, что скорее всего у меня просто свербит?
В зареве с улицы она заметила его ухмылку. — Пускаешь меня в свою постель. Пускаешь Фёрли с толпой в свой дом. Если б я тебя не знал, я бы подумал, что в конце концов впарил тебе чутка сострадания.
Она потянулась. — Может под этой грубой, но прекрасной оболочкой я действительно осталась сердобольной дочерью землепашца, с мечтами о добре? Не думал об этом?
— Не скажу, что думал.
— В любом случае, что мне остаётся? Выкинь их на улицу, так они начнут трепаться. Безопасней когда они под боком, и вдобавок нам обязаны.
— Самое безопасное для них место — в грязи.
— Тогда что б тебе не спуститься и не избавить нас от всех хлопот, убивец? Делов-то — для героя, которому привычно таскать поклажу за Чёрным Ноу.
— Доу.
— Без разницы. Только штаны сперва надень, угу?
— Я не говорю, что мы должны их порешить и всё тут. Просто указываю на очевидное. Кто-то говорил, что пощада и трусость — одно и то же.
— Что нужно сделать, я сделаю. Не переживай. Всегда делала. Но я не Морвеер. Я не убью одиннадцать крестьян просто ради удобства.
— Что ж, коли так, приятно слышать. По моему когда помирали те мелкие людишки в банке, ты не долго-то горевала — ведь среди них оказался Мофис.
Она нахмурилась. — Такого я не хотела.
— Равно как и у Кардотти.
— У Кардотти всё пошло не совсем так, как я рассчитывала, на тот случай, если ты не заметил.
— Вполне себе заметил. Мясник Каприла, так тебя называют? Что произошло там?
— То, что должно было быть сделано. — Ей вспомнилась скачка на закате, укол тревоги при виде дымки над городом. — Делать и любить то, что делаешь — разные вещи.
— С одинаковым итогом?
— Какого чёрта ты бы знал об этом? Не припоминаю тебя там. — Она стряхнула воспоминания и соскочила с кровати. Беззаботное тепло последней затяжки подистрепалось и она чувствовала себя странно неловко в собственной покрытой шрамами шкуре, пересекая комнату под его взглядом, нагая как перст, но по прежнему с перчаткой на правой руке. Город, с его башнями, с его разгорающимся за окном пожаром, расплывался в закрытой половинке пузырчатого стекла. — Я тебя впустила сюда не для напоминаний о моих ошибках. Я этой херни натворила достаточно.
— А кто нет? Зачем ты впустила меня сюда?
— Затем, что я ужасно млею от больших мужчин с крохотными мозгами, а ты что подумал?
— О, я стараюсь думать поменьше, чтобы не заболели мои крохотные мозги. Но у меня начинает возникать ощущение, что ты, может быть вовсе и не такая суровая, как делаешь вид.
— А кто такой? — Она потянулась и дотронулась до шрама на его груди. Провела кончиками пальцев сквозь волосы по жёсткой, морщинистой коже.
— Что ж, полагаю, у нас у всех свои раны. — Его рука скользнула вдоль длинного шрама на её бедре, и её желудок туго сжало. Той азартной смесью восторга и страха, с добавкой щепотки раздражения.
— У некоторых хуже других. — Слова горчили у неё во рту.
— Просто отметины. — Его большой палец скользнул вдоль шрамов на её рёбрах, одного за другим. — Они меня не смущают.
Она стянула перчатку со скрюченной правой ладони и сунула ему в лицо. — Нет?
— Нет. — Его громадные лапы осторожно сомкнулись вокруг её изувеченной руки — тепло и крепко. Она сначала напряглась, чуть было не одёрнула ей обратно, от потрясения перехватило дыхание, будто бы она застукала его ласкающим труп. Затем его пальцы стали тереться о её искривлённую кисть, о саднящее основание большого пальца, об остальные, изогнутые — до самых кончиков. На удивление нежно. На удивление приятно. Она расслабленно закрыла глаза и раскрыла рот, растопыривая пальцы настолько широко, насколько они могли, и выдохнула.
Она ощутила его рядом, его тепло, его дыханье на её лице. Последнее время помыться выпадало нечасто и от него пахло — потом и кожей и слегка тухлым мясом. Резко, но не совсем уж неприятно. Понимала — от неё самой тоже идёт запах. Его лицо потёрлось об её — колючие щёки, твёрдая челюсть — ткнулось носом в её нос, зарылось в её шею. Она полуулыбалась, кожу холодило сквозняком от окна, знакомо щекочущим нос гарью горящих зданий.
В одной руке он всё ещё держал её ладонь, теперь отведя в сторону, другая зашла с фланга, скользнула вверх по бедру через поясницу, нырнула под груди, большой палец елозил туда-сюда на соске, несколько приятно и несколько неумело. Её свободная рука потёрлась об его член, уже затвердевший и готовый, вверх, вниз, влажной липкой кожей на ладони. Он подняла ногу, ободирая пяткой сыпучую штукатурку со стены, уперев её в подоконник широко раскинула бёдра. Его палец задвигался вперёд-назад между ними с мягким хлюп-хлюп.
Её правая рука уже прижималась к его подбородку, кривые пальцы тянули за ухо, поворачивая голову вбок, большой палец раздвигал рот, так чтобы она смогла протолкнуть туда свой язык. Его рот оказался с привкусом дешёвого вина, что они пили, но её очевидно, тоже и в конце-то концов — кому не похер?
Она притянула его ближе, прижалась к нему, кожа скользила о кожу. Не думая о погибшем брате, не думая об искалеченной руке, не думая ни о войне снаружи, ни о потребности затянуться, ни о людях, которых предстояло убить. Только его пальцы и её пальцы, его хуй и её пизда. Возможно, не так уж и много, но кое-что — ведь ей необходимо было хоть что-то.
— Еби, — прошептала она ему на ухо.
— Ладно, — прохрипел он, подцепил её под колено, поднял на кровать и опрокинул на спину, заскрипела рама. Она изогнулась, освобождая место и он опустился между её раздвинутых коленей, проталкиваясь вперёд, бросая вниз свирепую ухмылку. Такую же как у неё, страстно спешащую продолжить. Она почувстовала как его залупа проскользнула между её бёдер, с одной стороны, потом с другой. — Где же, блядь…
— Северяне хреновы, вы бы свою жопу на стуле не нашли.
— Моя жопа не та дырка, которую я ищу.
— Вот. — Она макнула пальцы в слюну на языке, приподнялась, подпираясь локтем, дотянулась до него и взяла дело в свои руки, направляя член, пока не обнаружилось искомое место.
— Ах.
— Ах, — проурчала она в ответ. — Вот так.
— Айе. — Он вращал бёдрами, протискиваясь глубже с каждым взмахом. — Вот… так… вот. — Руки перебрались выше по её ляжкам, касаясь коротких волос. Он начал теребить её большим пальцем.
— Тише! — Она шлепком убрала его руку и просунула на её место свою собственную, медленно обводя по кругу средним пальцем. — Ты же не орехи щёлкаешь, балда.
— Твой орех — тебе и решать, я считаю. — Его член выскочил, когда он продвинулся вперёд, падая на руки сверху, но она с лёгкостью засунула его обратно. Они вместе отыскивали нужный ритм, терпеливо, но раз за разом всё интенсивнее.
Она не закрывала глаза, глядя ему в лицо, и насколько она могла увидеть во тьме, он глядел в ответ. Оба тяжело дышали, оскалив зубы. Он открывал свой рот, приглашая её, затем резко убирал голову, когда она вытягивала шею, чтобы поцеловать его, всегда едва за пределы досягаемости, до тех пор пока она не откинулась плашмя со вздохом, от которого её охватила теплая дрожь.
Она положила правую руку на его зад, впиваясь в ягодицу, пока та сжималась и расслаблялась, сжималась и расслаблялась. Теперь уже быстрее, влажная кожа шлёп-шлёпала и она проталкивала перекрученную руку дальше, круговыми движениями подбираясь к щели его задницы. Она снова оторвала голову от кровати, кусая его губы, его зубы, а он вгрызался в неё с рычанием в глотке и она рычала в ответ.
Скрип-скрип-скрип — и её ноги были не на кровати а в воздухе, его рука запуталась в её волосах, пальцы тёрлись о монеты под кожей, отклоняя назад её голову. Её лицо было прямо напротив него, и она всасывала его язык из его рта в свой, кусая его, облизывая его. Сильные, слюнявые, голодные, рычащие поцелуи. Наврядли поцелуи вовсе. Она протокнула ему в очко палец по первую косточку.
— Чё за нахуй? — Он выскочил из неё, будто она влепила ему пощёчину, остановился и замер, напряжённо нависая сверху. Она одёрнула правую руку обратно, левой продолжая трудиться у себя между ног.
— Лады, — шепнула она. — Сам знаешь, от этого ты меньше мужиком не стал. Твоя жопа — тебе и решать. Буду держаться от неё в стороне при…
— Да я не про то. Ты чё-нибудь слышала?
Монза никак не смогла бы услышать что-то помимо собственного частого дыхания и неопределённого звука мокрых пальцев, продолжающих скользить вверх и вниз. Она приподняла бёдра, обратно прижимаясь к нему. — Давай. Нет там ни…
С грохотом вылетела дверь, взметнулись щепки выдранного с мясом замка. Трясучка на четвереньках слетел с кровати, путаясь в одеяле. Перед ослеплённой светом факелов Монзой промелькнули блеск яркого металла, чьи-то доспехи, окрик и взмах меча.
Был металлический стук, Трясучка издал короткий вопль и тяжело опустился на половицы. Монза почувствовала, как её щёку усеивают капельки крови. Рукоять Кальвеса оказалась в её руке. В правой руке — как глупо, в силу привычки. Пара дюймов клинка уже обнажена.
— Не смей. — Через ошмётки двери, ободрав волосы над круглым, с виду мягким, лицом, ворвалась женщина наводя заряженый арбалет. Мужчина перестал нависать над Трясучкой и повернулся к Монзе с мечом в руке. Она едва ли могла рассмотреть его — лишь очертания доспехов и шлема. Внутрь протопал ещё один солдат, в одной руке лампа, в другой — боевой топор, блеснуло загнутое лезвие. Монза разжала корявые пальцы и полувынутый из ножен Кальвес стукнулся об пол у кровати.
— Так-то лучше, — произнесла женщина.
Трясучка издал стон, пытаясь подтянуться, зрачки сузились против света, кровь просачивалась на лицо из пореза среди волос. Должно быть оглоушили ударом плашмя. Тот, с топором выступил вперёд и вмазал ему сапогом по рёбрам, бух, бух, от чего северянин захрипел, свернулся, голым вжимаясь в стену. Вошёл четвёртый солдат, с какой-то тёмной тканью, перекинутой через руку.
— Капитан Лангриер.
— Что вы нашли? — спросила женщина, передавая тому арбалет.
— Вот, и ещё кое-что.
— Похоже на талинский мундир. — Она подняла китель повыше, так что Монза смогла его разглядеть.
— Есть что сообщить по данному поводу?
Ледяное потрясение внезапности уходило, а за ним наваливался ещё более вымораживающий страх. Они — солдаты Сальера. Она так сконцентрировалась на убийстве Ганмарка, так сосредоточилась на армии Орсо, что не уделила и мысли другой стороне. Ну что-ж, теперь они завладели её вниманием. Она почувствовала неожиданный приступ тяги покурить, такой сильный, что ей подурнело. — Это не то, что вы думаете, — смогла выдавить она, отчётливо осознавая, что совершенно голая и от неё несёт запахом ебли.
— Откуда ты знаешь, что я думаю?
Ещё один солдат с большими вислыми усами показался в дверях. — В одной из комнат гора пробирок и тому подобного. Не шибко радует их трогать. По мне, так похоже на яд.
— Вы сказали, яд, сержант Пелло? — Лангриер вытянула голову вбок и потёрла шею. — Ну, это дьявольски подозрительно.
— Я могу объяснить. — У Монзы пересохло во рту. Она осознавала, что не сможет. Уж всяко никак, чтобы это мудачьё ей поверило.
— Тебе выпадет случай. А теперь назад, во дворец. Заковать их.
Трясучка скорчил гримасу когда воин с топором заломил его запястья за спину и защёлкнул на них кандалы, затем подтянул его на ноги. Один из остальных сграбастал руку Монзы, грубо закрутил её назад, цепляя наручники.
— А! Осторожней, моя рука! — Один из них выволок её с кровати, толкнул, спотыкающуюся к двери и она едва не поскользнулась, откидываясь для сохранения равновесия без малейшего достоинства. Во всём этом содержалось мало достойного. Стеклянная статуэтка Бенны смотрела из своей ниши. Для домашнего духа-хранителя такое не по силам. — Можно нам хотя бы что-нибудь надеть?
— Не вижу смысла. — Они выволокли её на площадку в свет другой лампы. — Стой здесь. — Лангриер присела, мрачно рассматривая зигзаги шрамов на внешней сторони бедра Монзы и вдоль всей её ноги, аккуратные розовые точечки снятых швов почти поблекли. Она проскребла по ним большим пальцем, как если бы проверяла на гниль кусок окорока в мясной лавке. — Вам раньше встречались такие отметины, Пелло?
— Нет.
Она подняла взгляд на Монзу. — Откуда они у тебя?
— Подбривала пизду, а лезвие съехало.
Женщина разразилась хохотом. — Мне нравится. Забавно.
Пелло тоже захохотал. — Забавно.
— Здорово, что у тебя есть чувство юмора. — Лангриер встала, отряхнула пыль с коленей. — Оно тебе понадобится. Позже. — И отвесила Монзе подзатыльник открытой ладонью, отправив её вниз по лестнице. Она впечаталась плечом, сотрясаясь от удара, ступеньки врезались в спину, ободрали колени. Ноги подлетели вверх. Она взвизгнула и зарычала, когда твёрдое дерево вышибло из неё дыхание, а затем стена расквасила ей нос и крепко врезав, распластала. Одна нога выгнулась, теранув штукатурку. В тумане, как пьяная, она приподняла голову. Лестница кружилась. Во рту вкус крови. Она выплюнула её. Кровь появилась снова.
— Фех, — прохрипела она.
— Больше не шутим? У нас осталась пара пролётов, если из тебя по прежнему прёт остроумие.
Из неё не пёрло. Она позволила, чтобы её вздёрнули на ноги, хрюкнув когда боль вбила сваи в её измочаленный плечевой сустав.
— Что это? — Она почувствовала, как со среднего пальца грубо стаскивают кольцо, увидела как улыбается Лангриер, поднимая руку повыше к свету. Рубин искрился.
— Вам идёт, — сказал Пелло. Монза сохраняла молчание. Если её самой худшей потерей после всего этого будет кольцо Бенны, она естественно сочтёт, что счастливо отделалась.
На нижних ярусах солдат было больше — обшаривающих башню, выдирающих шмотки из сундуков и коробов. Звякало и хрустело стекло — они вытряхнули на пол один из чемоданов Морвеера. Тут же на кровати сидела Дэй, на лицо спадали жёлтые волосы, руки связаны за спиной. Монза на мгновение встретила её взгляд и они уставились друг на друга, но её запас жалости почти-что истощился. По крайней мере ей повезло, что на ней была сорочка, когда они пришли.
Монзу втолкнули в кухню и она смогла опереться на стену, часто дыша. Напрочь голая, но далека от переживаний по подобным поводам. Здесь внизу был Фёрли, а также его брат. Лангриер прошагала к ним и выудила из заднего кармана кошелёк.
— Похоже вы были правы. Шпионы. — Она считала монеты, выкладывая их на протянутую ладонь хуторянина. — Пять серебренников за каждого из них. Герцог Сальер благодарит вас за бдительность, граждане. Ты сказал, их было больше?
— Ещё четверо.
— Мы установим наблюдение за башней и возьмём их позже. Ты бы лучше подыскал что-нибудь другое для своей семьи.
Монза, слизывая бегущую из носа кровь, смотрела, как Фёрли берёт деньги, и размышляла, до чего может довести милосердие. Продана за пять серебренников. Бенна наверняка бы расстроился от размера награды, но у неё заботы гораздо серьёзней. Крестьянин подарил последний взгляд, когда её, спотыкающуюся, волокли за дверь. В его глазах не было вины. Может он считал, что поступил наилучшим образом для семьи, здесь в жерле войны. Может он гордился, что набрался храбрости так поступить. Может он и был прав.
Значит оказалось верным, сейчас как и тогда, когда Вертурио записал эту фразу. Пощада и трусость — одно и тоже.

Странная парочка

В последний период убеждением Морвеера было то, что он черсчур много времени проводит на чердаках. Ни капельки не помогало, что данный открыт всем ветрам вплоть до последнего кирпичика. Большие перекрытия крыши обвалившегося дома пропали, ветер задувал холодом прямо в лицо. Это пренеприятнейше напомнило ему о той морозной весенней ночи, давным давно, когда двое самых сипатичных и самых популярных девчонок заманили его на крышу сиротского приюта, а потом заперли там в одной ночной рубашке. Утром его нашли, серогубого и дрожащего, чуть было не замёрзшего насмерть. Как же они все смеялись.
Компания далеко не согревала. Во тьме сжалась Шайло Витари, её голова шипастой линией выделялась на ночом небе, один глаз прикрыт, ко второму она поднесла подзорную трубу. Позади в городе полыхают пожары. Война может и благоприятное время для отравительского ремесла, но Морвеер обычно предпочитал держаться от неё на расстоянии хотя бы вытянутой руки. На самом деле значительно дальше. Осаждённый город не место для цивилизованного человека. Он скучал по своей оранжерее. Скучал по добротному, набитому гусиным пером матрасу. Он попробовал натянуть воротник пальто ещё выше, до самых ушей, и в очередной раз перевёл внимание на дворец великого герцога Сальера, нависший над вытянутым островом посередине быстротечного Виссера.
— То, зачем вообще для обозрения пейзажа и обследования местности понадобилось привлекать человека с моими способностями, лежит целиком за пределами моего понимания. Я не генерал!
— О, нет. Ты убийца гораздо меньшего масштаба.
Морвеер повернувшись нахмурился. — Также как и ты.
— Естественно, только не я вообще-то жалуюсь.
— Я возмущён заброской в самый центр боевых действий.
— Это Стирия. Сейчас весна. Ну конечно же здесь воюют. Давай-ка просто определимся с планом и свалим ночевать обратно.
— Хех. Назад в благотворительное учреждение для обездоленных работников сельского хозяйства, имени Муркатто, ты про это? В том доме вонь лицемерного самодовольного благочестия повышает уровень моей желчи.
Витари дышала в сложенные чашечкой ладони. — Лучше чем здесь, снаружи.
— Да? Снизу в ночи вопят крестьянские спиногрызы. Наверху от крайне изысканных эротических приключений нашего работодателя с нашим диким спутником всю ночь стонут половицы. Ответь мне, бывает ли что-то более раздражающее звуков… трахания… других… людей?
Витари ухмыльнулась. — Это ты верно подметил. Они, прежде чем кончат, как следует поимеют этот пол.
— Перед этим они как следует поимеют мой череп. Ответь мне, неужели крупица профессионализма — слишком большое требование?
— А тебя заботит, пока она платит?
— Меня заботит, если её беззаботность приведёт меня к безвременной кончине, тем не менее, полагаю, мы обязаны выполнить поручение.
— Тогда, может быть, стоит меньше ныть и больше трудиться? Путь внутрь.
— Путь внутрь, ввиду того, что благородные правители Стирийских городов — народ доверчивый и всегда изволят пригласить незваного гостя в своё место проживания… — Морвеер аккуратно навёл подзорную трубу прямо на фасад раскинувшегося сооружения, отвесно вздымавшегося из бурлящих речных вод. Для жилища известного эстета, оно являло собой минимум архитектурных достоинств. Сумятица вразнобой подобранных стилей, нескладно слепленных вместе в чехарду крыш, башенок, куполов, сводов и мансард. В небеса вонзалась единственная башня-донжон. Всесторонне укреплена привратная постройка, усиленная стрельницами, сторожевыми гнёздами, навесными бойницами, и позолоченной подъёмной решёткой в торце ведущего в город моста. Там разместилось отделение из пятнадцати солдат в полных латных доспехах.
— Ворота более чем хорошо охраняются, передние возвышения более чем хорошо просматривается, чтобы по ним забраться в окно или на крышу.
— Согласна. Лишь один участок, где у нас был бы шанс проникнуть внутрь не обнаруженными — северная стена.
Морвеер навёл подзорную трубу на северный фас сооружения — отвесное нагромождение замшелого серого камня, пронзаемого темнеющими витражными окнами, а сверху — парапет с горгульями. Был бы дворец кораблём, идущим вверх по течению — здесь был бы его нос. Быстротечные воды с особенной силой пенились у его скошенного основания. — Возможно и не просматривается, но попробуй же туда доберись.
— Испугался? — Морвеер опустил подзорную трубу и с каким-то болезненным раздражением увидел, как над ним скалит зубы Витари.
— Лучше скажем — существует неоднозначность в отношении наших шансов на успех. Хотя, признаться, я и чувствую душевное тепло, представляя картину, как ты валишься с верёвки в бурлящую реку — перспектива последовать за тобой для меня далека от притягательности.
— Почему не сказать просто, что ты испугался?
Морвеер отказался отвечать на столь неуклюжую подколку. Такое не срабатывало в приюте, несомненно оно не сработало бы и сейчас. — Конечно, нам понадобится лодка.
— Выше по реке наверно не проблема что-нибудь найти.
Он поджал губы, взвешивая преимущества. — У данного плана был бы дополнительный выигрыш в обеспечении средством эвакуации — ведь по-видимому эта сторона нашего предприятия решительно не заботит Муркатто. Когда Ганмарку придёт конец, мы, всё ещё переодетые, сможем залезть на крышу и спуститься обратно в лодку по верёвке. Затем мы просто-напросто отчалим к морю и…
— Посмотри. — Витари указала на оживлённо движущуюся по улице внизу группу и Морвеер направил на них подзорную трубу. Примерно дюжина латников маршировала по бокам двух спотыкающихся фигур, целиком обнажённых, у обоих руки скованы сзади. Женщина и крупный мужчина.
— Кажись каких-то шпионов поймали, — отметила Витари. — Неповезло им.
Один солдат пырнул мужчину тупым концом своего копья, тот опрокинулся на дорогу, выставляя всем голый зад. Морвеер хихикнул. — О да, в самом деле, темницы под дворцом Сальера имеют чёрную славу даже среди стирийских тюрем. — Он нахмурился сквозь окуляр. — Хотя постой-ка. Эта женщина похожа на…
— Муркатто. Блядь, это они!
— Неужто ничто не может идти гладко? — Морвеер ощутил нарастающий наплыв ужаса, который едва ли ожидал. Позади них, заплетавшуюся в ночной рубашке со связанными за спиной руками, вели Дэй. — Будь оно всё проклято! Они взяли мою ассистентку!
— Насрать на твою ассистентку. Они взяли нашего нанимателя! Это значит, что они взяли мою оплату!
Морвеер не смог ничего, кроме как скрежетнуть зубами, когда арестованных погнали через мост во дворец, массивные ворота плотно захлопнулись за ними.
— Вот падла! — Теперь наше жилище в башне не безопасно! Нельзя туда возвращаться!
— Час назад ты не мог вынести саму мысль о возвращении назад в логово лицемерия и эротических похождений.
— Но там моё снаряжение!
— Сомневаюсь. — Витари кивнула шипастой головой на дворец. — Должно быть оно в тех ящиках — туда занесли.
Морвеер в раздражении стукнул балку, торчащую возле его головы. Сморщился, загнав занозу в средний палец. И был теперь вынужден высасывать её.
— Спокойно, Морвеер, спокойно.
— Я спокоен! — Бесспорно разумным поступком было бы раздобыть лодку, тихонько доплыть до дворца герцога Сальера, а затем миновать его и выйти в море. Списать потери, вернуться в оранжерею и обучить нового ассистента, оставив Муркатто и её умственно отсталого северянина расхлёбывать последствия собственной глупости. Всегда первым делом убедись, но…
— Я не могу бросить там свою помощницу, — каркнул он. — Просто не могу!
— Почему?
— Ну, потому… — Он сам точно не знал. — Я наотрез отказываюсь выносить холопоты, натаскивая новую!
Бесящая усмешка Витари расширилась. — Чудесно. Тебе нужна твоя девушка, а мне нужны мои деньги. Будем их оплакивать или поработаем над способом проникнуть внутрь? По прежнему предлагаю лодку и спуск по течению к северной стене, а затем верёвку и захват, чтобы залезть на крышу.
Морвеер безнадёжно покосился на отвесную каменную кручу. — Ты сможешь правильно закрепить захват там, наверху?
— Я могу пробросить захват сквозь мушиную задницу. Наоборот, меня беспокоит, сможешь ли ты подвести лодку в нужное место.
Он не собирался уступать. — Да тебе не отыскать более совершенного гребца! Я могу держать лодку как вкопанную, если даже поток будет вдвое более свирепым, но оно нам не понадобится. Я вгоню крюк в каменную кладку и заякорю лодку за теми валунами на всю ночь.
— Да ты крут.
— Крут. Великолепен. — Его сердце стучало с изрядной назойливостью во время спора. Пусть ему не нравится эта женщина, но её способности вне всяких сомнений. Учитывая обстоятельства, более подходящего напарника ему не сыскать. Более сипатичного тоже, на её лад, и, разумеется, решительного поборника строгой дисциплины, совсем как в приюте самая суровая из сестёр…
Она сузила глаза. — Надеюсь, ты не собираешься сделать то предложение, как в прошлый раз, когда мы работали вместе?
Морвеер ощетинился. — Повторения чего-бы там ни было не будет. Могу тебя уверить!
— Ладно. Потому как я по прежнему скорее ежа трахну.
— Ты свои предпочтения на этот счёт уже разъяснила! — резко отозвался он, затем как можно скорее поспешил сменить тему. — Медлить смысла нет. Давай отыщем судно, подходящее нашим нуждам. — Уже спрыгивая обратно на чердак он бросил ещё один, последний взгляд вниз и замер. — А это ещё кто? — Одинокая фигурка смело шагала навстречу дворцовым вратам. Сердце Морвеера ухнуло куда ниже, чем раньше. Эту напыщенную поступь нельзя перепутать. — Коска. Чего затеяла эта старая страхолюдная пьянь?
— Кто знает что витает в его шелудивой башке?
Наёмник с отмашкой шествовал настречу страже, всем видом показывая, что это его дворец, а вовсе не герцога Сальера. Морвеер даже смог услышать его голос в промежутке между порывами ветра. Но не малейшей зацепки касаемо произнесённых слов. — Что они говорят?
— Ты не умеешь читать по губам? — буркнула Витари.
— Нет.
— Как здорово обнаружить хоть один предмет, по которому ты не являешься величайшим мировым специалистом. Его окликнули стражники.
— Конечно! — Уж это-то ясно из наставленных в грудь Коске алебард. Старый наёмник смахнул с головы шляпу и низко поклонился.
— Он отвечает… моё имя — Никомо Коска… прославленный солдат удачи… и я пришёл… — Она, побледнев, опустила трубу.
— Да-да?
Глаза Витари чуть не вывалились на него. — И я пришёл к вам на ужин.

Тьма

Кромешная тьма. Монза во всю ширь раздвигала веки, таращась и вращая зрачками, и не видела ничего, кроме гулкой звенящей черноты. Она не разглядела бы свою руку даже у самого носа. И всяко бы не смогла поднести руку ни туда, ни куда-нибудь ещё.
Её приковали цепями — к потолку за запястья и к полу за щиколотки. Если она висела мешком, её ступни едва задевали шероховатые камни. Если она вытягивалась на цыпочках, можно было на милосердный шажочек ослабить пульсацию боли в предплечьях, рёбрах и боках. В этом случае вскоре начинало жечь её икры, сильней и сильней до тех пор, пока ей не приходилось стиснув зубы откинуться обратно, и закачаться на ободранных запястьях. Страшно, мучительно, унизительно, и всё же она понимала — хуже всего то, что всё это в сущности неплохо, по сравнению с тем, что влекут события.
Она не знала, что же случилось с Дэй. Вполне возможно что та похлопала своими большими глазами, пустила густую слезу, заявила о том, что ничего не знает и ей поверили. У неё лицо такое — располагает людей верить. Лицо Монзы никогда таким не было. С другой стороны она наверное иного и не заслуживала. Где-то в чернильной черноте бился Трясучка, звенел металл когда он изворачивался в цепях, ругаясь на северном наречии, а потом и по-стирийски. — Ёбаная ты Стирия. Ёбаный ты Воссула. Блядь. Блядь.
— Кончай! — зашипела она ему. — Может лучше… не знаю… побережёшь силы.
— Ты считаешь, наши силы нам помогут?
Она сглотнула. — Не повредят. — Не помогут. Ничто не поможет.
— Клянусь мёртвыми, я ссать хочу.
— Ссы, — огрызнулась она во тьму. — Какая разница?
Хриплое рычание. Звук брызщужей на камень жидкости. Она могла бы присоединиться к нему, если б её мочевой пузырь не скрутило узлом от страха. Она снова приподнялась на пальцах — ломило ноги, плечи, запястья, бока жгло с каждым вдохом.
— У тебя есть план? — Слова Трясучки утонули и сгинули в затхлом воздухе.
— По твоему у меня дохуя разных планов? Они считают, что мы шпионили в их городе, работали на врага. Уверены в этом! Нас собираются допрашивать, а когда нам нечего будет сказать из того, что они хотят услышать, нас, блядь, прикончат! — Животный рёв, грохот усилился. — Думаешь они не предусмотрели, что ты будешь корячиться?
— Чё мне по твоему надо делать? — Его голос был придушенно надрывным, словно он еле сдерживал рыдания. — Висеть и ждать пока нас начнут резать?
— Я… — Она почувствовала как к её собственному горлу непривычно подкатывает комок слёз. Она не могла придумать и намёка на способ освободиться. Беспомощная. Можно ли быть более беспомощной, чем прикованной обнажённой глубоко в подземелье, в кромешной тьме? — Я не знаю, — прошептала она. — Не знаю.
Был лязг отмыкаемого замка и Монза вскинула голову, внезапно ощутив мурашки по коже. Со скрипом отворилась дверь и в глаза полез режущий свет. Шаркая башмаками по каменным ступеням, вниз спускалась некая фигура, в её руке мигал факел. Позади неё шла другая.
— Ну-ка посмотрим, что тут у нас за дела? — Женский голос. Лангриер шла первой, та, что схватила их. Та, что спустила Монзу с лестницы и отобрала кольцо. Другим был усатый Пелло. Оба оделись как мясники, в фартуки дублёной кожи и тяжёлые перчатки. Пелло обошёл помещение, зажигая факелы. Факелы им не требовались — у них были лампы. Но с факелами выходило более зловеще. Как будто к этому моменту Монза была недостаточно напугана. Свет пополз по грубым каменным стенам, лоснящимся моросью, обросшим зелёным лишайником. Рядом стояла пара столов, на них лежали чугунные инструменты. Инструменты, отнюдь не изысканные на вид.
В темноте она себя чувствовала лучше.
Лангриер наклонилась над жаровней и стала разжигать её, терпеливо раздувая угли, оранжевые отблески с каждым выдохом подсвечивали её одутловатое лицо.
Пелло наморщил нос. — Кто из вас обоссался?
— Он, — сказала Лангриер. — Да какая разница? — Монза увидела как она просовывает несколько железных прутьев в горн и почувствовала, как её горло туго сжалось. Она бросила взгляд вбок на Трясучку, и он посмотрел на неё в ответ и ничего не сказал. Сказать было нечего. — Бьюсь об заклад они оба вскоре описаются.
— Вам то что, не вам придётся подтирать за ними.
— Я подтирала и похуже. — Она оглядела Монзу и в её глазах читались усталость и скука. Ненависти не было. Как и чего-либо иного. — Дай им чуть-чуть попить, Пелло.
Мужчина протянул кувшин. Её бы хотелось плюнуть ему в лицо, выкрикивая ругательства, но ёе мучила жажда и сейчас не то время, чтобы проявлять гордость. Поэтому она открыла рот и он воткнул туда носик, и она пила, и кашляла, и снова пила, и вода струилась вдоль шеи и падала между её босых ног на холодные плиты.
Лангриер наблюдала, как к ней возвращается дыхание. — Видишь, мы тоже люди, но должна быть честной — это последняя любезность, которую ты получишь от нас, если от тебя не будет пользы.
— Это война, парень. — Пелло поднёс кувшин Трясучке. — Война — а ты на другой стороне. У нас нет времени нежничать.
— Просто поделитесь кое-чем, — сказала Лангриер. — Самую малость, чтобы я могла поделиться с моим полковником, а потом мы на время оставим вас в покое, и всем нам будет капельку радостней.
Монза посмотрела ей прямо в глаза, не дрогнув, и постаралась вложить в слова всё, чтобы ей поверили. — Мы не заодно с Орсо. Наоборот. Мы здесь…
— При вас его форма, не так ли?
— Только так мы могли бы смешаться с ними, если они ворвутся в город. Мы здесь, чтобы убить Ганмарка.
— Генерала Орсо, который родом из Союза? — Пелло вопросительно поднял брови и Лангриер в ответ пожала плечами. — Одно из двух — или всё так, как она говорит, или они шпионили в пользу талинцев. Может даже их забросили сюда убить герцога. А теперь сравни — что из этого кажется более правдоподобным?
Пелло вздохнул. — Мы в эти игры играем уже да-а-авно, и очевидный ответ девять раз из десяти и есть правильный.
— Девять раз из десяти. — Лангриер развела руками в извинениях. — Наверное, тебе стоит сочинить что-нибудь получше.
— Не могу сочинить ничего лучшего, — прошипела Монза сквозь сжатые зубы, — это всё, что я…
Кулак Лангриер в перчатке неожиданно двинул её по рёбрам. — Правду! — Другой кулак вошёл в другой монзин бок. — Правду! — Удар поддых. — Правду! Правду! Правду! — Она брызгала слюной Монзе в лицо, пока выкрикивала это, швыряя её вперёд и назад, стук резких ударов и одышливый хрип Монзы глухо отражались от сырых стен подземелья.
Не было никакой возможности сделать хоть одну из тех вещей, которые отчаянно требовались её телу — ни опустить руки, ни свернуться, ни упасть на живот, ни даже вдохнуть. Беззащитна, как туша на крюку. Когда Лангриер подустала выбивать из неё кишки, она на миг беззвучно дёрнулась — вспышками спазмов свело каждую мышцу, закатила глаза, поскрипывая назад-вперёд на запястьях. Затем она выхаркнула водянистую блевотину себе на подмышку, выдавила безнадёжный, жалобный вздох и изо рта снова потекло. Она безвольно поникла, мокрой простынёй на бельевой верёвке, волосы свалялись на лице. С каждым вдохом слыша, как скулит побитой псиной, но остановиться не могла — ей было уже всё равно.
Она услышала, как башмаки Лангриер прошаркали к Трясучке. — Что она ебанутая дура, мы уже выяснили. Дадим шанс тебе, верзила. Начну с простого. Твоё имя?
— Коль Трясучка, — высокий и объятый ужасом голос.
— Трясучка. — Пелло усмехнулся.
— Северяне. Кто только выдумывает эти их забавные имена? А она?
— Она зовётся Муркатто. Монцкарро Муркатто. — Монза медленно покачала головой. Не потому, что винила его за разглашение её имени. А просто потому что знала — правда им не поможет.
— Да что ты говоришь? Сама Мясник Каприла в моей уютной камере! Муркатто погибла, идиот. С тех пор прошёл не один месяц, и мне становится скучновато. Можно подумать у нас впереди вечная жизнь, раз вы так не бережёте наше время.
— Вы думаете они такие тупые, — спросил Пелло, — или такие храбрые?
— А какая разница?
— Хотите, подержу его?
— Ты всё о том же? — Лангриер передёрнулась, вращательным движением разрабатывая локоть. — Проклятое плечо сегодня ноет. При сырой погоде с ним такое постоянно.
— …тебя с твоим хреновым плечом. — Загремел металл, когда Пелло ослабил цепь на подвесном вороте и руки Трясучки упали до уровня его головы. Однако облегчение, которое он ощутил, жило недолго. Пелло зашёл за спину и пинком подсёк ему ноги, от чего северянин шатаясь упал на колени, снова с растянутыми руками. Сапог стражника на икрах не давал ему подняться.
— Послушайте! — Несмотря на холод всё лицо Трясучки покрылось бусинками пота. — Мы не с Орсо! Я ничего не знаю о его армии. Я просто… просто не знаю!
— Это правда, — прохрипела Монза, но так тихо, что никто не смог услышать. Но даже от этого она начала дохать, каждый толчок кашля прокалывал болью разбитые рёбра.
Пелло обвил рукой голову Трясучки — локоть изогнулся под подбородком, затем крепко подперев другой рукой затылок наклонил того лицом кверху.
— Нет! — пронзительно завопил Трясучка, выкатывая на Монзу тот опухший глаз, который было ей видно. — Это сделала она! Муркатто! Она наняла меня! Убить семь человек! Месть за брата! И… и…
— Ты его держишь? — поинтересовалась Лангриер.
— Держу.
Трясучкин голос поднялся до визга. — Это она! Она хочет убить герцога Орсо! — Он уже дрожал, клацал зубами. — Мы порешили Гоббу и банкира! Банкира… звали Мофис! Отравили его, а потом… потом… Принца Арио, в Сипани! У Кардотти! А теперь…
Лагнриер впихнула ему между зубов потрёпанную деревянную шпонку, положив скорый конец его бесплодным признаниям. — Не хочу чтобы ты язык себе отгрыз. Необходимость рассказать мне что-нибудь стоящее всё ещё в силе.
— У меня есть деньги! — каркнула Монза, постепенно возвращающимся голосом.
— Чего?
— У меня есть деньги! Золото! Полные ящики! Не при себе, но… золото Хермона! Всего лишь…
Лангриер захихикала. — Ты изумишься — почти каждый в такое время вспоминает о зарытых сокровищах. Срабатывает не часто.
Пелло осклабился. — Если б у меня оказалась хотя бы десятая часть того, что мне наобещали в этом подземелье, я был бы богачём. А я, если тебе трудно догадаться, нет.
— К тому же если у тебя и есть все эти полные золота ящики, где я его нахер буду тратить? Ты опоздала со взяткой всего на какую-то пару недель. Талинцы полностью блокировали город. От денег здесь толку нет. — Лангриер помассировала плечо, поморщилась, прокрутила руку, затем потянула из жаровни железо. Оно визгливо скрипнуло звуком металла по металлу, взметая буранчик оседающих искр и тошнотную судорогу страха в трепыхающихся внутренностях Монзы.
— Это правда, — прошептала она. — Правда. — Но вся сила из неё вышла.
— Конечно же. — И Лангриер шагнула вперёд и прижала раскалённый до желтизны металл к лицу Трясучки. Раздался звук, подобный тому, который издаёт ломтик сала, когда его бросают на сковородку, только громче и, само собой, его венчал безумный, клокочущий, невыносимый визг. Спина северянина выгнулась, тело дёрнулось и забилось как рыба в сети, но мрачнолицый Пелло не ослаблял хватки.
Взметнулся жирный пар, Лангриер привычным выдохом скривившихся губ задула маленький сгусток пламени, толча железом туда-сюда в его глазу. При этом у неё был вид, какой мог бы быть протирай она стол. Неприятная, нудная рутина что свалилась на неё и к несчастью, должна быть выполнена.
Шкворчанье сделалось тише. Крик Трясучки обернулся сиплым стоном, последний воздух выходил из лёгких, с натянутых губ слетали брызги слюны, пенящейся под деревяшкой между оскаленных зубов. Лангриер отступила. Железный прут остыл до тёмно-оранжевого, с боку к нему налипли пятна курящегося пепла. С долей отвращения, она бросила его обратно на уголья.
Пелло разжал руки и голова Трясучки обвисла, дыханье перхало в глотке. Монза не знала в сознании тот или нет, чувствует что-нибудь или нет. Она молила, чтобы нет. В камере смердело обугленным мясом. Ей нельзя глядеть на его лицо. Нельзя смотреть. Должна посмотреть. Мельком взглянуть на громадную черную полосу, идущую по щеке через глаз, с краснотой сырого мяса вокруг, раздувающуюся пузырями, масляно блестевшую вытопленным с его лица жиром. Она сразу же одёрнулся взгляд, уткнулась вытаращенными глазами в пол, воздух с трудом попадал в горло, а кожа сделалась мокрой, холодной и вялой, как у выловленного из реки трупа.
— Вот, пожалуйста. Ну разве ж не лучше было б нам обойтись без этого? И всё ради того, чтобы сохранить военную тайну ещё несколько минут? Всё что вы от нас утаите, мы позже вытянем из той желтоволосой сучки. — Она ладонью поразгоняла воздух перед лицом. — Блин, воняет. Сбрось её, Пелло.
Загремели цепи и она съехала вниз. Она даже не могла стоять. Слишком напугана, слишком избита. Колени оцарапались о камень. Хрустело дыхание Трясчки. Лангриер тёрла плечо. Пелло тихонько щёлкал языком, пока закреплял цепи. Монза ощутила, как подошва его сапога вдавливается в её икры.
— Пожалуйста, — прошептала она, трясясь всем телом, стуча зубами. Монцкарро Муркатто, повергающий в ужас Мясник Каприла, грозная Талинская Змея, чудовище, что купалось в Кровавых Годах — всё это стало далёким прошлым. — Пожалуйста-а!
— По твоему, нам в удовольствие творить такое? По твоему, мы бы не хотели разговаривать с людьми по хорошему? Например, меня, люди, в основном, любят, не так ли, Пелло?
— В основном.
— Умоляю, выдай мне что-нибудь полезное. Просто скажи… — Лангриер закрыла глаза и потёрла их тыльной стороной ладони. — Просто скажи мне, хотя бы, кто отдаёт вам приказы. Давай начнём с этого.
— Хорошо, хорошо! — Монзе жалило глаза. — Буду говорить! — Она чувствовала, как по лицу бегут слёзы. — Говорю! — Она не отдавала себе отчёт, что произносит. — Ганмарк! Орсо! Талинс! — Ахинея. Ни о чём. Всё, что угодно. — Я… я работаю на Ганмарка! — Всё что угодно, только пусть железные прутья останутся в жаровне ещё пару секунд. — Я от него получаю приказы.
— Напрямую от него? — Лангриер угрюмо взглянула на Пелло и тот прервался ковырять мозоли на ладони, для того, чтобы угрюмо посмотреть в ответ.
Монза попыталась вытрясти из головы всю муть. — Чё т хошь шоб я тьбе сказала? — Слова заплетались в её распухшем рту.
— Что-нибудь, что мне невъебенно пригодится!
Окровавленные монзины уста задвигались вверх и вниз, но из них не изошло ничего, за исключением струйки красных слюней. Ложь бесполезна. Правда бесполезна. Рука Пелло встряхнула её голову назад, тугая как петля, вытянула её лицо навстречу потолку.
— Нет! — тявкнула она. — Нет! Н… — Деревяшку, мокрую от слюны Трясучки вставили ей в рот.
Лангриер показалась перед расплывающимся взором Монзы, тряся вытянутой рукой. — Гадское плечо! Клянусь, мне больнее чем всем остальным, но никто ни разу надо мной не сжалился, а? — Она повозила новым железным прутом, очищая от углей, подняла его. Бледно-жёлтый, он озарил её лицо тусклым светом, заискрились бусинки пота на лбу. — Есть ли что-нибудь скучней, чем боль других людей?
Она поднесла железо. Слезящийся глаз Монзы вдавленно распахнулся и уставился на его белый кончик, смотрящий на неё сверху и столь мягко потрескивающий. Грудь содрогалась и хрипела. Она почти чувствовала щекой исходящий от него жар, уже почти чувствовала боль. Лангриер наклонилась вперёд.
— Стоять. — Самым краешком глаза она заметила смутные очертания в дверном проёме. Она моргнула, затрепетала веками. Огромный толстый мужчина, стоял на верхней ступеньке в накинутом белом халате.
— Ваша светлость! — Лангриер моментально задвинула железо обратно в жаровню, как будто это её оно жгло. Объятья вокруг головы Монзы внезапно разжались, сапог Пелло слез с её икр.
Глаза великого герцога Сальера медленно шевелились на бескрайней шири его бледного лица, с Монзы на Трясучку, и снова на Монзу. — Это они?
— Несомненно, они. — Никомо Коска окинул взглядом из-за плеча герцога всё помещение. Монза не могла вспомнить, чтобы хоть раз за свою жизнь была так рада кого-то видеть. Старый наёмник поджал губы. — Для глаза северянина — слишком поздно.
— Ну зато для его жизни — как раз вовремя. Но что ты сотворила с её кожей, капитан Лангриер?
— Шрамы у неё уже были, ваша светлость.
— В самом деле? Настоящая коллекция. — Сальер медленно покачал головой. — Прискорбнейший случай ошибки установления личности. С сего времени эти двое людей — мои почётные гости. Одежду для них, и как следует займитесь его раной.
— Конечно. — Она выдернула шпонку из монзиного рта и склонила голову. — Глубоко сожалею о моей ошибке, ваша светлость.
— Вполне понятной. Это война. На войне легко обжечься. — Герцог тяжело вздохнул. — Генерал Муркатто, выражаю надежду, что вы согласитесь на постель в моём дворце и утром присоединитесь к нам за завтраком?
Загремели спущенные цепи и её руки безвольно упали на бёдра. Ей показалось, что она сумела выдохнуть "да" прежде чем начала рыдать и от рыданий потеряла речь. Ничем не сдерживаемые слёзы бежали вниз по лицу.
Ужас, боль и безмерное облегчение.

Ценитель

Кто-нибудь мог бы сказать, что это обычное утро мира и достатка в обширном обеденном чертоге герцога Сальера, помещении, где его светлость несомненно проводил много времени. Квартет музыкантов наяривал в дальнем углу прелестную мелодию и каждый лучился улыбкой, словно исполнение серенад для обречённых в окружённом врагами дворце — предел их желаний. Длинный стол ломился от изысканных яств: рыба и раки, слойки и сдоба, мясо и сыр, леденцы, фрукты и фруктовые леденцы, уложенные на золотых блюдах аккуратно, как медали на генеральской груди. Всю еду не съели бы и двадцать, а их обедало лишь трое и двоим из них не хотелось есть.
Монза хорошо не выглядела. Обе губы рассечены, лицо, в центре мертвенно-бледное, раздулось с боков, сверкали розовые кровоподтёки, белки глаз покраснели от кровавых прожилок, пальцы тряслись. Коску нервировало смотреть на неё, но, полагал он, могло быть намного хуже. Впрочем для их северного друга утешение слабое. Наёмник мог поклясться, что всю ночь сквозь стены слышал его стенания.
Он потянулся вилкой, намереваясь наколоть колбаску. Хорошо прожаренное мясо покрывали чёрные полоски от решётки. В его сознании всплыл образ хорошо прожаренного, в чёрную полоску лица Трясучки и он, прочистив горло, взамен подцепил свареное вкрутую яйцо. И уже почти доняся до своей тарелки, обнаружил его сходство с глазным яблоком. Под аккомпанемент тошнотного урчания, резко стряхнул яйцо с вилки обратно на блюдо и удовольствовался чаем, представляя про себя, что тот крепко разбавлен бренди.
Герцог Сальер был занят воспоминаниями о былой славе, как часто склонны поступать люди, когда их слава оказывается далеко позади. Одно из любимых времяпрепровождений Коски — и если оно хоть отчасти так же скучно, как вещал герцог, то он принимает решение с этим завязывать.
— …Ах, ну и банкеты я закатывал в этом зале! Великие мужи и дамы наслаждались моим гостеприимством за этим столом! Рогонт, Кантайн, Соториус. Коли уж на то пошло — сам Орсо. Уже тогда я ни в жизнь не доверял этому хорьколицему обманщику.
— Великосветский танец Стирийской власти, — произнёс Коска. — Партнёры не остаются вместе надолго.
— Что поделать — политика. — Жировая складка на подбородке Сальера слегка сдвинулась, когда он пожал плечами. — Прилив и отлив. Вчерашний герой, завтрашний злодей. Вчерашний победитель… — Он нахмурился над опустевшей тарелкой. — Боюсь вы двое последние из моих именитых гостей, и, если изволите меня простить, далеки от звёздного часа своей жизни. Тем не менее! Какие гости приходят, таких и надо принимать, и стараться выжать из них как можно больше радости!
Коска выдавил вымученную улыбку. Монза не утруждалась даже этим. — Нет настроения дурачиться? Кто нибудь по вашим кислым мордам мог бы подумать, что мой город горит! За столом от нас проку всё равно уже не будет. Клянусь я съел вдвое больше вас обоих вместе взятых. — Коска прикинул, что герцог уж точно весит побольше чем вдвое от них обоих вместе взятых. Сальер потянулся к бокалу какой-то белой жидкости и поднёс его к губам.
— А что это вы пьёте?
— Козье молоко. Немного кисловато, зато чудесно помогает пищеварению. Идёмте, друзья — и, конечно же, враги, ведь никто так не ценен могучему мужу, как добрый враг — зову вас прогуляться. — Он обильно кряхтся выбрался из кресла, отбросил бокал и живо повёл их по изразцовову полу, покачивая пухлой рукой в такт музыке. — Как ваш спутник, северянин?
— Страшно мучается, — прошептала Монза, на вид сама терпящая нечто подобное.
— Н-да, н-да, страшное дело. Куда деваться — война, война. Капитан Лангриер сообщила — вас было семеро. С нами блондинка с детским личиком и твой человек, молчаливый, тот кто принёс талинскую форму и с рассветом умудрился пересчитать все вещи в моей кладовой. Однако не требуется обладать его сверхъестественными способностями, чтобы заметить, что двое из вашей шайки до сих пор… на свободе.
— Наши отравитель да мастер заплечных дел, — ответил Коска. — Очень жаль, ведь так трудно отыскать опытных специалистов.
— Занятный у вас коллектив.
— Для суровой работы и коллектив требуется суровый. Сейчас, полагаю, они уже за пределами Виссерина. — Если у них хоть чуть-чуть работает соображалка, они уже наполпути к пределам Стирии и кто такой Коска, чтобы винить их?
— Бросили, хе-хе? — Сальер хрюкнул. — Знакомое чувство. Альянты бросили меня, моих солдат, мой народ. Я в смятеньи. Единственное оставшееся мне утешение — моя живопись. Толстый палез показал в глубину арки — массивные двери раскрыты настеж и льётся солнечный свет. Намётанным глазом Коска заметил глубокий паз в камне. В широкой щели на потолке поблёскивал металлический край. Опускная решётка — или он ничего не смыслит. — Ваша коллекция надёжно защищена.
— Естественно. Она самая драгоценная в Стирии, создавалась долгие годы. Её открыл мой прадед. Сальер ввёл их в обширное помещение. Полоска вышитой золотом ковровой дорожки указывала путь к центру. Разноцветный мрамор переливался в лучах солнца сквозь большие окна. Нависающие громадные полотна маслом длинной чередой сгрудились на противоположной стене, сверкали позолоченые рамы.
— Этот зал, как вы уже поняли, посвящён мастерам Срединных земель. — Сальер оглядел пространство. Там был угрюмо взиравший портрет лысого Цоллера. Цикл королей Союза — Гарод, Арнольт, Казимир и прочие. Кто-нибудь мог бы решить, что они срут золотом — до того самодовольным был их вид. Сальер выдержал паузу у монументального полотна посвящённого смерти Иувина. Мелкая, истекающая кровью фигурка терялась среди безмерной необъятности лесов, в низко нависшем небе ярко сверкала молния. Что-за кисть! Что-за цвета! А, Коска?
— Поразительно. — Хотя его глаза не сумели бы отличить эту мазню от других.
— В углублённом созерцании этих работ я проводил дни своей радости. Разгадывая скрытые смыслы в замыслах мастеров. — Коска со значением глянул на Монзу. Побольше времени в углублённом созерцании карты боевых действий и поменьше мёртвых художников, и, возможно, Стирия не оказалась бы в теперешней неприятной ситуации.
— Скульптуры из Старой Империи, — промурлыкал герцог когда они сквозь широкий проём прошли во вторую галерею, с рядами древних изваяний по обеим сторонам. — Вы бы не поверили стоимости их пересылки из Хальциса. — Герои, императоры, боги. Потерянные носы, потярянные руки, сколы и трещины на туловищах придавали им смущённо-озадаченный вид. Забытые победители десятивековой давности докатились до недоумённых инвалидов. Где это я? И, помилосердствуйте, где же мои руки?
— Я всё гадал, как мне быть, — неожиданно сказал Сальер — и прислушался бы к вашему мнению, генерал Муркатто. Вы известны как в Стирии, так и за её пределами вашей безжалостностью, непреклонностью и прямотой характера. Решительность никогда не была моей выдающейся чертой. Мне трудно определить надлежащий порядок действий, ибо я слишком сильно переживаю о потерях. В тоске заглядываю в двери, что вскоре закроются и не вижу возможностей, ожидающих за той, что я должен открыть.
— Для солдата это слабость, — сказала Монза.
— Я знаю. Должно быть, я слабый человек и плохой солдат. Я уповал на добрые намерения, откровенные речи и праведные цели, и кажется теперь мне и моему народу придётся за это заплатить. — Либо за свою алчность, за предательства и неисчислимые подстрекательства к войне. Сальер рассматривал изваяние мускулистого лодочника. Наверное это смерть шестом заталкивала души в ад. — Я мог бы бежать из города, во тьме, на шлюпке. Спуститься по реке и уплыть, и ввериться милости моего союзника, великого герцога Рогонта.
— Краткая передышка, — проворчала Монза. — Рогонт следующий.
— Верно. И бежать, человеку моих серьёзных габаритов? Ужасный позор. Наверно мне стоит сдаться вашему доброму другу генералу Ганмарку?
— Вы знаете, что будет дальше.
Мягкое лицо Сальера внезапно посуровело. — Надо думать Ганмарк не вчистую лишён милосердия, в отличие от некоторых других псов Орсо? — Затем он снова обмяк, лицо осело в жировые складки под подбородком. — Но соглашусь, вы правы. — Он со значением покосился вбок на статую, за последнюю пару веков потерявшую голову. — Моя толстая башка на пике — лучшее на что я мог бы надеяться. Прямо как с добрым герцогом Кантайном и его сыновьями, да, Муркатто?
Она спокойно взглянула на него в ответ. — Прямо как с Кантайном и его сыновьями. — Головы на копьях, прикинул Коска, всё ещё в моде, как и раньше.
За угол, в очередной зал, ещё больше чем первый. Холсты заполонили стены. Сальер хлопнул в ладоши. — Здесь вывешены стирийцы! Величайшие наши соотечественники! После того как мы умрём и нас позабудут, ещё долго будет длиться их наследие. — Он остановился у сцены суетливой рыночной площади. — Наверное мне стоит поторговаться с Орсо? Купить его благосклонность выдав ему смертельного врага? Подойдёт женщина, которая убила его старшего сына-наследника?
Монза не вздрогнула. Она никогда не была робкого десятка. — Желаю удачи!
— Ба. Удача оставила Виссерин. Орсо никогда бы не пошёл на сделку — даже если б я сумел отдать ему живого сына, а вы на славу постарались отсечь такую возможность. Нам остаётся только самоубийство. — Он жестом указал на огромное полотно в тёмной раме — полуголый солдат протягивает меч своему разгромленному генералу. Вероятно, ради свершения последнего жертвоприношения, которое требовала честь. Здесь честь имела человека. — Вонзить клинок могучий себе в нагую грудь, как поступали побеждённые прошлогодние герои!
На следующем холсте фигурировал глупо ухмыляющийся виноторговец, прислонившийся к бочке и поднимающий на свет бокал. О, глоток, глоток, глоток. — Либо яд? Смертельный порошок в вино? Скорпионов в простыни? В трусы гадюку? — Сальер рассмеялся им. — Нет? Повеситься? Я знаю, что люди часто кончают, когда их вешают. — И он развёл руками от паха в наглядном показе, как будто бы они не до конца понимали, что он имел в виду.
— В любом случае звучит поинтереснее, чем яд. — Герцог вздохнул и мрачно уставился на картину с женщиной, застигнутой врасплох по время купания. — Ладно, не будем притворяться, будто у меня хватит храбрости на такой подвиг. Я про самоубийство, а не про кончание. С тем-то я всё ещё раз в день справляюсь, несмотря на мой размер. А ты всё ещё можешь, Коска?
— Ху-я-чу, как фон-тан, — подчёркнуто протяжно сообщил он, не желая быть превзойдённым в пошлости.
— Но как мне быть? — задумчиво произнёс Сальер. — Как мне…
Монза заступила ему дорогу. — Помогите мне убить Ганмарка. — Коска почувствовал как ползут вверх его брови. Изодранная, избитая, да ещё и во время вражеского нашествия, она ждёт-недождётся снова пустить в дело нож. Нет слов безжалостная, непреклонная и с прямым характером. — И зачем бы мне это нужно?
— Потому что он придёт за вашей коллекцией. — Она всегда умела задеть человека за его самое слабое место. Коска часто наблюдал как она такое проворачивает. В том числе и с ним. — Придёт и сложит в ящик ваши кувшины и ваши скульптуры и ваши картины и развесит их в сортире Орсо. — Хороший ход, насчёт сортира. — Ганмарк ценитель искусства, как и вы.
— Этот хуесос из Союза со мной и рядом не стоял! — Злость внезапно окрасила красным шею Сальера сзади. — Обыкновенный вор и хвастун, пидор-дегенерат, сеящий кровь по прекрасной стирийской земле, будто бы её грязь недостойна его сапог! Он может взять мою жизнь, но мои картины ему не достанутся! Я за это в ответе!
— Я смогу разделить вашу ответственность, — прошептала Монза, пододвигаясь к герцогу. — Он придёт сюда, когда падёт город. Он вломится сюда, и захочет сохранить вашу коллекцию. Мы будем ждать, переодетые его солдатами. При его появлении, — она щёлкнула пальцами — мы опустим решётки и он наш! Ваш! Окажите мне содействие.
Но мгновение ушло. На Сальера вновь опутилась непробиваемая облицовка беззаботного равнодушия. — Вот эти два, пожалуй, мои любимые, — он указал небрежным жестом на два сочетающихся друг с другом холста. — Их положено вывешивать в паре. Патрео Гавра исследовал женщин. Свою мать и шлюху-фаворитку.
— Шлюхи с матерями, — глумливо усмехнулсь Монза. — В пизду этих художников. Мы говорим о Ганмарке. Поддержите меня!
Сальер устало выдохнул. — Ах, Монцкарро, Монцкарро. Если бы ты только обратилась за моей помощью пять лет назад, до Светлого Бора. До Каприла. Хотя бы прошлой весной, прежде чем насадила голову Кантайна на пику над его воротами. Вот тогда мы смогли бы творить добро, соединив силу наших ударов во имя свободы. Хотя бы…
— Простите если мои слова покажутся вам грубостью — меня всю ночь отбивали как кусок мяса. — На последнем слове голос Монзы слегка дрогнул. — Вы просили моё мнение. Вы проиграли потому что слишком слабы, слишком мягки и слишком неповоротливы, а не из-за чрезмерной доброты. Вы вполне удачно сражались вместе с Орсо, когда разделяли с ним общие интересы, и вполне радостно улыбались глядя на его методы решения проблем, пока они приносили вам больше земель. Ваши люди несли огонь, смерть и насилие, когда вам было выгодно. А вовсе не любовь и свободу. Единственную руку помощи крестьяне Пуранти дождались от вас в виде смявшего их в труху кулака. Раз вам так надо, играйте роль мученика, Сальер, только без меня. Мне и без того уже тошно.
Коска понял, что морщится. Существует такая штука, как чересчур много правды, особенно для ушей сильных мира сего.
Глаза герцога сузились. — Грубостью? Если ты таким же образом общалась с Орсо, не трудно догадаться, почему он вас сбросил с горы. Мне почти охота заиметь под рукой собственную пропасть. Скажи, раз уж пошла мода на искренность, что вы натворили, чтобы так разозлить Орсо? По моему он любил тебя как родную дочь? Куда больше собственных детей, да и не то чтобы кто-нибудь из них троих — лиса, землеройка и мышь — заслуживал любви.
Дёрнулась её распухшая щека. — Я стала чересчур популярной среди его народа.
— Так. И?
— Он испугался, что я могу захватить его трон.
— В самом деле? А ты, выходит, никогда не устремляла на него свой взор?
— Только чтобы удержать на нём герцога.
— Серьёзно? — Сальер ухмыльнулся Коске. — Наврядли это было бы первым креслом, которое твои преданные и верные коготки выдрали из-под прежнего обладателя, не так ли?
— Я ничего не сделала! — гавкнула она. — Кроме того, что побеждала в битвах его врагов и творила из него величайшего человека Стирии. Ничего!
Герцог Виссеринский вздохнул. — У меня пухлое тело, Монцкарро, да вот голова ещё не опухла, но будь по твоему. Ты воплощённая невинность. Несомненно, в Каприле ты не творила бойню, а раздавала пирожки. Храни свои тайны, раз так хочешь. Теперь они тебе наверное сильно пригодятся.
Коска сощурился от внезапно вспыхнувшего света, когда они выйдя в распахнутые двери, вышли гулкой аркадой в девственный сад в самом сердце сальерских галерей. В прудиках по углам плескалась вода. Ласковый ветерок пригибал только-что распустившиеся цветы, колыхал листву подстриженных кустов, срывал яркие лепестки с сульджукской вишни, наверняка выдранной из родной почвы и привезённой за море ради удовольствия герцога Виссеринского.
Надо всем высилось грандиозное изваяние, водружённое посередине выложенного булыжниками пространства, вдвое или больше превосходящее реальные размеры, высеченное из совершенно белого, почти полупрозрачного мрамора. Голый мужчина, гибок как танцор, мускулист как борец, одна рука вытянута и кулак в прямом выпаде сжимает бронзовый меч, потемневший и окислившийся зелёными полосами. Как будто отдаёт могучей армии приказ о штурме обеденного зала. На нём был шлем, сдвинутый с макушки назад, идеальные черты лица выражали строгий хмурый взгляд командира.
— Воин, — прошептал Коска, когда на его глаза пала тень великого клинка, вдоль острого края которого сияло, отражаясь, солнце.
— Да, работа Бонатина, величайшего из стирийских скульпторов, и, наверное его величайшее произведение, высеченное по канонам Новой Империи. Изначально она венчала ступени Дома Сената в Борлетте. Мой отец забрал её как репарацию после Летней Войны.
— Он затеял войну? — Рассечённая губа Монзы скривилась. — Ради неё?
— Небольшую. Но она этого достойна. Прекрасная, разве нет?
— Прекрасная, — солгал Коска. Для голодного — прекрасен хлеб. Для бездомного — прекрасна крыша. Для пьяницы — прекрасно вино. Только тем, кто больше ни в чём не нуждается, приспичит искать красоту в куске скалы.
— Я знаю, источником вдохновения был Столикус, отдающий приказ к знаменитой атаке в Битве при Дармиуме.
Монза вскинула бровь. — Ведёт в атаку, надо же. Можно предположить что для такой работёнки он всё же надел бы хоть какие-нибудь штаны.
— Это называется правом художника, — ответил Сальер. — Это фэнтези, тут можно творить так, как захочется.
Коска помрачнел. — В самом деле? Мне всегда казалось, что человек выразит больше достойных внимания мыслей, если будет держаться поближе к правде…
Его оборвал топот спешащих каблуков, и в сад ворвался взволнованно выглядящий офицер, на лице следы пота, большое пятно чёрной грязи на левой стороне кителя. Он припал на одно колено среди булыжников, склоняя голову.
Сальер даже не взглянул на него. — Говори, если должен.
— Состоялся ещё один штурм.
— Прямо во время завтрака? — Герцок сморщился, положив руку себе на живот. — Этот ваш Ганмарк типичный уроженец Союза — соблюдает обеденный перерыв не больше, чем ты, Муркатто. Каковы итоги?
— Талинцы проломили вторую брешь, в направлении гавани. Мы оттеснили их назад, но с тяжёлыми потерями. У них большое преимущество в численности…
— Конечно, большое. Приказывайте своим людям удерживать позиции так долго, как только можно.
Полковник облизал губы. — А дальше…?
— Это всё. — Сальер не сводил глаз с огромной статуи.
— Ваша светлость. — Мужчина повернулся назад, к двери. И без сомнения к героической, бессмысленной гибели у того или иного пролома. Бессмысленная гибель была наиболее героическим видом из всех — Коска постоянно находил тому подтверждения.
— Виссерин скоро падёт. — Сальер, причмокнул языком, вглядываясь в великое изображение Столикуса. — Как глубоко… удручающе. Если бы я только был польше похож на него.
— Поуже в талии? — пробормотал Коска.
— Я имел в виду более воинственным, но раз уж мы загадываем желания, то почему заодно не тонкую талию? Благодарю вас за ваш… честный, до неудобства, совет, генерал Муркатто. Возможно мне понадобится пара дней на принятие решения. — На оттягивание неизбежного ценой сотен жизней. — Тем временем, надеюсь вы вдвоём останетесь с нами. Вы и трое ваших друзей.
— Вашими гостями, — спросила Муркатто — или вашими узниками?
— Вы видели, как обращаются с моими узниками. Что же вы выберете?
Коска глубоко выдохнул, и не спеша почесал шею. Выбор как-то уже сложился сам собой.

Мерзость

Лицо Трясучки почти-что зажило. Слабая розоватая полоса осталась проходить по лбу, через бровь и вдоль по щеке. Скорее всего она спадёт ещё через пару дней. Глаз ещё малость побаливал, но Трясучка держался молодцом и не подавал виду. В постели лежала Монза, в ночной рубашке вокруг талии, повернув к нему исхудавшую спину. Он постоял мгновение, улыбаясь, наблюдая как её рёбра плавно движутся вместе с дыханием, лоскутки тени меж ними сокращались и растягивались. Затем проковылял от зеркала к открытому окну на противоположной стене и высунулся наружу. Снаружи полыхал город, ночь освещали огни пожаров. Всё же странно — он точно не знал, что это за город и для чего здесь он сам. Медленно шевелились мысли. Он сморщился, потирая щёку.
— Больно, — рыкнул он. — Клянусь мёртвыми, больно.
— Ох, неужто болит? — Он резко развернулся, зацепившись за стену. Над ним высился Фенрис Наводящий Ужас, задевая лысой головой потолок, половина его тела в наколках из крошечных буковок, остальное заковано в чёрный металл, лицо скорчилось, напоминая котелок с кипящей овсянкой.
— Ты… ты же, сдох нахуй!
Великан захохотал. — И верно, я же сдох нахуй. — Оказывается в его теле торчал меч — рукоять поверху бедра, острие клинка вылезло из-под руки с другой стороны. Он мотнул толстенным пальцем, тыча на кровь, капающую с рукояти и разлетающуюся по ковру. — Вот, это я понимаю, болит. А ты что, обрезал волосы? Прежде ты мне больше нравился.
Бетод показал на свою разбитую всмятку голову, спутанное месиво крови, мозгов, волос, костей. — Жаткнишешь, вы оба. — Он не мог нормально разговаривать, потому что его рот был вбит внутрь себя. — Вож шшо шакое нашшояшшая боль! — Он в сердцах стукнул Наводящего Ужас. — Пошему ты не мог выигжать, шупой бля полушшёрт?
— Я сплю, — проговорил себе Трясучка, пытаясь ухватиться за эту мысль, но его лицо дёргалось и дёргалось. — Это наверняка сон.
Кто-то пел. — Я… создан… из смерти! — Молот грохнул о гвоздь. — Я — Великий Уравнитель! — Дыщь, дыщь, дыщь, каждый раз вгоняя дрожь страдания в лицо Трясучки. — Я — буря холмов Высокогорья! — Напевал сам себе Девять Смертей, разрубая на части тело брата. Его обнажённый по пояс торс, переплетение жилистых мышц и шрамов, весь вымазан кровью. — Значит ты — хороший человек, а? — Он с усмешкой махнул в сторону Трясучки ножом. — Ёб твою мать, пацан, пора уже становиться твёрже. Ты должен был меня прикончить. А теперь помоги-ка отрезать ему руки, оптимист.
— Мёртвые ведают, я нисколечко не любил эту мразь, но он прав. — Голова трясучкиного брата обращалась к нему со штандарта Бетода, прибитая гвоздями. — Пора становиться твёрже. Пощада и трусость — одно и то же. Как думаешь, сможешь вытащить этот гвоздь?
— Уёбище позорное! — Отец. На безжизненном лице дорожки слёз, трясёт своим кувшином. — Нет, чтобы ты подох, а брат остался жить? Бестолковый хуеплёт! Ты бесполезная, бесхребетная, унылая куча говна!
— Всё это чушь, — огрызнулся Трясучка сквозь стиснутые зубы, присаживаясь у огня на корточки. Всю его голову колотило. — Это просто… просто чушь.
— Что — чушь? — забулькал Тул Дуру, и когда он произносил слова, из взрезанного горла сочилась кровь.
— Всё это. Хари из прошлого, произносящие исполненные смысла речи. По моему пиздец как банально, нет? Получше этой херни вы ничего не смогли придумать?
— Ммм, — сказал Молчун.
Чёрный Доу выглядел малость смущённым. — Не вини нас, паренёк. Ты же спишь, нет? Ты отрезал волосы?
Ищейка пожал плечами. — Буть ты умнее, может тебе бы и сны снились более умные.
Он почувствовал за спиной чью-то хватку, за плечом виднелось искривлённое лицо. Это Девять Смертей был рядом с ним, кровавые волосы не отлипали от головы, изрезанное шрамами лицо обрамляла чернота. — Будь ты умнее, может тебе бы и глаз не выжгли. — И он всадил палец в глазницу Трясучки, давя сильнее и сильнее. Трясучка забился, и скорчился, и заорал, но избежать происходящего не мог. Всё уже было сделано.

Он проснулся, конечно же с криком. Теперь он всегда так просыпался. Вообще-то криком назвать это трудно, его голос износился до глухого крошашегося огрызка, камнями царапавшего ободранную глотку.
Было темно. Боль раздирала его лицо как волк забитую тушу. Он раскидал одеяла, шатаясь, пошёл в никуда. Словно горящее железо прижимали к нему до сих пор. Врезался в стену и упал на колени. Согнулся, сдавливая череп ладонями, как будто они могли помешать голове расколоться.
Он качался из стороны в сторону, напрягая до отказа каждую мышцу. Стенал и стонал, рычал и канючил, пускал слюни и сопли, бормотал и бредил, сошёл с ума, лишился рассудка. Трогал его. Нажимал туда. Теребил трепещущими пальцами бинты.
— Шшшш, — прикосновение руки. Монза шарила по его лицу, убирая назад его волосы. Боль разрубала голову там, где раньше был его глаз, как топор раскалывает полено, а вместе с ней разрубала его сознание, ломала его и выворачивала наизнанку, разбрызгивая ошмётки мыслей, как ошмётки мозгов. — Клянусь мёртвыми… пусть перестанет… нахер, нахер. — Он схватил её за руку и она поперхнувшись, поморщилась. Ему было всё равно. — Убей меня! Убей. Но только пусть перестанет. — Он даже не осознавал, на каком языке говорит. — Убей меня. Клянусь… — Он рыдал, слёзы жалили глаз. Тот который ещё у него оставался. Она отняла руку и он снова качался, раскачивался, боль проходила сквозь его лицо, как пила сквозь деревянную колоду. Он же пытался быть хорошим человеком, неужто нет?
— Я пытался, блядь, сука, пытался. Пусть перестанет… прошу, прошу, прошу, прошу….
— Вот. — Он схватил чубук трубки и присосался к ней, жадно, словно к бутылке пьяница. Он едва ли замечал, как щипет дым, просто тянул в себя воздух, пока не заполнились лёгкие, и всё это время она держала его, крепко обнимая руками, качала его вперёд-назад. Теперь во тьме появилось множество красок. Сверкающие лужицы. Взамен раскалённого нажима, боль отступила на шаг. Дыхание смягчилось и стало хныканьем, измотанное тело сводила ломота.
Она помогла ему подняться, поставила на ноги, трубка со стуком выпала из его кривых рук. Покачивалось открытое окно, картина иного мира. Может быть ада, с красными и жёлтыми проблесками огня, длинными мазками прочерчивающими тьму. Кровать подступила вплотную и поглотила его, засосала в себя. Его лицо по прежнему билось, стреляло тупыми мучительными ударами. Он всё тужился вспомнить от чего.
— Мёртвыми… — прошептал он, по другой щеке бежали слёзы. — Мой глаз. Мне выжгли глаз.
— Шшшш, — прошептала она, нежно поглаживая здоровую сторону его лица. — Потише, Коль. Тише.
Ночь потянулась к нему, обернулась вокруг него. Прежде чем тьма забрала его, он неуклюже погрузил свои пальцы в её волосы и притянул её лицо к своему, так близко, что можно дотронуться губами до бинтов.
— Такой была бы ты, — шепнул он ей. — Была бы ты.

Счёты других людей

— Тут он лазит, — сказал один, с язвой на щеке. — Саджаам лазит.
Испачканная грязью дверь, в грязной испачканной стене, оклеенной развевающимися на ветру старыми листовками, осуждавщими Лигу Восьми как злодеев, узурпаторов и просто преступников. С каждого взирала пара карикатурных лиц — раздувшийся герцог Сальер и глумливый герцог Рогонт. Пара настоящих просто преступников стояла у прохода, едва ли не столь же карикатурно. Один темнокожий, второй с забитой наколками рукой, оба просматривали улицу с одинаково сердитыми лицами.
— Спасибо вам, дети. Теперь поешьте. — Шенкт вложил по серебреннику в грязную ладошку каждого, двенадцать пар глаз на пыльных лицах замарашек обалдели при виде такой кучи денег. Он понимал, им его щедрость принесёт мало добра уже по прошествии пары дней, не говоря уж о паре лет. Они попрошайки, воры, шлюхи — завтрашние покойники. Но Шенкт причинил в своей жизни столько вреда людям, что где только мог пытался быть добрым. Он знал, что этим ничего не исправить. Но возможно какой-нибудь монете удастся покачнуть весы судьбы на жизненно необходимое деление, и пощадить одного из них. Было бы очень здорово, если бы уцелел хотя бы один.
Он тихонько напевал про себя, пересекая улицу, всю дорогу двое у дверей не сводили с него хмурых рож. — Я здесь переговорить с Саджаамом.
— Оружие есть?
— Всегда при мне. — Он и темнокожий охранник мгновение смотрели друг на друга. — Моё остроумие всегда наготове и в любой миг способно нанести удар.
Никто из них не улыбнулся, но Шенкт и не ждал от них этого, да и к тому же ему было плевать. — Что ты собираешься сказать Саджааму?
— "Ты Саджаам?" — вот каков будет мой первый ход.
— Издеваешься над нами, человечек? — охранник положил руку на свисающую с пояса палицу, без сомнения считая себя устрашающим.
— Я бы не посмел. Мне бы отдохнуть, да бабло просадить, только и всего.
— Может ты всё же пришёл по адресу. За мной.
Он повёл Шенкта через жаркую, чадящую комнату, где в маслянистом дыму двигались тени. Светили синие, зелёные, оранжевые, красные огни ламп цветного стекла. Курильщики шелухи распологались вокруг них, их бледные лица искажались улыбками, либо провисали — пусто и вяло. Шенкт обнаружил, что снова напевает и оборвал себя.
Спутанные занавеси раздвинулись, впуская в большую подсобную комнату, пахнущую немытыми телами, дымом и рвотой, гнилой жратвой и поганой житухой. Человек покрытый наколками сидел скрестив ноги на пропитанных потом подушках, прислонив рядом с собой к стене секиру. Другой сидел на той стороне комнаты, ковыряя ножом мерзкий кусок мяса, рядом со своей тарелкой положив заряженный арбалет. над его головой висели старые часы, гирьки свисали из под низа, как кишки из-под выпотрошенного трупа. Качался маятник, тик, тик, тик.
На длинном столе в центре комнаты располагалось сопутствующее карточным играм имущество. Монеты с фишками, бутылки со стаканами, свечи с трубками. Вокруг рассиживались мужчины, общим числом шестеро. Толстяк по правую руку от Шенкта, костлявый по левую — заикаясь шутил своему соседу.
— … он её вы-вы-выеб!
Грубый смех, грубые лица, дешёвые огарки дымятся дешёвым дымом, дешёвое пойло, дешёвая жестокость. Провожатый Шенкта двинулся полукругом ко главе стола и склонился пошептаться с широкоплечим мужчиной — темнокожим, седовласым, с властной несуетливой улыбкой хозяина на морщинистом лице. Он играл золотой монеткой, перекатывая её блеск между костяшками пальцев.
— Ты Саджаам? — спросил Шенкт.
Тот кивнул, абсолютно непринуждённо. — Я тебя знаю?
— Нет.
— Стало быть, незнакомец? Мы не слишком-то привечаем здесь незнакомцев, так, друзья мои?
Пара друзей полуискренне усмехнулась. — Большинство наших покупателей мы хорошо знаем. Чем же тебе может помочь Саджаам, незнакомец?
— Где Монцкарро Муркатто?
Подобно провалившемуся на тонком льду человеку, комнату стремительно засосало в ужасную тишину. В тот невыносимый покой перед развержением небес. В ту беременную, готовую прорваться неизбежным незыблемость.
— Талинская Змея умерла, — проурчал Саджаам, сужая глаза.
Шенкт почувствовал как медленно зашевелились люди по бокам его. Сползали улыбки, ноги вползали в пригодные убивать позиции, руки ползли к оружию. — Она жива и ты знаешь где. Я хочу лишь поговорить с ней.
— Какого х-хе-хера этот, х-ху-хуй о себе возомнил? — вопросил костявый игрок, а несколько других заржали. Скованным, фальшивым смехом, скрывая своё волнение.
— Только скажите мне, где она. Пожалуйста. И тогда сегодня ничто не ляжет грузом ни на чью совесть. — Шенкт не стеснялся умолять. Он давным давно послал подальше своё честолюбие. По очереди заглянул каждому в глаза, каждому давая шанс отдать то, что ему нужно. Он, когда мог, всегда давал шансы каждому. Хотелось бы только, чтобы побольше людей сумело ими воспользоваться.
Но они лишь усмехались над ним и друг над другом, а шире всех лыбился Саджаам. — Мне и так легче легкого нести совесть по жизни.
Старый наставник Шенкта мог бы сказать то же самое. — Некоторым из нас удаётся. Это дар.
— Слушай сюда. Мы бросим жребий. — Саджаам поднёс на ладони монетку к свету, сверкнуло золото. — Орёл — мы тебя убъём. Решка — я скажу тебе, где есть Муркатто… — Его улыбка была сплошь яркие зубы поперёк тёмного лица. — А потом мы тебя убъём. — Был тончайший свист металла, когда монетка взлетела вверх.
Шенкт носом втянул в себя воздух, медленней, медленней.
Золото поползло по воздуху, переворачиваясь, поворачиваясь.
Часы ударили глубоко и плавно, как вёсла линейного корабля.
Бумм… бумм… бумм….
Кулак Шенкта погрузился в громадное брюхо толстяка справа почти по локоть. Кричать было нечем, и тот выкатывая глаза легонечко издал обрывок вздоха. Мгновение спустя ребро раскрытой ладони Шенкта сокрушило его изумлённое лицо и наполовину оторвало ему голову, сминая кости как бумагу. Кровь разбрызнулась по столу, замирая чёрными пятнами, выражения лиц людей по бокам только сейчас начали меняться от гнева к потрясению.
Шенкт сдёрнул ближайшего из них с кресла и швырнул им в потолок. Вопль того, не успев начаться, оборвался ударом о пару стропил, лопнула древесина, закружились щепки, истерзаное тело рухнуло вниз в слабом дожде пыли и отвалившейся штукатурки. Ещё до того, как тот ударился об пол, Шенкт поймал за голову очередного игрока и протаранил-протащил его лицо свозь стол, сквозь пол под ним. Карты и осколки стаканов, разбитые доски, куски древесины и человеческой плоти образовали разбухающее облако. Пока тот съезжал вниз, Шенкт вырвал топорик из его руки и метнул оружие через всю комнату в грудь человека в наколках, начинавшего привставать с подушек с первой, срывающейся с губ, нотой боевого клича. Орудие вошло в него тупым топорищем — сначала — но никакой разницы не было. Топорик закрутил его вокруг себя, как детский волчок, вспарывая плоть широкой раной, кровь брызнула из тела сразу во всех направлениях.
Глубоким искажённым стуком чпокнул арбалет, тетива изогнулась, выталкивая болт ему навстречу. Наконечник неторопливо плыл сквозь густо замешанный с пылью воздух, будто сквозь патоку, древко слегка виляло туда-сюда. Шенкт поймал его на лету и вогнал прямо в череп другого мужика. Лицо того сложилось само в себя, из-под рваной кожи полезло мясо. Шенкт ухватил его под челюсть и крутанув запястьем, отправил труп в полёт вдоль комнаты. Он врезался в лучника, оба тела вмялись друг в друга, размашисто влепились в стену, сквозь стену, на простор переулка за стеной, оставляя за собой неровную дыру в расколотых толстых досках.
Охранник с ворот держал над головой булаву, в открытый рот залетал воздух, как будто он готовился зареветь. Шенкт перепрыгнул обломки стола и шлёпнул по его груди тыльной стороной ладони — рёбра лопнули и бандит закрутился, завиваясь штопором, булава вылетела из безжизненной руки. Шенкт шагнул вперёд и поймал в воздухе монетку Саджаама на пути вниз, металл впечатался в ладонь.
Он выдохнул и снова потекло время.
Последние пара трупов стукнулись об пол. Обвалилась штукатурка, оседала пыль. Левый башмак мужика в наколках колотил по половицам — умирая он дёргал ногой. Кто-то из оставшихся стонал, но не очень долго. Последние капли крови грибным дождиком упали на них сверху, наводя морось среди разбитых стёкол, разбитой мебели, разбитых тел. Лопнула одна из подушек, белым облаком планировали перья.
Шенкт потряс кулаком у самого осунувшегося лица Саджаама. Оттуда со свистом вырвался пар, а затем расплавленное золото потекло промеж пальцев, сверкающими дорожками сбегая вниз по предплечью. Он разжал руку и придвинул её ближе, кисть вымазана кровью и яркими пятнами металла.
— Ни орёл, ни решка.
— Ху…ху…ху… — Заикающийся человек лставался сидеть на месте, где раньше был стол, одеревенелой рукой сжимая карты, весь с головы до ног заляпаный, забрызганный, залитый кровью.
— Ты, — сказал Шенкт. — Заика. Можешь быть свободен.
— Ху… ху…
— Ты один получаешь пощаду. Прочь, пока я не передумал.
Лопочущий бедолага уронил карты, хныча, попятился к двери и спотыкаясь, скрылся за ней. Шенкт смотрел как он уходит. Славно, если уцелеет хотя бы один.
Когда он повернулся обратно, Саджаам замахнулся над его головой креслом. Оно рассыпалось на части ударившись о плечо Шенкта, отломленные куски стуча и отскакивая покатились по полу. Жест отчаяния — Шенкт вряд ли почувствовал хоть что-то. Ребро его ладони врубилось в толстенную руку старика, что хрустнула как сухая тростинка, крутануло его и отправило катиться по полу через всю комнату.
Шенкт двинулся за ним, его потёртые рабочие ботинки не издавали ни звука, протаривая путь через руины и обломки. Саджаам закашлялся, помотал головой, изгибаясь стал червяком отползать на спине, пуская бульки сквозь стиснутые зубы, рука неестестенно волочилась за ним следом. Каблуки его прошитых гуркских туфель лягали пол, оставляя прерывистые следы среди крошева пыли, крови, перьев и щепок — целиком устилавшего комнату, подобно покрывшему лес ковру осенних листьев.
— Человек спит большую часть жизни, даже когда бодрствует. Так мало времени, и всё же надо стараться проводить его в кромешном забытьи. В злобе, в отчаянии, уткнувшись в ничего не значащее ничто. Какие карты на руках моего противника и сколько по деньгам я могу у него выиграть? Вон тот игрок слишком высоко поднял над столом карты и не сумел спрятать флеш. Хотелось бы мне быть повыше. Что будет на ужин, ведь мне так не нравится пастернак?
Шенкт носком ботинка откатил с дороги изувеченный труп. — Потребно мгновение, подобное данному, чтобы вздрогнуть до основания, воздеть очи к небесам, вместо грязи, приковать взор к настоящему. Теперь ты знаешь, как прекрасно каждое мгновение. Это мой подарок тебе.
Саджаам достиг стены и ползком начал проталкивался по ней вверх, медленно поднимаясь на ноги, сломанная рука безжизненно свисала.
— Я презираю насилие. Это последнее орудие, прибежище одних лишь слабых разумом. — Шенкт остановился на расстоянии шага. — Поэтому давай больше не глупить. Где Монцкарро Муркатто?
Стоило отдать должное храбрости этого мужчины — он потянулся к кинжалу на поясе.
Шенктов указательный палец погрузился в ямку, там, где плечо соединяется с грудью, прямо под ключицей. Он прошёл сквозь рубашку, кожу, плоть. Остальная часть кулака тяжело двинула Саджаама в грудь и прижала его спиной к стене. Ноготь уже царапал изнутри кость лопатки, зарывшись в плоть по костяшку кулака. Саджаам вскрикнул, кинжал выпал из обмякших пальцев.
— Больше не глупить, я сказал. Где Муркатто?
— Последнее, я слышал, в Виссерине! — Он сипел от боли. — В Виссерине!
— В осаде? — Саджаам кивнул, стиснув кровавые зубы. Если Виссерин ещё не взят, он обязательно падёт к тому времени, как Шенкт туда доберётся. Но он никогда не бросал работу на полпути. Он оттолкнётся от предположения, что она жива и продолжит погоню. — Кто с ней, кто ей помогает?
— Один северный голодранец, называет себя Трясучка! Мой человек, по имени Дружелюбный! Бродяга! Арестант из Безопасности!
— Да-а? — Шенкт вкручивал палец в человечью плоть, кровь выдавливалась из раны и стекала по его руке между присохших к предплечью золотых полосок, каплями падая с локтя — кап, кап, кап.
— А! А! Я свёл её с отравителем, его зовут Морвеер! Перед Вестпортом, а в Сипани с женщиной, Витари! — Шенкт помрачнел. — Эта женщина может решать вопросы.
— Муркатто, Трясучка, Дружелюбный, Морвеер… Витари.
Безнадёжный утвердительный жест, стиснутые зубы Саджаама разбрызгивали слюну с каждым тяжким, агонизирующим выдохом.
— И куда же она со своими отважными спутниками отправится в следующий раз?
— Точно не знаю! Ах! Она сказала — семеро! Семь человек, что убили её брата! А! Может, Пуранти! Успеть до прихода армии Орсо! Если она завалит Ганмарка, то может попытаться кончить Верного! Верного Карпи!
— Может попытаться. — Шенкт с тихим чпокающим отзвуком рывком вытащил палец и Саджаам осел, сползая по стене, пока не стукнулся копчиком об пол, кривя от боли судорожно дёргающееся, потное лицо.
— Пожалуйста, — прохрипел он. — Я помогу тебе. Я помогу её найти.
Шенкт присел перед ним на корточки, окровавленные руки свешивались с коленей окровавленных брюк. — Но ты уже помог. Дальше я справлюсь сам.
— У меня есть деньги! У меня есть деньги!
Шенкт ничего не сказал.
— Я собирался сдать её Орсо, рано или поздно, вопрос был только в цене.
Снова ничего.
— Тебе без разницы?
Молчание.
— Я говорил суке, что она будет моей смертью.
— Ты был прав. Надеюсь тебя это утешит.
— Не очень. Надо было убить её сразу.
— Но ты позарился на её деньги. У тебя есть что сказать?
Саджаам уставился на него. — Что сказать?
— Некоторым хочется что-нибудь высказать, в конце. А тебе?
— Что ты такое? — прошептал он.
— Я был множеством вещей. Ученик. Посланник. Похититель. Солдат былых войн. Слуга великих сил. Участник великих событий. А теперь? — Шенкт грустно сдул щёки, окинув глазами искалеченные трупы — изогнутые, распростёртые, наваленные посреди комнаты. — Теперь, наверное, я тот, кто сводит счёты других людей.

Мастер фехтования

У Монзы снова тряслись руки и для неё это не явилось чудом. Кинжал, страх, незнание переживет ли она следующий миг. Убили брата, её сломали, погибли все её труды. Боль, иссушающая жажда шелухи, вечное недоверие — день за днём, неделя за неделей. А ещё были те смерти, по её вине — в Вестпорте, в Сипани — огромной массой свинца скопившиеся на её плечах.
Последних нескольких месяцев хватило бы, чтобы затряслись руки у любого. Но может быть, это произошло лишь только тогда, когда Трясучке выжигали глаз. Случилось вместе с осознанием того, что она — следующая. Она взволнованно посмотрела на дверь между своей комнатой и его. Скоро он проснётся. Снова крики — очень плохо, либо молчание — гораздо хуже. Будет стоять там на коленях, смотреть на неё единственным глазом. Тем осуждающим взглядом. Она знала, что должна быть благодарной ему, должна заботится о нём, так как привыкла заботиться о брате. Но всё большая часть её желала лишь бить его ногами и не останавливаться. Может и правда, когда не стало Бенны всё тёплое, и доброе, и человечное в ней осталось гнить вместе с его телом на горном склоне.
Она стянула перчатку и вгляделась в то, что было под ней. Тонкие розовые шрамики, где раздробленные кости засовывали обратно внутрь. Глубокая красная черта, где в неё врезалась проволока Гоббы. Она скрутила пальцы в кулак, точнее во что-то похожее, за исключением мизинца, по прежнему смотрящего в сторону, как дорожный указатель в никуда. Дёргало уже не так сильно, как раньше, хотя достаточно, чтобы она скорчила гримасу, когда всплеск острой боли, прорезавшись сквозь страх, развеял её задумчивость.
— Месть, — прошептала она. Убить Ганмарка было всем, что сейчас имело значение. Его мягкое, грустное лицо, его слабые, водянистые глаза. Спокойно ударил Бенну мечом в живот. Перекатил через перила террасы его тело. Вот так вот. Она крепче сдавила кулак, оскалив на него зубы.
— Месть. — За Бенну и за себя. Она была Мясником Каприла, бесстрашным, беспощадным. Она была Талинской Змеёй, смертельной, как гадюка и не более склонной раскаиваться. Убить Ганмарка, а затем…
— Того, кто следующий. — И её рука была твёрдой.
Громкий топот бегущих ног донёсся из зала снаружи и постепенно удалился. Она услышала, как кто-то кричит в отдалении, не в силах разобрать слова, но и не в силах ни с чем спутать предельный ужас в его голосе. Она пересекла комнату и открыла окно. Её комната, или камера, располагалась высоко, в северной лицевой части дворца. Каменный мост соединял берега Виссера выше по течению, крошечные точки быстро двигались по нему. Даже с этого расстояния ей было ясно — люди бегут, спасая жизни.
Хороший генерал обязан различать запах паники, и внезапно, всё кругом завоняло. Должно быть люди Орсо наконец взяли стену. Разграбление Виссерина началось. Вот уже Ганмарк устремился во дворец, чтобы заполучить в собственность знаменитую коллекцию герцога Сальера.
Скрипнув, отворилась дверь и Монза крутанулась в развороте. В проходе стояла капитан Лангриер, одетая в талинскую форму, в руке выпячивался мешок. У одного её бедра висел меч, а у второго — длинный кинжал. У Монзы ничего подобного не было и ей оставалось лишь остро осознавать сей факт. Она встала, свесив руками по бокам, пытаясь выглядеть так, будто не готова каждой мышцей к смертному бою. И к смерти, что гораздо более вероятно.
Лангриер не спеша вошла в комнату. — Так ты на самом деле Муркатто? Ничего себе.
— Я Муркатто.
— Светлый Бор? Мусселия? Высокий Берег? Ты выиграла все эти сражения?
— Верно.
— Ты приказала перебить весь тот народ, в Каприле?
— Чего доёбываешься?
— Герцог Сальер объявил, что решил сделать по твоему. — Лангриер небрежно бросила мешок над пол. Обвиснув, он раскрылся. Внутри сверкнуло металлом. Талинские латы, которые Дружелюбный раздобыл возле пролома. — Лучше надень их. Неизвестно, сколько времени понадобится твоему другу генералу Ганмарку подойти сюда.
Стало быть, жива. Покамест. Монза выудила из мешка лейтенантский китель и натянула его поверх своей блузы, спешно застёгивая. Лангриер наблюдала за ней с минуту, а потом заговорила.
— Я просто хотела сказать… пока выпал такой шанс. Ну. Что я всегда тобой восторгалась, вот так вот.
Монза вылупилась на неё. — Чего?
— Женщина. Воин. Побывавшая там, где ты побывала. Свершившая то, что ты свершила. Может ты и стояла по ту сторону от нас, но ты всегда была кем-то вроде героя, для…
— Думаешь, мне не похер? — Монза не знала, отчего её тошнит больше — от того, что её назвали героем или от той, что это произнесла.
— Не вини за то, что я тебе не поверила. Женщина твоей репутации, по-моему должна вести себя потвёрже в подобных переделках…
— Ты когда-нибдь смотрела, как кому-нибудь начисто выжигали глаз, понимая, что следующая — ты?
Лангриер пошевелила губами. — Не могу утверждать, что подходила к вопросу с этой стороны.
— Тебе стоит попробовать, увидишь в конце, насколько ты окажешься невъебенно твёрдой. — Монза натянула чьи-то ворованные сапоги, не так уж и плохо сидевшие на ней.
— Вот. — Лангриер протягивала ей кольцо Бенны, крупный камень переливался кровавым цветом. — Всё равно мне не подошло.
Монза выхватила его из её руки, вкрутила себе на палец. — И что? Вернула то, на ограбила, и думаешь, что между нами всё ровно?
— Послушай, я прошу прощения за глаз твоего мужчины и всё остальное, но дело не в тебе, понимаешь? Некто угрожает моему городу, мне нужно узнать каким образом. Я не любительница такого, это просто то, что приходится делать. Не делай вида, что не творила вещи и похуже. Я не жду от тебя совместных шуток и веселья. Но на данный момент, пока перед нами стоит общая задача, нам стоит оставить всё что прошло — в прошлом.
Монза одевалась молча. Что скрывать, в её словах была правда. Она делала и похуже. Во всяком случае, смотрела как это делают. Позволяла так делать, что было отнюдь не лучше. Она застёгивала нагрудник, должно быть перешедший по наследству от некоего стройного офицера и подходящий ей по размеру. Продела последний ремешок. — Мне нужно что-нибудь, чем я убъю Ганмарка.
— Когда мы спустимся в сад, сможешь взять себе клинок, не…
Монза увидела, как на рукоять кинжала Лангриер ложится рука. Та, с удивлением начала оборачиваться. — Ка… — Из её шеи, спереди, выскользнуло острие. Позади нависло лицо Трясучки, опустошённое и блеклое, большую его половину туго стягивали бинты, бледное пятно расплывалось по ткани там, где раньше смотрел его глаз. Левая рука обвилась вокруг груди Лангриер и прижала её к нему. Крепко, как любовницу.
— Дело не в тебе, понимаешь? — Он почти что поцеловал её в ушко, когда кровь начала течь с кончика ножа, густой чёрной струёй вниз по шее. — Ты забрала мой глаз. А я заберу твою жизнь. — Она открыла рот и оттуда вывалился язык, и кровь начала сочиться по его кончику и дальше, на подбородок. — Я не любитель этого. — Её лицо посинело, глаза вылезли из орбит. — Это просто то, что приходится делать. — Она взбрыкнула ногами, каблуки сапог стукнули о доски, когда он поднял её в воздух. — Прошу прощения за твою шею. — Лезвие дёрнулось туда-сюда и развалило её глотку, тёмная кровь полилась на постельное бёльё, веером алых капелек брызнула на стену.
Трясучка выпустил её и она свалившись, распростёрлась лицом вниз, словно кости обратились в грязь, сбоку вылился ещё один кровавый сгусток. Её сапоги шевельнулись, скребя носками. Пальцы одной руки царапнули пол. Трясучка долго втягивал носом воздух, затем с силой выдохнул и поднял глаза на Монзу, и он улыбался. Насмешливой дружеской улыбочкой, как будто они вместе смеялись над только им понятной шуткой, которая так и не дошла до Лангриер.
— Клянусь мёртвыми, для таких дел я уже в норме. Она сказала — Ганмарк в городе?
— Уу. — Монза не могла говорить. Её кожу щипало и жгло.
— Тогда, думаю, у нас впереди полно работы. — Трясучка похоже не замечал быстро расширяющуюся лужу крови, просачивающуюся между пальцев его ног, омывающую его большие босые ступни. Он поднял мешок и заглянул внутрь. — Доспехи, стало быть, тут? Полагаю, мне лучше принарядиться как следует, да, вождь? Ненавижу являться на праздник в неподобающем виде.

Сад в середине сальерской выставочной галереи не подавал ни малейших признаков печати неотвратимого рока. Текла водичка, шелестели листья, пчёлка или две лениво перепархивала с цветка на цветок. Белые лепестки время от времени осыпались с вишнёвых деревьев и припорошили ровно подстриженные газоны.
Коска сидел скрестив ноги и затачивал оселком лезвие своего меча, мягко звенело железо. В его ляжку вдавливался флакон Морвеера, но в нём не чувствовалось нужды. Смерть стояла на пороге, и значит, он был умиротворён. Блаженный миг перед бурей. Солнце грело теплом его лицо. Он запрокинул голову, прикрыл глаза, и стал размышлять, почему никогда не чувствует себя так здорово, до тех пор, пока весь мир вокруг не полыхнёт.
Тихий ветерок пролетал сквозь затенённые колоннады, сквозь двери увешанных картинами залов. Сквозь единственное открытое окно, где виднелся Дружелюбный, в доспехах талинского стражника, сосчитавший каждого воина на громадном эпохальном полотне Назурина о Второй Осприйской Битве. Коска усмехнулся. Он всегда старался относиться снисходительно к человеческим слабостям. У него самого их, в конце концов, хватало.
Осталось наверное с полдюжины гвардейцев Сальера, обряженых в солдат армии герцога Орсо. Верные, готовые умереть вместе со своим повелителем люди. Он фыркнул, в очередной раз проводя оселком по кромке клинка. Верность для него всегда стояла наряду с честью, дисциплиной и самоограничением в списке непостижимых добродетелей.
— Чему ты так рад? — Дэй приселя возле него на траву, жуя губу и держа поперёк коленей арбалет. Мундир, который она носила, должно быть снят с какого-то мёртвого юного барабанщика — на ней он сидел хорошо. Просто превосходно. Коска задавался вопросом, нет ли чего плохого в том, что ему кажется чрезвычайно соблазнительной хорошенькая девица в мужских одеждах. Он задавался и другим вопросом: нельзя ли склонить её оказать товарищу по оружию… небольшую помощь, заострить перед началом сражения его клинок? Он прочистил горло. Конечно нет. Но человек способен на мечту.
— Наверно что-то не так в моей голове. — Он потёр сталь большим пальцем выискивая огрехи. — Вылезайте из кровати. — Зазвенел металл. — Честный труд нас ждёт. — Вжикал оселок. — Мир. Спокойствие. Трезвость. — Он поднял меч на свет и смотрел, как сверкнула сталь. — Все эти вещи приводят меня в ужас. Напротив, смертельная опасность долго была моим единственным облегчением. Съешь чего-нибудь. Твои силы нам понадобятся.
— У меня нет аппетита, — мрачно проговорила она. — Никогда прежде не шла на верную гибель.
— Ой, ну что ты, никогда такое не произноси. — Он встал, отряхнул лепестки с капитанской символики на рукавах краденого мундира. — Если есть хоть одна вещь, которую я выучил во всех моих последних схватках, так это то, что гибель никогда не бывает верной, а всего лишь… крайне вероятной.
— Воистину воодушевляющая речь.
— Стараюсь. На самом деле. — Коска, хлопнув, задвинул меч в ножны, подобрал монзин Кальвес и лёгкой походкой двинулся в направлении статуи Воина. Его светлость герцог Сальер стоял в бугристой от мускулов тени, наряженный для благородной смерти в белоснежное, без единого пятнышка обмундирование, отороченое золотой тесьмой.
— Как всё могло этим кончится? — задумчиво рассуждал он. Тот же самый вопрос Коска задавал себе очень часто, когда высасывал последние капли из той или иной дешёвой бутыли. Когда недоумённо просыпался в той или иной незнакомой подворотне. Исполняя тот омерзительный, скудно оплачиваемый акт насилия. Или иной. — Как всё могло… этим кончиться?
— Вы недооценили ядовитое честолюбие Орсо и безжалостное уменье Муркатто. Как бы то ни было, сильно не расстраивайтесь, мы все на это попадались.
Глаза Сальера вылупились в сторону. — Вопрос подразумевался как риторический. Но кончено вы правы. Похоже я виновен в самонадеянности и приговорен к суровому штрафу. Ни больше ни меньше, как всё что у меня есть. Но кто мог ожидать, что юная женщина будет одерживать над нами одну победу за другой? Как я хохотал, когда вы назначили её своим Вторым, Коска. Как все мы ржали, когда Орсо доверил ей командование. Мы уже намечали наши триумфальные шествия и делили между собой его земли. Теперь наш смех обернулся плачем, да?
— Я замечал за смехом такую привычку.
— Я полагаю, это свидетельствует о том, что она великий солдат, а я — очень плохой. Но всё же я никогда и не стремился стать воином, и был бы совершенно счастлив остаться всего лишь великим герцогом.
— А сейчас вместо этого вы никто, также как и я. Такова жизнь.
— Однако, подходит время для одного, последнего выхода.
— Для нас обоих.
Герцог снова заулыбался. — Пара умирающих лебедей, а, Коска?
— Скорее пара старых индюков. Почему вы не бежите, ваша светлость?
— Должен признаться, я и сам удивляюсь. Думаю, гордость. Я всю жизнь провёл великим герцогом Виссеринским, и настроен умереть им же. Я отказываюсь превращаться в обычного толстого мастера Сальера, некогда досточтимого.
— Гордость? Не сказал бы, что у меня этого хозяйства навалом.
— Тогда почему не бежишь ты, Коска?
— Полагаю… — Почему он не сбежал? Старый мастер Коска, некогда досточтимый, кто всегда напоследок вспоминал о своей собственной шкуре? Глупая влюблённость? Храбрость сумасшествия? Раздача старых долгов? Или просто то, что милосердная гибель может избавить его от дальнейшего позора? — Взгляните же! — Он указал на врата. — Лишь подумали о ней и она явилась.
Она надела талинскую форму, собрала и засунула под шлем волосы, выставила твёрдую челость. Чисто серьёзный молодой офицерик, чисто побрившись этим утром решил приняться за военное дело — ремесло настоящих мужиков. Если бы Коска не знал, он бы не угадал ни за что. Наверное что-то еле заметное в её походке? В посадке бёдер, в длине шеи? Женщина в мужской одежде, опять. Они сговорились его мучить?
— Монза, — окликнул он. — Я волновался, что ты можешь не добраться!
— И оставить тебя одного погибать смертью героя? — Трясучка шёл за ней, нацепив на себя нагрудник, поножи и шлем, снятые с трупа верзилы недалеко от пролома. Из слепой глазницы обвиняюще глядели бинты. — Из того, что я слышал, они уже у дворцовых врат.
— Так быстро? — Сальер провёл языком по пухлым губам. — А где капитан Лангриер?
— Она сбежала. Похоже её не привлекла слава.
— Неужели в Стирии больше не осталось верности?
— Никогда прежде не встречал. — Коска подбросил Кальвес в ножнах и Монза ловко поймала его в воздухе. — Если не считать верность каждого самому себе. Есть какой-нибудь план, кроме ожидания, пока Ганмарк не призовёт нас?
— Дэй! — Она указала на более узкие окна верхнего этажа. — Я хочу, чтобы ты забралась туда. Опусти решётку, когда мы начнём разбираться с Ганмарком. Или когда он начнёт разбираться с нами.
Девушка лучилась от облегчения — хотя бы временно её отсылают подальше от опасности, правда, не более чем временно. — Захлопнуть ловушку. Ладушки. — Она посеменила к одной из дверей.
— Мы ждём здесь. Когда Ганмарк прибудет, мы объясним ему что взяли в плен великого герцога Сальера. Мы подведём его светлость поближе, а затем… вы понимаете, что все мы можем запросто сегодня погибнуть?
Герцог слабо улыбнулся, подтрясывая обвислыми щеками. — Я не боец, генерал Муркатто, но я и не трус. Если пришёл мой час, я не прочь плюнуть из могилы.
— Совершенно с вами согласна, — произнесла Монза.
— Ох, а я нет, — вклинился Коска. — Ведь плюй не плюй — могила есть могила. Ты точно уверена, что он придёт?
— Придёт.
— И когда он появится?
— Убивай, — прорычал Трясучка. Кто-то вручил ему щит и тяжёлый бердыш с длинным шипом с обратной стороны. Он проделал им зверски выглядящий пробный взмах.
Монза сглотнула, дёрнув кадыком. — Думаю надо подождать и мы увидим.
— Ага, подождём — увидим. — Коска просиял. — Мой родимый план.

* * *

Откуда то из дворца донёсся грохот, отдалённые крики, возможно и смутный отзвук звона и лязга стали. Монза нервно теребила левой рукой рукоять Кальвеса, извлечённого и свисавшего вдоль её ноги.
— Вы это слышали? — Одутловатое лицо Сальера рядом с ней побледнело как масло. Его гвардейцы, рассредоточенные по саду перебирали своё заимствованное оружие. Они вряд ли выглядели более вдохновлёнными. Но в том-то и было дело, когда идёшь навстречу гибели, как часто замечал ей Бенна. Чем ближе она, тем хуже кажется эта затея. По виду Трясучки нельзя сказать, что у него имелись сомнения. Может быть раскалённое железо выжгло их из него. Также как и у Коски — радостная ухмылка того с каждым мигом росла вширь. Дружелюбный присел на корточки, катая кости среди булыжников.
Он поднял на неё взгляд пустого, как обычно, лица. — Пять и четыре.
— Это хорошо?
Он пожал плечами. — Это девять. — Монза подняла брови. Она собрала странный отряд, так и есть, но когда у тебя полубезумный план, тебе нужны как минимум полубезумные люди, чтоб довести его до конца.
Разумных могут соблазнить замыслом получше.
Снова треск, и пронзительный вопль, на этот раз ближе. Солдаты Ганмарка, расчищают себе путь сквозь дворец направляясь к саду в его седцевине. Дружелюбный ещё раз бросил кости, затем собрал их и встал, взяв в руку меч. Монза пыталась стоять спокойно, глаза сосредоточенно глядели на дверной проём впереди — за ним лежал набитый картинами зал, а далее арка, ведущая в остальную часть дворца. Единственный проход внутрь.

За углом арки показалась голова в шлеме. Затем тело в доспехах. Талинский сержант — настороженно держит поднятыми щит и меч. Монза наблюдала как он осторожно пробирается под решёткой, и далее по мраморным плиткам. Осматриваясь, он вышел на солнце и нахмурился при виде них.
— Сержант, — коротко произнёс Коска.
— Капитан. — Мужчина вытянулся, опустив меч кончиком вниз. За ним шли другие люди. Хорошо вооружённые талинские солдаты, бдительные и бородатые ветераны топали по галерее с оружием наготове. Они выглядели удивлённо но не встревоженно — ни с того ни с сего встречая своих уже пробравшихся в сад. — Это он? — спросил сержант, указывая на Сальера.
— Он самый, — сказал Коска, ухмыляясь в ответ.
— Вот это да. А еблан-то жирный, правда?
— Что есть то есть.
Сквозь двери прибывали солдаты и следом за ними скопление офицеров штаба в незапылённых мундирах, при мечах, но без доспехов. Во главе них, излучая неоспоримую власть шагал человек с нежным лицом и грустными, водянистыми глазами.
Ганмарк.
Монза моглы бы почувстовать некое мрачное удовлетворение от того, что так легко предугадала его действия, но всё заслонила растущая при виде генерала ненависть. У его левого бедра он носил длинный меч, у правого — короткий. Длинный и короткий клинки, в стиле Союза.
— Блокировать галерею! — промаршировав в сад воскликнул он своим щёлкающим произношением. — Прежде всего, обеспечте сохранность картин!
— Есть, сир! — Застучали сапоги, когда люди отправились исполнять его приказы. Множество людей.
Монза смотрела на них, крепко ныла выпяченная челюсть. Может быть их слишком много, но сейчас не будет толку от жалоб. Убить Ганмарка — остальное ничего не значит.
— Генерал! — Коска дрожащей рукой отточено отдал честь. — Мы взяли герцога Сальера.
— Понятно. Молодец, капитан, вы оказались непревзойдённо быстрым и будете вознаграждены. Также быстро. — Он издевательски поклонился. — Ваша светлость, какая честь. Великий герцог Орсо шлёт вам свой братский привет.
— Срать на его приветы, — гаркнул Сальер.
— А также свои сожеления, по поводу того, что не смог лично засвидетельствовать ваш полнейший разгром.
— Будь он здесь, срал бы я на него тоже.
— Несомненно. Он был один?
Коска кивнул. — Просто стоял и ждал, сир, и смотрел на это. — И он мотнул головой в сторону великой статуи в центре сада.
— Воин Бонатина. — Ганмарк медленно двинулся к скульптуре, озаряясь улыбкой от мраморного изображения Столикуса. — Ещё более красива воочию, чем по описанию. Наверняка будет очень хорошо смотреться в садах Фонтезармо. — Он был не более чем в пяти шагах. Монза пыталась замедлить дыхание, но сердце колотило молотом. — Обязан поздравить вас со столь чудесной коллекцией, ваша светлость.
— Срать на ваши поздравления.
— Вам, похоже, срать на великое множество вещей. С другой стороны человек ваших габаритов без сомнения производит неизмеримое количество данной субстанции. Подведите толстяка ближе.
И вот миг настал. Монза крепко обхватила Кальвес, шагнула вперёд. Правая рука, в перчатке, на локте Сальера. С другой стороны двигался Коска. Офицеры и охрана Ганмарка рассыпались кругом, глазея на статую, на сад, на Сальера, всматривались в залы сквозь окна. Пара осталась стоять вплотную с генералом — один обнажил меч, но не выглядел встревоженным. Не выглядел насторожённым. Все свои, кругом товарищи.
Дружелюбный стоял недвижимо как статуя с мечом в руке. Трясучкин щит свободно висел, но она заметила, как побелели его костяшки на древке бердыша, заметила как его здоровый глаз перебегает с одного врага на другого, вычисляя угрозу. Рот Ганмарка растянулся в усмешке, когда они вывели вперёд Сальера.
— Ну и ну, ваша светлость. Я до сих пор помню текст той зажигательной речи, с которой вы выступили образовав Лигу Восьми. Что вы тогда говорили? Что скорее умрёте, чем станете на колени перед таким псом, как Орсо? Мне бы очень хотелось сейчас увидеть вас на коленях. — Он усмехнулся, подошедшей ближе Монзе, теперь между ними не более пары шагов. — Лейтенант, не могли бы вы… — Его выцветшие глаза мгновенно сузились и он узнал её. Она ринулась на него, с разбегу отталкивая с дороги ближайшего охранника, и нанесла укол в сердце генерала.
Послышался знакомый скрежет стали о сталь. Ганмарк как-то умудрился в одно мгновение наполовину вытащить меч — достаточно, чтобы отвести на волосок в сторону её выпад. Он дёрнул голову вбок — кончик Кальвеса оставил длинный порез вдоль его щеки прежде чем он успел увернуться, и его меч со свистом покинул ножны.
Затем в саду разразился хаос.

Клинок Монзы оставил длинную царапину на лице Ганмарка. Ближайший офицер озадаченно посмотрел на Дружелюбного. — Но…
Меч Дружелюбного глубоко врубился в его голову. Лезвие застряло в черепе, когда тот падал и Дружелюбный выпустил рукоять. Топорное оружие — он предпочитал работать на более близком расстоянии. Он выдернул из-за пояса нож и свой тесак, чувствуя успокаивающую уверенность от знакомых прикосновений рукояток. Всесокрушающую волну облегчения от того, что всё стало просто. Убей сколько сможешь, пока они не очухались. Уравняй ставки. Одиннадцать против двадцати шести — дело не выгодное.
Он пырнул рыжеволосого офицера в живот, прежде чем тот смог вытащить меч, и толкнул его в третьего, отчего тому в тесноте пришлось широко отставить руку. Заключенный обрушил тесак ему на плечо, тяжёлое лезвие рассекло одежду и плоть. Он уклонился от выпада копьём, державший древко солдат споткнулся, промахнувшись. Дружелюбный погрузил нож в его подмышку и сразу вытащил, царапнув лезвием о край нагрудника.
Раздался лязгающий стук и скрежет — это упала подвесная решётка. Под аркой располагались двое солдат. Створка опустилась как раз сзади одного из них, запечатывая его вместе с остальными. Другой попытался отклониться назад с пути решётки. Отвесно рухнувшие шипы воткнулись ему в живот и швырнули на пол, проламывая его нагрудник, одна нога сложилась под ним, другая бешено дрыгалась. Он закричал, но на это вряд ли кто-то обратил внимание. К тому времени уже кричали все.
Схватка растеклась по саду, просочилась во все четыре прекрасных галереи по его сторонам. Коска повалил гвардейца хлёстким ударом сзади по бёдрам. Трясучка перерубил одного почти пополам, сразу как только начался бой, и сейчас, окружённый тремя, пятился в галерею со статуями, отбиваясь широкими взмахами и издавая непонятный шум — нечто между хохотом и рёвом.
Рыжий офицер, которого порезал Дружелюбный, со стоном поковылял прочь. Через двери в первый зал, оставляя россыпь кровавых точек на гладком полу. Дружелюбный метнулся следом, подкатился под паническим взмахом меча, подскочил и тесаком снёс офицеру половину затылка. Пришпиленный решёткой солдат лепетал, булькал, бесполезно пытался вырвать из себя шипы. Другой, до которого только сейчас дошло произошедшее, указал на Дружелюбного алебардой. Смущённый на вид офицер с родимым пятном на щеке оторвался от созерцания одной из семидесяти восьми картин в этом зале и потянулся за мечом.
Их двое. Один да один. Дружелюбный едва ли не сиял. Вот это он понимает.

Монза снова хлестнула Ганмарка, но на пути оказался один из его солдат, пихнувший её щитом. Она поскользнулась, откатилась вбок и поднялась на ноги. Вокруг гремела битва.
Она увидела как Сальер издав рык резко выхватил из-за спины узкий меч и ударом наотмашь зарубил одного остолбеневшего офицера. Тут же он ткнул мечом в Ганмарка, неожиданно ловко для человека его комплекции, но всё-таки недостаточно ловко. Генерал отступил вбок и спокойно пронзил великого герцога Виссеринского прямо в его огромный живот. Монза увидела, как добрый фут стали вышел со спины его белого мундира. Точно также как тогда вышел со спины белой рубашки Бенны.
— Ууф, — произнёс Сальер. Ганмарк оттолкнул его сапогом. Тот попятился, запнулся о камни и упал на мраморный пьедестал Воина. Герцог съехал по нему вниз, зажимая рану пухлыми ладонями, кровь пропитывала мягкую белую ткань.
— Убить всех! — проревел Ганмарк. — Но помните о картинах!
На Монзу пошли двое солдат. — Она отскочила в бок, чтобы они мешали друг другу, вскользь обошла небрежный рубящий замах из-за головы, сделала выпад и проткнула одному пах прямо под краем доспеха. Он издал оглушительный визг и рухнул на колени, но ещё до того, как она восстановила равновесие, другой нанёс ей удар. Она едва успела парировать, сила удара чуть не вытрясла из руки Кальвес. Он двинул её в грудь щитом, и кромка собственного нагрудника вдавилась ей в живот, вышибая дыхание. Беззащитна. Он снова занёс меч, ойкнул и накренился набок. Одно колено застряло и он грохнулся лицом вниз, проехавшись немного вперёд. Из его шеи у самого затылка торчали перья арбалетного болта. Монза увидела, как Дэй высунулась из окна с арбалетом в руках.
Ганмарк указал на неё. — Убей ту блондинку! — Она скрылась внутри, и последний из солдат-талинцев послушно бросился за ней.
Сальер неотрывно смотрел на кровь, хлещущую на его толстые руки, слегка расфокусированным взглядом. — Кто бы мог представить… я умру сражаясь? — И его голова откинулась назад, на пьедестал.
— Неужели нет конца сюрпризам, что подкидывает нам жизнь? — Ганмарк расстегнул верхнюю пуговицу кителя и достал изнутри носовой платок, промокнул им кровоточащий порез на лице, а затем тщательно вытер лезвие своего меча от крови Сальера. — Значит, это правда. Вы всё ещё живы.
Монза уже вернула себе дыхание, а меч брата в боевую стойку. — Это правда, хуесос.
— Всегда отмечал утончённую проницательность ваших изречений. — Тот, кому Монза пробила пах, со воплями пытался лёжа поодвигать себя ко входу. Направляясь к ней, Ганмарк аккуратно перешагнул через него, засунул окровавленный платок в карман и снова застегнул пуговицу свободной рукой. Треск, скрежет, вой битвы текли откуда то из залов за колоннадами, но прямо сейчас в саду больше не было никого. Если не считать трупов, раскиданных вдоль прохода. — Значит, только вы и я? Прошло немало времени, с тех пор как я серьёзно брался за сталь, но приложу все усилия, дабы не разочаровать вас.
— Не переживай по этому поводу. Твоей смерти будет довольно.
Он ответил своей болезненной улыбкой, и мокрые глаза переместились к её мечу. — Дерётесь левой рукой?
— По-моему надо дать тебе крохотное подобие шанса.
— Самое меньшее, что я могу сделать — оказать вам такую же любезность. — Он умело перебросил меч с одной ладони в другую, поменял стойку и направил на неё кончик клинка. — Начнём же…
Монза в жизни не ждала приглашений. Она уже прыгнула в выпаде, но он был готов, делая шаг в сторону, ответил ей парой рубящих ударов — вверх и вниз. Клинки соприкасались, звенели, скользили и царапались, метались вперёд и назад в полосках солнечного света промеж деревьев. Безупречно начищенные кавалерийские сапоги Ганмарка скользили по булыжникам проворно и плавно как у танцора. Он колол с быстротой молнии. Она парировала раз, два, затем чуть не попалась — только с трудом удалось увернуться. Её пришлось сделать пару торопливых шагов назад, перевести дыхание и начать всё заново.
Бежать от врага — прискорбно, писал Фаранс, но часто лучше, чем противоположный выбор.
Она смотрела, как Ганмарк пошёл вперёд, сверкающий кончик его меча описывал изящные кружочки. — Боюсь, вы слишком низко держите стойку. Вы исполнены страсти, но страсть без дисциплины не лучше детского упрямства.
— Хуль ты не завалишь ебло и не начнёшь драться?
— О, я готов одновременно болтать и резать вас на кусочки. — Он взялся за неё по настоящему, гоняя с одной стороны сада в другую — она отчаянно парировала, слабо коля в ответ, когда могла — редко и безрезультатно.
Она слышала, про него говорили, что он один из величайших мечников в мире и в это было нетрудно поверить, даже с его левой рукой. Гораздо лучше, чем она в свои лучшие дни, а её лучшие дни раздавил сапог Гоббы и раздробил горный склон под крепостью Фонтезармо. Ганмарк быстрее, сильнее, чётче. Что означало для неё единственную возможность — быть умнее, хитрее, коварнее.
Злее.
Она взвизгнула, перейдя в атаку, сфинтила влево, ударила справа. Он отскочил назад, и тут она стянула шлем и запустила ему в лицо. Он увидел его как раз вовремя, чтобы пригнуться — шлем отскочил от его макушки, генерал зарычал. Она атаковала следом, но он извернулся вбок и она лишь рассекла золотой шнурок на плече его формы. Она уколола снова и он парировал — уже наготове отражать её атаки.
— Хитренько.
— Ебись ты в жопу.
— Почему бы и нет, после того как убью вас. — Он хлестнул её, но вместо того, чтобы отступить она пододвинулась вплотную, зацепила его меч, их гарды царапнули друг друга. Она хотела поставить ему подножку но он обошёл её сапог, всё время сохраняя равновесие. Она пнула его, попала по колену, на краткий миг его нога согнулась. Она рубанула со всей злости, но Ганмарк уже ускользал в сторону и она лишь отсекла веточку от какого-то фигурно постриженного куста, рассыпая зелёные листики.
— Есть и попроще способы стричь живую изгородь, раз вы здесь ради этого. — Ещё до того как она это осознала, он уже осыпал её серией рубящих ударов, гоня по булыжной площадке. Она перепрыгнула через окровавленный труп его охранника, пригнулась под громадной ногой статуи, держась так, чтобы она была между ними, пытаясь изобрести способ добраться до него. Она расстегнула пряжки нагрудника с одного бока, раскрыла его и сбросила вниз. Это не защита от бойца его уровня, а лишний вес только добавляет ей усталости.
— Хитрости кончились, Муркатто?
— Я что-нибудь придумаю, мудак!
— Тогда соображайте быстрее. — Меч Ганмарка выскочил между ног статуи и ей с трудом удалось отшатнутся так, что он промахнулся на волосок. — Вам не одержать победы, поймите, просто потому что вы возомнили себя потерпевшей. Потому что верите в справедливое возмездие. Побеждает тот фехтовальщик, который лучше, а не тот, который сильней разозлился.
Кажется он решил проскочить мимо огромной правой ноги Воина, но вместо этого ринулся с другой стороны, перепрыгнув сползший по пьедесталу труп Сальера. Она поняла, как он будет действовать, наотмашь ударила его по мечу, затем рубанула в голову с небольшой элегантностью, зато со всей силы. Он пригнулся как раз вовремя. Лезвие Кальвеса брякнуло о накачанную икру Столикуса, взметнув осколки мрамора. Она едва удержала загудевшую рукоять, левую руку заломило, когда она отскакивала в полуобороте. Ганмарк нахмурился, нежно прикоснулся свободной рукой к выщерблине на ноге изваяния. — Воистину варварство. — Он подскочил к ней, поймал её меч и отбросил её назад, один, два раза, её сапоги поскальзывались на камнях и торфе всё время пока она отчаянно пыталась найти возможность хоть как-то раздразнить или обмануть или ошеломить его. Но Ганмарк видел всё насквозь, до того как оно наступало, его мастерские навыки позволяли обходиться простыми движениями. Он едва ли даже запыхался. Чем дольше они бились, тем лучше он мог её оценить и сократить и без того скудные шансы.
— Обратите внимание на этот обратный взмах, — промолвил он. — Слишком высоко. Ограничивает ваши возможности и открывает вас. — Она рубанула его, и снова, но он пренебрежительно отбивал удары. — А когда вы тянетесь, то привыкли отклонять клинок вправо. — Она нанесла укол, он принял его на меч, металл скользнул по металлу, его клинок со свистом проехался по её оружию. Лёгким поворотом запястья он вырвал Кальвес из её руки и тот заскользил по камням. — Видите, о чём я?
Она ошарашенно отступила назад, уловив только сверкающий отблеск, когда меч Ганмарка вынырнул. Острие проскользнуло точно сквозь кисть левой руки, кончик прошёл между косточек и ужалил её в плечо, сгибая её руку назад и насаживая её как мясо и лук на гуркском шампуре. Мгновение спустя пришла боль, заставив её застонать, когда Ганмарк перекрутил меч и швырнул её, беспомощно согнувшуюся, на колени.
— Если по-вашему вы не заслужили такого от меня, можете считать это подарком от горожан Каприла. — Он повернул меч в другую сторону и она ощутила, как острый конец вдавливается в её плечо, сталь царапала кости ладони, кровь стекала по предплечью на китель.
— Да в рот тебя ебать! — она плюнула в него, чтобы не заорать.
Его губы изогнулись той печальной улыбкой. — Великодушное предложение, но ваш брат был более в моём вкусе. — Он выдернул из неё свой меч и она повалилась на четвереньки. Грудь отяжелела. Она сомкнула глаза, ожидая как клинок войдёт ей между лопаток и пронзит сердце, точно также как пронзил Бенне.
Она представила насколько ей будет больно и сколько продлится эта боль. Скорее всего очень, но не долго.
Она услышала удаляющееся цоканье каблуков по камню, и медленно подняла голову. Ганмарк поддел ногой меч Кальвеса и подбросил его себе точно в протянутую руку. — Касание мне, я бы сказал. — Он метнул меч как копьё и тот воткнулся в перегной рядом с ней, тихонько покачиваясь из стороны в сторону. — Как вы считаете? Не продолжить ли нам до трёх?

Длинный зал, пристанище шедевров герцога Сальера отныне украсили собой пять тел. Непревзойдённое убранство для любого дворца, хотя думающему вперёд диктатору потребуется регулярно менять их, дабы избежать неприятного аромата. Особенно в тёплую погоду. Залитые кровью двое замаскированных гвардейцев Сальера и один офицер Ганмарка распростёрлись в умаляющих достоинство позах, зато один из охранников генерала умудрился умереть в положении, граничащим с удобством — свернувшись вокруг специального столика с декоративной вазой. Другой стражник дотянул до дальней двери, оставляя за собой на гладком мраморе грязный кровавый след. Рана которую нанёс ему Коска пришлась в живот, как раз под нагрудник, а одновременно ползти и удерживать кишки — дело не из лёгких.
Поэтому двое юных офицеров-штабников — наголо блестящие мечи, а блестящие глаза полны праведного гнева — остались наедине с Коской. Возможно оба оказались бы вполне милыми людьми при более счастливых обстоятельствах. Возможно их любили их мамы, и они в свою очередь любили тех. Наверняка они не заслуживали гибели в этом ярко украшенном храме человеческой жадности просто за то, что выбрали одного своекорыстного повелителя вместо другого. Но что ещё оставалось делать Коске, кроме как постараться прикончить их? Самая мелкая тварь — личинка, водоросль, слизь всегда борется за выживание. Почему же тогда наиподлейший наёмник Стирии должен придерживаться иных стандартов?
Двое офицеров двинулись раздельно, один направился вдоль высоких окон, другой мимо картин, вынуждая Коску отступить к концу комнаты и более чем вероятно, к концу его жизни. Он зудел от пота под талинским мундиром, воздух горел в лёгких. Бой до смерти, определённо, забава молодых.
— Ну хорош уже, парни, — пробубнил он, покачивая мечом. — Как насчёт выйти на меня по одному? У вас что, нет чести?
— Нет чести? — презрительно усмехнулся один — У нас?
— Ты переоделся в нашу форму, чтобы как ссыкун напасть исподтишка на нашего генерала, — прошипел другой, розовея от ярости.
— Ладно. Согласен. — Коска опустил меч. — И этот позор меня грызёт. Я сдаюсь.
Тот кто слева ни на секунду не внял происходящему. Тот, кто справа выглядел озадаченно, но всё же на миг опустил свой меч. И именно в него Коска метнул нож.
Он завертелся в воздухе и воткнулся в бок юноши, складывая того пополам. Коска тут же напал, целясь в грудь. Возможно парень отклонился вперёд, либо Коска не смог сдержать свою своенравную меткость, но клинок встретил на пути шею офицера и, в захватывающем дух искуплении всего былого затачивания, начисто снёс тому голову. Она отлетела прочь, раскидывая кровавые брызги, с гулким звуком удара и треском холста отскочила от картины. Тело опрокинулось вперёд, из срезанной шеи хлынула кровь и длинными струями расползлась по полу.
Как только Коска заорал от неожиданного успеха, другой офицер уже напал на него, хлеща наотмашь, как человек, выбивающий половик. Коска пригнулся, взмахнул, парировал, беззащитно отскочил назад от свирепого удара, споткнулся о безголовый труп и растянулся в луже его крови.
Офицер взвизгнув бросился доканчивать дело. Молотящая рука Коски ухватилась за первый попавшийся предмет, стиснула его и запустила. Отрубленная голова. Она попала юноше в лицо, тот споткнулся. Коска добарахтался до меча, схватил его, перевернулся, рука, меч, лицо, одежда — всё пропиталось красным. Удивительно подходяще, для человека прожившего его жизнь.
Офицер уже был здесь вместе со шквалом неистовых ударов. Коска отступил так быстро, как только мог отойти не опрокинувшись, свесив меч, притворяясь полностью измождённым — особо притворяться то и не пришлось. Он столкнулся со столом, едва не упал, шаря впереди себя свободной рукой нащупал край разукрашенного кувшина. Офицер ринулся вперёд, занося меч с триумфальным воплем. Который обернулся потрясённым клёкотом, когда тот увидел летящий в него кувшин. Он сумел сбить его в полёте навершием меча, с одного бока приняв на себя взрыв глиняных осколков, но при этом на мгновение широко отвёл оружие. Коска проделал последний отчаянный выпад, почувствовал мягкое сопротивление, когда клинок пробил щёку офицера и вышел из его затылка, чётко, как по учебнику.
— Ох. — Офицер слегка пошатнулся, когда Коска выдернул меч и резко отскочил назад. — Это… — его взгляд выражал сплошь обалделое удивление, как у человека, проснувшегося пьяным и обнаружившим себя ограбленным, голым и привязанным к столбу. Коска уже и не вспомнил бы, в Этрисани или в Вестпорте такое с ним произошло. Все те года смешались для него воедино.
— Штослчилаа? — Офицер крайне медленно взмахнул мечом и Коска просто отошёл с дороги, позволив тому, широко крутанувшись вокруг своей оси, завалиться набок. Он вымученно перекатился, приподнялся, кровь неторопливо сочилась из аккуратной маленькой щёлочки возле его носа. Теперь над ней задёргался глаз и лицо с той стороны обмякло как старая кожа.
— Вырхтыхнахмохмохрр, — пролепетал он.
— Прошу прощения? — переспросил Коска.
— Вырггххх! — И офицер поднял свой колеблющийся меч и атаковал. Стену. Он врезался в картину с девушкой, застигнутой врасплох во время купания, бессмысленными взмахами меча прорезал в ней огромную дыру и, падая, обрушил на себя это великое полотно. Из-под позолоченой рамы остался торчать лишь сапог. Больше он не двигался.
— Везунчик, — прошептал Коска. Умереть под голой бабой. Он всегда хотел уйти таким способом.

Рана на плече у Монзы пылала. Пробитая левая рука пылала куда сильнее. Её кисть, её пальцы — липкие от крови. Она наврядли смогла бы сложить их в кулак, не говоря о том, чтобы держать оружие. Значит выбора нет. Она зубами стащила перчатку с правой руки, потянулась и положила руку на эфес меча Кальвеса. Ощутила, как смещаются скрюченные косточки, когда пальцы сомкнулись на рукояти. Кроме торчащего прямо мизинца.
— Ага. Правой? — Ганмарк закрутил в воздухе свой меч и поймал его собственной правой рукой, невозмутимо, как цирковой фокусник. — Я всегда отдавал должное твоей решимости, хоть и не целям, ради которых ты её в себе развивала. Даёшь месть, да?
— Месть, — рявкнула она.
— Месть. Если даже ты её добьёшься, что хорошего тебе она даст? Вся твоя непомерная трата сил, боли, золота, крови — за что? Хоть кому-нибудь станет лучше? — Его грустные глаза наблюдали, как она медленно вставала. — Уж не отмщённым покойникам, точно. Они, безотносительно, всё также будут гнить. И конечно не тем, кому отмстили. Сплошь трупам. Ну а как же те, кто мстил, с ними-то что? Как ты считаешь, им будет легче спать, после того как они нагромоздят убийства на убийства? Посеют кровавые семена сотен других распрей? — Она обходила кругом, пытаясь придумать некий трюк, чтобы убить его. — Все те мертвецы в банке, в Вестпорте, я полагаю, твой святой долг? А резня у Кардотти — справедливый и адекватный ответ?
— То, что должно было быть сделано!
— Ах, то, что должно было быть сделано. Любимое оправданье уходящего от ответа зла проходит эхом сквозь века и вот твой кособокий рот распускает всё те же нюни. — Он сплясал перед ней, мечи скрестились, зазвенели, раз и два. Он колол, она парировала и колола в ответ. Любой контакт отдавался в руке резкой болью. Она скрипнула зубами, силой удержала на лице злобную гримасу, но всё это не настолько маскировало, как причиняло страдания и делало её неповоротливой. Если у неё было маловато шансов с левой рукой, то с правой не было вовсе, и он уже это знал.
— Отчего Судьбам было угодно спасти тебя, я никогда не узнаю, но тебе стоило бы искренне поблагодарить их и кануть в безвестность. Давай не притворяться, что ты со своим братцем не получила в точности то, что заслужила.
— Пошёл на хуй! Такого я не заслужила! — Но хоть она так и сказала, ей пришлось призадуматься. — Брат не заслужил!
Ганмарк фыркнул. — Никто не склонен быстрее меня прощать красавчиков, но твой братан был каратель и трус. Обаятельный, жадный, жестокий, бесхребетный паразит. Подлейшая душа из тех, что можно представить. Единственной вещью, что возносила его над кромешной никчёмностью и кромешным идиотизмом, была ты. — Он подскочил к ней с убийственной скоростью и она метнулась прочь. С хрюканьем наткнулась на вишнёвое дерево и свалилась на четвереньки назад. Он запросто мог насадить её на меч, но вместо этого стоял, замерев как статуя, вытянув в стойке клинок, и лишь тонко улыбался, глядя как она, шатаясь, выбирается обратно.
— Давайте рассмотрим факты, генерал Муркатто. Вы, со всеми вашими признанными умениями, едва ли являетесь вместилищем добродетели. Полно! Да целая сотня тысяч людей имела веские причины скинуть твою ненавистную тушу с той террасы!
— Но не Орсо! Не он! — Она напала снизу, неуклюже коля его в бёдра, и сморщилась, когда он отбил её меч — рукоять задребезжала в изломанной ладони.
— Если это шутка, то не смешная. — Играть словами с судьёй, когда приговор самоочевиден и более чем справедлив? — Он ставил ноги с тщательным вниманием наносившего на холст мазок художника, направляя её обратно на камни. — К скольким смертям ты приложила руку? К скольким разрушениям? Ты разбойник! Зазнавшийся мародёр! Червь, разжиревший на гниющем трупе Стирии! — ещё три удара, стремительных как молоток скульптора по стамеске, выворачивающих меч то в ту, то в эту сторону из её судорожной хватки. — Не заслужила, заявляет мне она! Не заслужила? Та отмазка с правой рукой и так вполне унизительна. Умоляю, не позорься ещё сильнее.
Она провела грубый, болезненный, усталый выпад. Он пренебрежительно отразил, уже обходя вокруг неё, и позволил ей провалиться вперёд. Она ждала меча в спину, но вместо этого ей в задницу воткнулся сапог. И распластал её на камнях. Меч Бенны в очередной раз выскочил из одеревенелых пальцев. Мгновение она лежала так, тяжело дыша, потом медленно перевернулась, поднялась на колени. Вставать едва ли имело смысл. Очень скоро она снова окажется здесь, лишь только он проткнёт её. Правую руку колотило, трясло. Плечо краденого мундира потемнело от крови. Пальцы на левой руке заливало ею.
Ганмарк вскинул запястье, сметая цветок с головы в подставленную руку. Поднёс его к лицу и глубоко вдохнул. — Прекрасный денёк и отличное место для смерти. Надо нам было тебя добить в Фонтезармо, вместе с твоим братом. Но придётся сейчас.
Яркие последние слова что-то не особенно лезли ей в голову, поэтому она просто отклонилась и плюнула. Брызги слюны попали ему на шею, на воротник, на грудь чисто выстиранного мундира. Наверное плохонькое отмщение, но хоть что-то. Ганмарк скосил глаза на одежду. — До конца настоящая леди.
Его взгляд метнулся в сторону и он резко отдёрнулся. Что-то, вспыхнув, промелькнуло мимо него, ушелестев в клумбу. Брошеный нож. Раздался возглас досады и Коска бросился на него, рыча как бешеная собака, вынуждая генерала отступить от нападения вдоль дорожки.
— Коска! — Барахтаясь, поднимала меч. — Как всегда поздно.
— Я кой-чем был занят за соседней дверью, — буркнул старый наёмник, останавливаясь перевести дыхание.
— Никомо Коска? — встревоженно посмотрел на него Ганмарк. — Я думал ты умер.
— Ложные вести о моей смерти ходили всегда. Лакомые мыслишки…
— Для множества его врагов. — Монза выпрямилась, сбрасывая оцепенение с конечностей. — Раз собрался меня убить, надо было так и сделать, а не трындить об этом.
Ганмарк медленно пятился, левой рукой извлекая из ножен короткий клинок и направляя его на неё, а длинный в сторону Коски. Глаза мелькали туда-сюда между ними. — О, время ещё есть.

Трясучка был не в себе. А может наконец-то в себе. Он обезумел от боли. Либо от того, что плохо показывал глаз, который ему оставили. Либо его всё ещё ломало от шелухи, которой он напыхался подзавязку за прошлые несколько дней. Что бы ни было причиной, но он попал в ад.
И ему там нравилось.
Длинный зал сжимался, искрился, плыл, словно под ветром пруд. Солнце прожигало окна насквозь, ослепляло и резало его сотнями сотен сияющих стеклянных квадратов. Статуи блестели, улыбались, потели, подбадривали его. Может у него и на один глаз меньше, но он яснее смотрел на вещи. Боль вымела все его сомнения, его вопросы, его страх, его выбор. Всё то говнище, висевшее на нём мёртвым грузом. Говнище, оказавшееся на поверку брехнёй, слабостью и бесцельной тратой сил. Он приучил себя думать, что все явления очень сложны, а ведь они были восхитительно, ужасно простыми. Все нужные ответы знал его бердыш.
Лезвие поймало солнечный зайчик и расплывшись огромным белым пятном разрубило руку противника, рассеивая вдаль чёрные струи. Разлетелась ткань. Разорвалась плоть. Раскололась кость. Погнулся и скособочился металл. По щиту Трясучки провизжало копьё и он ощутил во рту вкус сладостного рёва, когда снова взмахнул бердышом. Оружие врезалось в нагрудник и пробило громадную дыру, отправляя брыкающееся тело в выщербленную урну. Та развалилась, засыпав пол змейкой глиняных обломков.
Мир вывернулся наизнанку, словно сизые внутренности офицера, которого он только что распотрошил. Обычно в бою он уставал. Сейчас же он становился сильнее. Ярость кипела в нём, выплёскивалась из него, опаляла кожу. С каждым нанесённым ударом она нарастала хуже, лучше, болезненнее для мышц до тех пор пока ему не пришлось выпустить её наружу с криком, вырвать из себя с хохотом, плакать, петь, трястись, плясать, визжать.
Он сшиб щитом меч, вырвал его из руки, налетел на прятавшегося за ним солдата, прижался к нему руками, поцеловал в лицо, лизнул. Тот заревел и бросился бежать, бежать, топоча ногами врезался в одну из скульптур, сбил её, та ударилась в следующую и ещё одну позади ней, всё опрокинулось и рухнуло на пол, разлетаясь на осколки в облаке пыли.
Охранник простонал, извиваясь в обломках, попытался перевернуться. Бердыш Трясучки с гулким стуком вмял макушку его шлема внутрь, вбил железные края прямо поверх глаз и расплющил нос, заливая лицо кровью.
— Блядь, сдохни! — Трясучка врезал по шлему сбоку и голова накренилась в одну сторону. — Сдохни! — Ударил с оборота и оставил вмятину на другом боку, шея хрустела как набитый гравием носок. — Сдохни! Сдохни! — Звяк, звяк, словно в реке после обеда полоскали утварь. Разочарованно взирала статуя.
— Чё уставилась? — И Трясучка бердышом снёс ей голову. А потом оказался на ком-то сверху, не понимая как туда попал, вколачивая в лицо край своего щита, пока оно не стало ничем кроме бесформенной красной массы. Ему послышалось, как кто-то шепчет, нашёптывает на ухо. Безумный, шипящий, каркающий голос.
— Я создан из смерти! Я — Великий Уравнитель! Я — буря холмов Высокогорья! — Голос Девяти Смертей, но он доносился из его собственной глотки. Зал устилали погибшие люди и упавшие статуи, усыпали кусочки и тех и тех.
— Ты. — Трясучка указал кровавым лезвием на последнего, съёжившегося в дальнем конце пыльного пространства. — Я тебя вижу. Хуй кто съебётся. — Он осознал, что произносит слова на северном наречии. Тот человек не мог понять ни слова из сказанного. Хотя, не суть важно.
Видимо, смысл он понял.

Монза упрямо толкала себя вдоль аркады, выжимая последние силы из онемевших ног, матерясь во время уколов, выпадов, неуклюжих рубящих замахов, не расслабляясь ни на секнду. Ганмарк отступал, в низкой стойке пятился на солнце, потом в тень, потом снова на солнце, сосредоточенно и свирепо хмурясь. Его глаза мелькали из стороны в сторону, когда он парировал её удары и удары Коски. Тот колошматил его, нападая между колонн по правую руку от неё.
Их жёсткое дыхание, шелест шагов, стремительный скрежет стали отражались от сводчатого навеса. Она рубанула его, затем резко в обратном направлении, не замечая жгучую ломоту в кисти — и вырвала короткий меч из его руки, со звоном отшвырнув его в тень. Ганмарк отклонился в сторону, едва успев длинным клинком отбить один из коскиных размашистых ударов, и открыл ей свой незащищённый бок. Она ухмыльнулась, заводя руку назад для выпада, как вдруг что-то пробило окно по её правую руку и бросило ей в лицо пригоршню стекляшек. Ей показалось, что она услышала голос Трясучки, рычащий на северном с той стороны. Ганмарк скользнул между колоннами в тот момент, когда Коска хлестнул по нему и ушёл на газон, отступая к центру сада.
— Ты можешь не жевать, а убить эту мразь? — с присвистом просопел Коска.
— Стараюсь как могу. Иди слева.
— Слева значит здесь. — Они двинулись раздельно, загоняя Ганмарка под статую. Теперь уже он выглядел выдохшимся, вялые щёки покрылись розоватыми пятнами и лоснились от пота. Она улыбнулась, делая финт, в предвкушении победы. Улыбка слетела с её лица, когда он внезапно прыгнул ей навстречу. От первого полувыпада она увернулась, хлестнула его в шею, но он блокировал и толкнул её назад. Он выдохся чуть меньше, чем ей казалось. Она же, наоборот, намного сильнее. Подвернулась нога, она слегка пошатнулась вбок. Ганмарк нырнул следом и его меч прочертил жгучий порез через всё её бедро. Она попыталась развернуться, но нога подкосилась, и она взвизгнула, опрокинулась и упала. Кальвес загремел, вываливаясь из перекрученных пальцев.
Широко размахиваясь, с хриплым воплем следом кинулся Коска. Ганмарк присел под ударом, распрямился в выпаде от самой земли и пронзил его точно в живот. Меч Коски тяжело стукнулся о голень Воина и вылетел из руки, в воздухе завертелись осколки камня. Генерал рывком освободил клинок и Коска рухнул на колени, со стоном заваливаясь на бок.
— Вот так-то вот. — Ганмарк повернулся к ней. Над ним возвышалось величайшее творение Бонатина. Пара мраморных черепков отскочила от щиколотки статуи, уже пошедшей трещиной там, куда её рубанул монзин меч. — Нечего сказать, дала ты мне повод поупражняться. Ты женщина — или была женщиной — поразительной решимости. — Коска перевалился через булыжники, оставляя за собой смазанные кровавые пятна. — Но постоянно устремляя глаза вперёд ты была слепа ко всему, что творится вокруг тебя. К самой природе великой войны, на который ты воевала. К природе людей возле тебя. — Ганмарк снова извлёк свой платок, промокнул пот со лба и бережно вытер кровь со стали. — Если герцог Орсо и его Талинское государство не более чем меч в руках Валинта и Балка, то ты никогда не была ничем, кроме его безжалостного острия. — Он щёлкнул указательным пальцем по острию своего собственного меча. — Всегда пронзаешь, всегда убиваешь, но никогда не задумываешься, зачем. — Что-то тихонько скрипнуло и над его плечом слегка, еле заметно дрогнул великий меч самого Воина. — Ладно. Сейчас оно едва ли важно. Твой бой окончен. — Ганмарк подошёл к ней со всё той же грустной улыбкой и остановился в одном шаге. — Последнее краткое слово?
— Сзади, — порычала Монза сквозь зубы, когда Воин еле-еле, мягко накренился вперёд.
— Ты держишь меня за… — Раздался оглушительный треск. Нога статуи раскололась напополам и вся неизмеримая масса камня неудержимо повалилась вперёд.
Ганмарк только начал поворачиваться, как острие исполинского меча Столикуса проткнуло его между лопаток, швырнуло на колени, пропороло изнутри живот и взрезало булыжную насыпь. Кровь и осколки камней брызнули, впиваясь в лицо Монзы. Ноги статуи разломились на части от удара о землю, благородная стопа осталась на пъедестале, остальное рассыпалось на мускулистые обломки и раскатилось вокруг тучей белой мраморной пыли. Выше бёдер горделивое изваяние осталось стоять величественным монолитным блоком. Величайший солдат в истории, опустив глаза, сурово взирал на генерала Орсо, пронзённого его чудовищным мечом.
Ганмарк издал всасывающий звук, словно вода вытекала из прохудившейся ванны, и отрыгнул кровью на грудь своего мундира. Голова поникла, клинок со стуком выпал из обвисшей руки.
Наступило мгновение тишины.
— А вот это, — прокаркал Коска, — я называю счастивым случаем.
Четверо мертвы, осталось трое. Монза увидела, как кто-то высовавается из-за колоннады, и скорчив гримасу прошаркала к мечу, поднимая его в третий раз будучи без малейшего понятия какой именно искромсанной руке им сражаться.
Это оказалась Дэй.
Она держала наизготовку заряженный арбалет. Сзади устало плёлся Дружелюбный, нож с тесаком свисали в ладонях.
— Вы прикончили его? — спросила девушка.
Монза взглянула на тело Ганмарка, склонившее колени и насаженное на исполинский кусок бронзы. — Столикус.
Коска дополз аж до самой ближней к себе вишни и сел уперев спину в ствол. По виду — самый обычный человек решил отдохнуть летним деньком. Ну кроме прижатой к животу окровавленной ладони. Она проковыляла к нему, воткнула кончик Кальвеса в перегной и опустилась на колени.
— Позволь взглянуть. — Она ковырялась в пуговицах коскиного кителя, но прежде чем у неё получилось расстегнуть вторую, он потянулся и нежно взял её руки — одну кровоточащую, другую искорёженную — в свои.
— Я годами ждал, когда же ты порвёшь на мне одежду. Но, думается, лучше я учтиво откажу. Я покойник.
— Ты? Ни за что.
Он крепче стиснул её правую ладонь. — Прямо в брюхо, Монза. Это конец. — Его глаза вылупились на ворота, а она услышала слабый лязг с той стороны подъёмника. Это солдаты пытались рычагами поддеть решётку. — А у тебя скоро возникнут иные проблемы. Всё таки четверо из семи, крошка. — Он улыбнулся. — Ни в жизнь не рассчитывал, что ты выбьешь четверых из семи.
— Четыре из семи, — пробубнил за спиной Дружелюбный.
— Хотелось бы мне сделать Орсо одним из них.
— Ну, — Коска поднял брови. — Твой замысел благороден, но по-моему всех убить ты не сможешь.
Из дверного проёма медленно вышёл Трясучка. Проходя мимо, он едва ли удосужил труп Ганмарка даже взглядом. — Никого не осталось?
— Здесь внутри — никого. — Дружелюбный кивнул в сторону ворот. — Хотя там снаружи, кое-кто есть.
— Согласен. — Северянин остановился. Его опущенный бердыш, вмятый щит, бледное лицо, наполовину в бинтах — всё покрыто тёмно-красными чертами и точками.
— Ты живой? — спросила Монза.
— Даже не знаю, какой я.
— Я спрашиваю, тебе больно?
Он дотронулся до бинтов. — Не сильнее, чем было в начале… думаю сегодня я стал возлюбленным луны, как говорят горцы. — Его глаз переместился вниз на её набухшее от крови плечо. — Ты истекаешь кровью.
— Скверно прошёл урок фехтования.
— Перевязка требуется?
Она кивнула в сторону ворот, с каждым мгновением шум от талинских солдат нарастал. — Повезёт, если нам дадут время истечь кровью до смерти.
— И что теперь?
Она открыла рот, но оттуда не донеслось ни звука. Сражаться без толку, даже если бы у неё оставались силы. Во дворце кишмя кишат солдаты Орсо. Сдаваться без толку, даже если бы она смогла себя переломить. Им бы повезло, если бы на казнь их повезли назад в Фонтезармо. Бенна постоянно предостерегал, что она заглядывает не слишком далеко вперёд, и кажется, говорил дело…
— Есть одна мысль. — Лицой Дэй вспыхнуло нежданной улыбкой. Монза проследила за её указующим перстом наверх, на линию крыш над садом и зажмурилась от солнца. Там, на фоне яркого неба, скорчился чёрный силуэт.
— Доброго дня вам! — Она ни за что не думала, что будет рада услышать каркающие завывания Кастора Морвеера. — Я собирался посмотреть знаменитую коллекцию герцога Виссеринского и обнаружил, что абсолютно заблудился! Нельзя ли предположить, что кто-нибудь из вас, достопочтенные господа знает, где можно её отыскать? Я слышал, он владел величайшим творением Бонатина!
Монза мотнула окровавленным большим пальцем в сторону разрушенной статуи. — Не так уж и талантливо, как о ней говорят!
Витари появилась рядом с отравителем и теперь ловко спускала верёвку.
— Мы спасены, — буркнул Дружелюбный точно таким же тоном, как мог сказать "Мы покойники."
У Монзы вовсе не осталось энергии радоватся. Она даже не была уверена, что рада. — Дэй, Трясучка, давайте наверх.
— Непременно. — Дэй отшвырнула оружие и устремилась туда. Северянин на мгновение угрюмо посмотрел на Монзу, затем последовал за ней.
Дружелюбный не сводил взгляд с Коски. — Что насчёт него? — Похоже, старый наёмник на мгновение задремал, подёргивая веками.
— Нам надо втянуть его. Подсаживай.
Сиделец обвил руку вокруг его спины и начал поднимать. Коска от сотрясения очнулся с искажённым лицом. — Ыыы! Нет, нет, нет, нет, нет. — Дружелюбный осторожно опустил его обратно и Коска, наровно дыша, покачал свой покрытой струпьями головой. — Я не собираюсь орать всю дорогу наверх только ради того, чтобы умереть на крыше. Здесь не хуже, чем в любом другом месте и в любое другое время. Годами обещал что так и сделаю. Уж лучше на этот раз я сдержу слово.
Она присела рядом с ним на корточки. — Лучше я в очередной раз назову тебя лжецом и оставлю прикрывать мою спину. — Лишь потому остался я… что люблю смотреть на твою жопу. — Он оскалил зубы, сморщился и тяжело захрипел. Лязг у ворот становился всё громче. Дружелюбный подал Коске его меч. — Они близко. Возьмёшь?
— Что мне с ним делать? Я и попал в сие положение в основном из-за того, что связался с этими штуками. — Он попытался передвинуться, передёрнулся и откинулся обратно, кожа уже приобретала тот восковой отлив, какой бывает у трупов.
Витари с Морвеером перевалили Трясучку на крышу через водосточный жёлоб. Монза мотнула головй Дружелюбному. — Твоя очередь.
Тот на мгновение сжался, не двинувшись с места, затем посмотрел на Коску. — Хочешь, чтобы я остался?
Старый наёмник взял здоровенную лапищу Дружелюбного и улыбнулся, пожимая её.
— Нет слов, как я тронут твоим предложением. Но нет, друг мой. С этим мне сподручней управиться одному. Метни разок за меня кости.
— Сделаю. — Дружелюбный выпрямился и зашагал навстречу верёвке ни разу не оглянувшись назад. Монза смотрела, как тот уходит. Её руку, её плечо и ногу жгло, её избитое тело онемело и ныло от боли. Её глаза украдкой обошли раскиданные по саду тела. Упоительная победа. Сладкая месть. Люди превратились в мясо.
— Окажи мне любезность. — Коска грустно улыбался, словно угадал её мысли.
— Ты же вернулся за мной? На одну моей милости вполне хватит.
— Прости меня.
Она издала звук — полуфырканье-полурвота. — Разве это не я тебя предала?
— Да какая сейчас разница? Вероломство обычное явление. Прощение — редкость. Тогда я уйду без груза долгов. Кроме тех денег, что должен в Осприи. И в Адуе. И в Дагоске. — Он слабо отмахнулся обагрённой ладонью. — Давай договоримся, что я не должен тебе и на этом, так или иначе, закончим.
— Такую милость я могу оказать. У нас всё ровно.
— Добро. Я жил как кал. Рад теперь, что заслужил хотя бы достойную смерть. Бывай.
Часть её хотела остаться с ним, быть вместе, когда люди Орсо прорвутся сквозь врата и делом доказать, что взаправду меж ними не осталось долгов. Но не то что бы самая большая часть. Она никогда не была чувственной дурой. Орсо должен умереть, а если её здесь убъют, кто тогда закончит дело? Она подняла с земли меч Кальвеса, засунула в ножны и повернулась, больше ни сказав ни слова. В такое время слова плохие помощники. Она дохромала до верёвки, крепко, как смогла, обвязалась ею под бёдрами и намотала на запястье.
— Тащите!
С крыши Монза могла посмотреть сквозь весь город. Широкая излучина Виссера с его изящными мостиками. Башни в изобилии торчащие к небу превратились в карликов по сравнению со столбами дыма, по прежнему вздымающимися с россыпей пожаров. Дэй у кого-то уже отобрала грушу и счастливо её грызла — по ветру развевались песочные локоны, на подбородке блестел сок.
Морвеер озадаченно поднял бровь на бойню внизу, в саду. — Счастлив отметить, что в моё отсутствие ты успешно поддерживала массовый убой на должном уровне.
— Кое-что никогда не меняется, — огрызнулась она.
— Коска? — спросила Витари.
— Не идёт.
Морвеер изобразил тошнотненькую ухмылочку. — В этот раз он облажался спасая собственную шкуру? Значит, в конце концов пьянчуга может поменяться.
Спаситель или нет, Монза ударила бы сейчас его ножом, если бы у неё оставалась пригодная рука. Судя по тому, как мрачно насупилась на отравителя Витари, та почувствовала то же самое. Вместо этого она мотнула колючей головой в сторону реки. — Отметим наше воссоединение со слезами на лодке. В городе везде войска Орсо. Самое время выбираться к морю.
Монза оглянулась. Ещё один, последний раз. В саду всё было спокойно. Сальер съехал с пьедестала павшей статуи и перевернулся на спину, раскинув руки, будто приветствовал доброго старого друга. Ганмарк на коленях в большой, подёрнутой плёнкой луже крови, свесил голову, пронзённый великим бронзовым клинком Воина. Коска смежил глаза, руки покоились на коленях, лёгкая улыбка всё ещё не сошла с запрокинутого назад лица. Падали лепестки вишни. И ложились на его краденый мундир.
— Коска, Коска, — шептала она. — Что я без тебя буду делать?

V. Пуранти

Ибо наемники честолюбивы, распущенны, склонны к раздорам, задиристы с друзьями и трусливы с врагом, вероломны и нечестивы; поражение их отсрочено лишь настолько, насколько отсрочен решительный приступ; в мирное же время они разорят тебя не хуже, чем в военное неприятель.
Никколо Макиавелли.

На протяжении двух лет половина Тысяча Мечей изображала войну с другой половиной. Коска, когда бывал в состоянии разговаривать, хвастался, что доселе история не знала, чтобы люди делая так мало получали столь выдающийся результат. Они до косточек обглодали казну Никанте и Афойи, затем повернули на север, где их надежды сокрушил внезапно заключенный мир. Они искали новых войн, чтобы на них поживиться, либо честолюбивых нанимателей, чтобы эти войны развязать.
Не было более честолюбивого нанимателя, чем Орсо, новый великий герцог Талинский, пинком взлетевший к власти, после того, как его старшего брата пнул в голову любимый конь. Орсо живенько подписал Боевой Договор с широко известной наёмницей Монцкарро Муркатто. Тем более раз уж его враги в Этрее недавно поставили командовать их войском знаменитого Никомо Коску.
Однако не так то просто было этим двоим сойтись в бою. Словно два труса бранятся и ходят кругами перед дракой, они потратили целый сезон на разорительно дорогущие манёвры, причиняя весомый ущерб земледельцам всей области, но совершенно незначительный друг другу. Наконец им выпало встретиться после жатвы на пшеничных полях у деревушки Афьери, где, по всей видимости и должна была разразиться битва. Или нечто, очень-очень на неё похожее.
Но в тот вечер в палатку Монзы явился неожиданный посетитель. Никто иной как сам герцог Орсо.
— Ваша светлость, я никак не ожидала…
— Не стоит… Я знаю, что Никомо Коска собирается сделать завтра.
Монза нахмурилась. — Предполагаю, он собирается драться, равно как и я.
— Ничего подобного он делать не собирается, равно как и ты. Ваша парочка последние два года дурачит ваших работодателей. Мне не нравится, когда меня выставляют дураком. На фальшивые битвы можно поглядеть и в театре, и не за такую цену. Вот почему я заплачу тебе в два раза больше, если ты нападёшь на него всерьёз.
Такого Монза не ожидала. — Я…
— Ты предана ему, я понимаю. И уважаю. Каждый по жизни должен быть с кем-то. Но Коска — суть прошлое, и я решил, что ты — будущее. Твой брат со мной согласен.
Такого Монза не ожидала уж точно. Она вытаращилась на Бенну, а тот ухмыльнулся в ответ. — Так будет лучше. Ты заслуживаешь право быть первой.
— Я не… остальные капитаны ни за что…
— Я уже говорил с ними, — объявил Бенна. — Со всеми, кроме Верного, а тот, старая псина, будет как все, когда увидит, окуда дует ветер. Коска со своим пьянством и придурочностью их уже достал. Им нужны долгосрочные соглашения и командир, которым они смогут гордиться. Им нужна ты.
Герцог Талинса наблюдал. Она не могла себе позволить выглядеть, будто уступает обстоятельствам. — Естественно, я согласна. За двойную цену я ваша, — солгала она.
Орсо улыбнулся. — Чувствую, что мы с вами ещё поработаем, генерал Муркатто. Буду ждать новостей о вашей завтрашней виктории. — И он ушёл.
Когда хлопнул полог палатки, Монза ударила брата по лицу и повалила его на землю. — Что ты наделал, Бенна? Что ты наделал?
Он угрюмо посмотрел на неё, держа руку у кровоточащих губ. — Я думал тебе понравится.
— Да хера там! Ты думал, что понравится тебе. Надеюсь так и есть.
Но ничего не оставалось, кроме как простить его, и поступить как велит ситуация. Он был её братом. Единственным, кто на самом деле её знал. И Сезария, Виктус, Эндике, а также большинство других капитанов дали согласие. Она устали от Никомо Коски. Значит назад пути не было. На следующий день, как только солнце вылезло на востоке и они выстроились для грядущей битвы, Монза приказала своим людям атаковать по настоящему. Что она ещё могла сделать?
Вечером она сидела в кресле Коски, и Бенна улыбался рядом с ней и её враз обогатившиеся капитаны пили за её первую победу. Хохотали все, кроме неё. Она думала о Коске, и обо всём, что он ей дал, чем она ему обязана и как она ему отплатила. Она была не в настроении праздновать.
Вдобавок, она стала генерал-капитаном Тысячи Мечей. И не могла позволить себе смеяться.

Шестёрки

Кости выдали пару шестёрок.
В Союзе этот расклад называют солнца, по типу солнца на ихнем флаге. В Баоле его называют двойной выигрыш, потому что за него банкующий платит вдвое. В Гуркхуле его назывют Пророк или Император, смотря кому принадлежит верность игрока. В Тхонде это золотая дюжина. На Тысяче Островов — двенадцать ветров. В Безопасности две шестёрки звали вертухай, потому что вертухай всегда выигрывает. По всему Земному Кругу люди славят эту комбинацию, но для Дружелюбного она была ничуть не лучше других. Она не принесла ему никакой пользы. Он снова перевёл внимание на великий мост Пуранти, и пересекающих его людей.
Лица статуй на высоких колоннах могли стесаться до изрытых оспинами шариков, от старости могло растрескаться покрытие и покоситься парапет, но шесть арок по прежнему грациозно воспаряли ввысь, презрительно насмехаясь над головокружительной пропастью под ними. Великие опоры из цельной скалы — шесть раз по шесть шагов высотой, из которых они росли, с прежним вызовом противостояли бьющим в них водам. Шесть сотен лет и даже больше Имперский мост оставался в это время года единственным путём через бездонную теснину Пуры. Единственный путь в Осприю по суше.
Армия великого герцога Рогонта маршировала по нему стройным порядком, шеренгами по шесть человек. Мерное топ, топ их сапог было подобно биению могучего сердца, в сопровождении стука и позвякиванья доспехов и сбруи, окриков офицеров, ровного гула толпы зевак и наплывов шума реки далеко внизу. Они строем пересекали мост целое утро — роты, батальоны, полки. Живой лес наконечников копий, блестящего металла и шипованной кожи. Пыльные, грязные, непреклонные лица. В безветренном воздухе дохло свисают гордые флаги. Не так давно прошёл их шестисотый ряд. Примерно четыре тысячи человек уже на той стороне, и по меньшей мере столько же идёт следом. Шесть, за ними шесть, за ними шесть. Они прибывали.
— Хороший строй. Для отступления. — Голос Трясучки иссох в Виссерине до гортанного шёпота.
Витари фыркнула. — Если и есть дело, с которым Рогонт знает как справиться, то это отступление. Натренировался.
— Кто-нибудь, зацените иронию, — прокомментировал Морвеер, с лёгким налётом презрения наблюдая за шествующими мимо солдатами. — Сегодняшние бравые легионы, спасаясь, переправляются по последним остаткам вчерашней павшей империи. Вот так всегда с воинской славой. Высокомерье плоть бысть.
— Невероятная глубина мысли. — Муратто вздёрнула губы. — Да, путешествовать с великим Морвеером одновременно и приятно и поучительно.
— Я и мыслитель, я и отравитель. Тем не менее, умоляю вас не переживать, мои комиссионные покрывают оба призвания. Оплатите лишь мой безграничный внутренний мир, а яд пойдёт бесплатным довеском.
— Нашему везенью настолько не будет конца? — скрежетнула она в ответ.
— А начало-то у него будет? — проворчала Витари.
Группа сократилась до шести — и донельзя раздражительных — спутников. Муркатто, капюшон натянут, изнутри торчат прилизанные волосы, видны лишь острый нос, подбородок и сурово сжатые губы. Трясучка, половина головы до сих пор перевязана, а другая — молочно-бледная, единственный глаз окружён тёмным кольцом. Витари, сидит на перилах, вытянула ноги, упёрла плечи в обломок колонны и запрокинула веснушчатое лицо навстречу солнцу. Морвеер, мрачно глядит на вспененую воду, рядом прислонилась его ученица. И, конечно, Дружелюбный. Шестеро. Коска мёртв. Вопреки своему имени, Дружелюбному редко удавалось долго хранить дружбу.
— Говоря об оплате, — загудел Морвеер, — нам надо бы навестить ближайший банк и составить вексель. Ненавижу долги, стоящие между мной и моим нанимателем. От них горчит наше во всех иных вопросах медово-сладкое взаимопонимание.
— Сладкое, — хрюкнула Дэй с набитым ртом, хотя невозможно было определить, говорит ли она о взаимопонимании или о своём пирожном.
— Ты задолжала за мой вклад в кончину генрала Ганмарка, не первостепенный, но жизненно важный — поскольку избавил тебя от участия в твоей собственной кончине. Таже мне необходимо заменить столь халатно утраченное в Виссерине оборудование. Нужно ли мне снова указать на то, что если бы ты позволила мне убрать наших мутных крестьян, как желал я, не было бы…
— Хорош, — прошипела Муркатто. — Я тебе плачу не за перечисления моих ошибок.
— Полагаю, эта служба тоже идёт бесплатным довеском. — Витари соскользнула с перил. Дэй проглотила последнее пирожное и облизала пальцы. Все готовы двигаться дальше, за исключением Дружелюбного. Он стоял, рассматривая воду внизу.
— Пора выдвигаться, — произнесла Муркатто.
— Да. Я иду назад в Талинс.
— Ты — чего?
— Саджаам посылал мне вести, но здесь записки нет.
— До Талинса долгий путь. Идёт война…
— Это же Стирия. Тут всегда война.
Настало молчание, пока она рассматривала его почти полностью скрытыми капюшоном глазами. Остальные глядели, не выказывая особых переживаний по поводу его ухода. Ни люди, ни он сам как правило не выказывали ничего подобного. — Ты твёрдо решил? — спросила она.
— Да. — Он повидал пол-Стирии — Веспорт, Сипани, Виссерин и множество сельской местности меж ними — и возненавидел всё разом. Он чувствовал себя вялым и боязливым, сидя в курильне Саджаама и мечтая о Безопасности. Теперь же те далёкие дни — запах шелухи, бесконечные карты и глумливые подколки, обыденная работа по сбору денег, редкие мгновения предсказуемого и строго упорядоченного насилия — казались каким-то счастливым сном. Здесь, снаружи, всё было не его — каждый день под разным небом. Муркатто была самим хаосом, и с него её довольно.
— Тогда вот, возьми. — Она вытащила из плаща кошелёк.
— Я здесь не ради твоих денег.
— Всё равно, возьми. Тут намного меньше, чем ты заслужил. Может облегчит тебе путь. — Он позволил ей вложить кошелёк в его ладонь.
— Пусть за тобой стоит удача, — сказал Трясучка.
Дружелюбный кивнул. — Сегодня мир творит цифра шесть.
— Тогда пусть за тобой стоит шесть.
— И будет, хочу того я или нет. — Дружелюбные смахнул краем ладони кости, бережно обернул их тканью и укрыл во тьме внутреннего кармана куртки. Не оглядываясь он нырнул сквозь выстроившуюся на мосту толпу, и поплыл против течения потока солдат, над бесконечным течением вод. Оставив и то и другое позади он выбрался в меньшую, захудалую часть города на западном берегу реки. Он будет коротать время, считая число пройденных шагов до Талинса. После прощанья он уже проделал триста шестьдесят шесть…
— Мастер Дружелюбный! — Он дёрнулся и резко повернулся кругом, зачесались руки, готовые метнуться к ножу с тесаком. Некто лениво облокотился о косяк наружной двери, скрестив руки и сапоги. Лицо полностью в тени. — Каковы шансы встретить тебя здесь? — Голос прозвучал ужасно знакомо. — Ладно, тебе поди лучше моего известна их вероятность, но мы можем сойтись на том, что шанс выпал несомненно счастливый.
— Можем, — произнёс Дружелюбный, начиная улыбаться по мере узнавания кто это.
— Ага, у меня чувство, будто бы выпала пара шестёрок…

Глазодел

Колокольчик зазвенел, когда Трясучка толкнул дверь и шагнул в лавку — с Монзой за спиной. Внутри темно и тускло, свет проникал сквозь окно пыльными столбиками и проходил через мраморный прилавок, затенённые полки поперёк стены. Позади, под висячим светильником стояло большое кресло с кожаным воротником, чтобы можно было положить туда свою голову. Оно могло бы выглядеть приглашающим, если бы не ремни, чтобы удерживать сидящего. Подле на столе по струнке выложен аккуратный ряд инструментов. Лезвия, иглы, пинцеты, зажимы. Орудия костоправа.
Недавно эта комната вполне могла бы ввергнуть его в холодный трепет, весьма соответствующий его имени, но не теперь. Его глаз выжгли с лица напрочь и уроки пошли впрок. Наврядли в мире остались ещё какие-то ужасы. Воспоминание о том, каким он был прежде робким заставило его улыбнуться. Боялся всего на свете. Улыбка упёрлась в громадную рану под перевязкой и обожгла всё лицо, поэтому он перестал.
На звук колокольчика, скрипнув боковой дверью, вышел мужчина нервно потирая ладони. Мелкий и темнокожий, с извиняющимся лицом. Встревоженный, вдруг они здесь, чтобы ограбить его, что более чем вероятно, в связи с армией Орсо на подходе. Все в Пуранти казались встревоженными, напуганными потерять всё что у них было. Кроме самого Трясучки. Ему терять было нечего.
— Сир, мадам, могу я вам помочь.
— Вы Скопал? — спросила Монза. — Глазной мастер.
— Я Скопал, — он дёргано поклонился, — учёный, естествоиспытатель, хирург, специализируюсь на всём относящимся к зрению.
Трясучка развязал на затылке узел. — Устраивает. — И начал разматывать бинты. — Я потерял глаз.
От этого хирург взвился. — О, не говорите потерял, друг мой! — Он выступил на свет окна. — Не говорите потерял, раз мне ещё не удалось осмотреть повреждения. Вы изумитесь что только сейчас нельзя исправить! Наука каждый день совершает огромные прыжки вперёд!
— Вот ведь прыгучая сволочь.
Скопал неуверенно хихикнул. — Ага… весьма упругая. Да бросьте вы, я возвращал полноценное зрение людям, обрекавшим себя на пожизненную слепоту. Они меня звали волшебником! Представляете! Они меня звали…
Трясучка отлепил последний бинт, воздух захолодил раздражённую кожу, и шагнул ближе, подставляя вперёд левую сторону лица. — Ну? Что скажешь? Может наука сигануть так далеко?
Мужчина вежливо кивнул. — Приношу извинения. Но не стоит страшиться, в области замещения я тоже совершил немало великих открытий!
Трясучка продвинулся на полшага, нависая над человечком. — По мне видно как я тебя страшусь?
— Не в буквальном смысле, конечно, я в основном подразумевал… что ж… — Скопал прочистил глотку и протиснулся к полкам. — Мой текущий способ глазного протезирования…
— Хуя-ты?
— Поддельные глаза, — объяснила Монза.
— Ох, гораздо, гораздо больше того. — Скопал извлёк деревянную подставку. На ней, переливаясь серебром, располагались шесть металлических шариков. — Совершенно-круглая сфера чудеснейшей срединноземной стали вставляется в глазницу где и, стоит надеяться, останется насовсем.
Он вынес круглую дощечку, разворачивая её им показушным жестом. Она была усеяна глазами. Голубые, зелёные, карие. Каждый обладал цветом настоящего глаза, блеском настоящего глаза, а в некторые белки даже вплеталась одна-другая красная прожилка. И всё же они выглядели столь же похожими на настощий глаз, как могло выглядеть варёное яйцо.
Скопал с заметным самодовольством обвёл свои товары. — Изогнутая эмаль, такая как здесь, тщательно расписывается в точности под стать другому вашему глазу, а затем вставляется между веком и металлическим шаром. Они конечно изнашиваются, а следовательно подлежат регулярной замене, но поверьте — результат просто неземной.
Поддельные глаза немигая таращились на Трясучку. — Они похожи на глаза мертвецов.
Неловкая пауза. — Когда приклеены к планке, конечно, однако правильно установленные на живом лице…
— Считаю, это здорово. Ведь мёртвые не любят врать, а? Между нами больше не будет вранья.
Трясучка прошагал вглубь лавки, плюхнулся в кресло, растянулся и закинул ногу за ногу. — Ну, что, приступим.
— Прямо сразу?
— Почему нет?
— Час или два займёт приладка стали. Изготовление набора эмалей обычно требует, по меньшей мере две недели… — Монза швырнула на прилавок стопку серебряных монет. Они зазвенели, рассыпаясь по камню. Скопал смиренно склонил голову. — Я подгоню самые похожие, что есть, а остальные будут готовы завтра вечером. — Он развернул светильник так ярко, что Трясучке пришлось прикрыть рукой здоровый глаз. — Обязательно потребуется произвести несколько инцезий.
— Несколько чего, блин?
— Разрезов, — сказала Монза.
— Будь оно проклято! Нет ничего стоящего в жизни, для чего не нужен нож, да?
Скопал перекладывал инструменты на маленьком столике. — Что повлечёт за собой несколько швов, удаление бесполезной плоти…
— Выкорчевать сухие пни? Я целиком за. Давай начнём с нуля.
— Могу предложить трубку?
— О да, блядь, — услышал он шёпот Монзы.
— Предлагай сейчас же, — сказал Трясучка. — Задолбался уже неделями боль терпеть.
Глазодел покивал головой и, расслабившись, принялся набивать трубку. — Я помню как тебе резали волосы, — сказала Монза. — Стремался, как ягнёнок при первой стрижке.
— Хех. Правда.
— Теперь посмотри на себя — рвёшься вставлять глаз.
— Мудрый человек однажды посоветовал мне — надо смотреть правде в глаза. Странно, да ведь, как же быстро мы меняемся, когда некуда деваться?
Она хмуро взглянула в ответ. — Не изменись слишком сильно. Мне надо идти.
— Слаба желудком для глазных дел?
— Должна возобновить знакомство.
— Старый друг?
— Старый враг.
Трясучка ухмыльнулся. — Ещё милее. Смотри, чтобы тебя не убили, ага? — И откинулся в кресле, и туго затянул ремень вокруг лба. — У нас ещё осталась несделанная работа. — Он прикрыл здоровый глаз. Сквозь веко ярко пылал розовый свет.

Принц Предусмотрительности

Великий герцог Рогонт выбрал для своей штаб-квартиры Имперский Банный Зал. Сооружение всё ещё оставалось одним из величайших в Пуранти, осеняя тенью полплощади у восточного конца старого моста. Но как и всё в городе оно видало годы и получше. Половина громадного фронтона с двумя из шести могучих колонн, что когда-то подпирали его, обрушилась века тому назад. Камень потихоньку подрастащили на несочетающиеся друг с другом стены новых убогих построек. Облезлая кладка поросла травой, мёртвым плющом и даже парой упорных деревец. Наверное на момент строительства, перед тем, как все в Стирии бросились убивать друг друга бани котировались выше. Золотой век, когда самой большой проблемой было поддерживать воду приемлемо горячей. Обшарпанное сооружение могло бы не только нашёптывать о славе ушедших времён, но и уныло судачить о долгом стирийском упадке.
Если бы только Монзе было не похер.
Ведь на уме у неё было иное. Оно обождала промежутка между одним топочущим отрядом отступающей армии Рогонта и следующим, затем откинула плечи назад и перешла через площадь. Вверх, по треснутым ступеням Банного Зала, пытаясь идти вразвалочку с важным видом как встарь, пока её искривлённая бедренная кость щёлкала вперёд-назад в суставе. Всаживая жала ей прямо в жопу. Она откинула капюшон, сосредоточенно не сводя глаз с переднего стражника. Неряшливо выглядящего ветерана, широкого как дверь и со шрамом вдоль бесцветной щеки.
— Мне необходима встреча с герцогом Рогонтом, — произнесла она.
— Конечно.
— Я Мон… чего? — Она готовилась к объяснениям. Возможно к тому, что её высмеют. Возможно — вздёрнут на одной из колонн. Уж точно не пригласят войти.
— Вы генерал Муркатто. — На серых губах человека появилось искривление, чем-то напоминающее улыбку. — И вас ждут. Всё же мне нужен меч. — Она помрачнела, протягивая его, с чувством менее приятным, нежели если бы они выперли её пинками.
Там в мраморном зале перед ней открылся огромный бассейн, окружённый высокими колоннами. От тёмной воды крепко несло тухлятиной. Её старый недруг великий герцог Рогонт в строгом сером мундире сосредоточенно над картой на раскладном столике. Губы задумчиво сморщены. Вокруг скучковалась дюжина офицеров, золотой тесьмы со всех них хватит оснастить каракку. Пара военных подняла взгляд, пока она обходила навстречу им зловонный пруд.
— Она, — услышала она. Тот кто это сказал скривил губы.
— Мур… кат… то, — другой, будто само её имя было ядом. Несомненно, для них оно так и было. Она делала болванов из этих самых людей несколько прошлых лет, а чем больше человек болван, тем меньше его волнует таким выглядеть. Вдобавок, писал Столикус, в численном меньшинстве генерал обязан наступать. Поэтому она подходила неспешной походкой, развязно зацепив пояс большим пальцем перевязанной левой руки. Будто это её баня и все мечи тут у неё одной.
— Да это же Принц Промедления, герцог Рогонт. Удачно встретились, ваша осторожность. И надменные же у вас тут товарищи, для спасавшихся бегством семь лет подряд. Ну, хорошо хоть сегодня вы не отступаете. — Она прервалась на миг, чтобы слова дошли до них. — Ой, погодите-ка. Именно это вы и делаете.
Это вынудило заносчиво вздёрнуться несколько подбородков, раздуться пару-другую ноздрей. Всё же тёмные глаза самого Рогонта сдвинулись с карты безо всякой спешки. Возможно малость усталые, но по прежнему раздражающе симпатичные и фривольные. — Генерал Муркатто, что за радость! Хотелось бы мне встретиться после великой битвы, с вами, предпочтительно, в виде павшего духом пленника, но мои боевые победы довольно скудны.
— Редки как летний снег.
— А вы столь окутаны славой. Просвечиваясь сияньем ваших завоеваний я чувствую себя совсем голым. — Он вгляделся в пространство зала. — Но где-же ваши всесокрушающие Тысяча Мечей?
Монза цыкнула сквозь зубы. — Верный Карпи их у меня одолжил.
— Без спросу? Как… грубо. Боюсь, что вы — слишком уж солдат и не вполне политик. Боюсь, что я — всё наоборот. Речь способна дать большую мощь, чем меч, как сказал Иувин, но я обнаружил, что приходит пора, когда ничто не заменит острое железо.
— Идут Кровавые Годы.
— Разумеется. Мы все заложники обстоятельств и обстоятельства снова не оставили мне иного выбора, кроме отступления. Благородный Лироцио, герцог Пурантийский и хозяин этих чудесных бань, был самым стойким и воинственным союзником, какого только можно представить — когда мощь герцога Орсо сосредоточилась в долгих лигах отсюда по ту сторону неприступных стен Мусселии. Вам бы послушать скрежет его зубов, а его меч как никогда яро выскакивал из ножен и рвался проливать горячую кровь.
— Мужчины любят говорить про сраженья. — Монза пообводила глазами угрюмые рожи рогонтовых советников. — Некоторые в том числе любят для них наряжаться. Украсить же мундир кровью — совсем другое дело.
Пара спесивцев сердито вздёрнули головы, но Рогонт лишь улыбнулся. — К моему прискорбному разочарованию. Теперь неприступные стены Мусселии пробиты, благодаря вам, Борлетта пала, благодаря вам, и Виссерин сожжён. Армия Талинса умело поддерживаемая вашими былыми товарищами, Тысячей Мечей, начисто обирает земли у самого порога Лироцио. Храбрый герцог существенно урезал свою восторженность барабаном и горном. Могущественные люди непостоянны как проточная вода. Надо было мне выбирать союзников послабее.
— Чутка поздновато.
Герцог сдул щёки. — Моей эпитафией станет — слишком поздно, слишком поздно. Я прибыл под Светлый Бор, но задержался на два дня и прыткий Сальер дал бой и проиграл без меня. Так Каприл остался беззащитным перед вашим хорошо задокументированным гневом. — Эта версия тех событий рассчитана на придурков, но Монза покамест держала мысли при себе.
— К Мусселии я прибыл со всей своей мощью, подготовившись удержать великие стены и заблокировать вам Теснину Этриса, и обнаружил, что вы прибрали город к рукам за день до моего появления, уже обобрали его и теперь удерживаете его стены уже против меня. — Несчастная правда получила очередные травмы, но Монза сохраняла спокойствие.
— Затем у Высокого Берега я оказался по независящим от меня обстоятельствам скован недавно скончавшимся генералом Ганмарком, пока также недавно скончавшийся герцог Сальер, твёрдо решивший, что не будет одурачен вами во второй раз, был одурачен вами во второй раз, а его армию разметало, как мякину сильным ветром. Так Борлетта… — Он высунул язык между губ, ткнул вниз большим пальцем и выдул громкий пердящий звук. — Так храбрый герцог Кантайн… — Он провёл пальцем по своей глотке и выдул ещё один звук. — Слишком позно, слишком поздно. Скажите, генерал Муркатто, как получается, что вы всегда являетесь на битву первой?
— Я рано встаю, затемно иду срать, проверяю, что смотрю в нужную сторону и ничему не позволяю себя остановить. Вот так — и ещё я на самом деле стараюсь туда добраться.
— На что вы намекаете? — потребовал объяснений молодой человек подле Рогонта, с ещё более кислой, чем у остальных физиономией.
— Намекаю? — повторила она, выпучив глаза как слабоумная, а затем обратилась к самому герцогу — На то, что вы могли бы вовремя успеть под Светлый Бор, но решили изобразить смятение, зная, что надменный толстый Сальер начнёт мочиться до того, как опустит штаны и скорее всего растратит все свои силы, победит он или нет. Он проиграл и его выставили идиотом, а вас осмотрительным напарником, точно как вы и надеялись. — Пришла очередь Рогонта замолчать. — Двумя сезонами позже вы могли бы успеть к Теснине вовремя и удержать её против целого света, но вам было выгодней промешкать и позволить мне преподать гордым мусселианцам тот самый урок, которому вы хотели их обучить. То бишь быть скромнее перед вашей предусмотрительной светлостью.
Весь чертог притих пока скрежетал её голос. — Когда вы поняли, что время уходит? Что вы промедливали слишком часто и чересчур истощили силы ваших союзников, а сила Орсо наоборот чересчур возросла? Не сомневаюсь, вам хотелось бы в кои-то веки добиться успеха у Высокого Берега, но на вашем пути оказался Ганмарк. И всё потому, что играть в доброго союзника к тому времени было… — Она наклонилась ближе и прошептала. — Слишком поздно. Вся ваша политика готовила вас к роли сильнейшего, старшего партнёра после будущей победы Лиги Восьми. Грандиозное и тщательно выполненное намерение. Если конечно не считать, что победил Орсо. И Лига Восьми… — Она просунула язык между губ и выдула длинную похабную трель собравшимся здесь лучшим представителям рыцарской мужественности. — Слишком часто опаздывали, долбоёбы.
Самый настойчивый из их породы шагнул к ней, сжав кулаки. — Я не стану слушать больше ни слова, вы… вы дьявол! В Светлом Бору погиб мой отец!
Похоже у каждого были свои требующие мщения обиды, но у Монзы и собственных ран выше крыши, чтобы терзаться болью других людей. — Спасибо, — произнесла она.
— Что?
— Раз ваш отец предположительно был среди моих врагов, а цель битвы есть убить их, я воспринимаю его смерть как комплимент. Солдату мне бы не пришлось такое объяснять.
Его лицо покрылось пятнистой смесью розового и белого. — Если бы вы были мужчиной, я бы убил вас на месте.
— Точнее, если бы вы были мужчиной. Всё же, раз я отняла у вас отца, будет често если я кое-что отдам взамен. — Она свернула язык и харкнула ему в лицо. Он тупо бросился на неё с голыми, как она и предполагала, руками. Любой человек, которого с таким трудом пришлось выводить из себя не должен оказаться чересчур боязливым, когда наконец дойдёт до дела. Она собралась, метнулась вбок, ухватила за верхний и нижний края его позолоченой кирасы и пошатнула, используя его собственный вес. Точно подставленным сапогом зацепила его носок. Когда он беспомощно пролетал рядом, отчасти на бегу, отчасти в падении, она схватила и выдернула с перевязи его меч. Он с криком повалился в бассейн, взметнув фонтан сверкающих брызг, а она крутанулась вокруг себя с клинком наготове.
Рогонт закатил глаза. — О, смилуй… — Его люди, пихаясь, ломились мимо него, каждый впопыхах вытаскивал меч, с руганью чуть не опрокинув столик — так они спешили до неё добраться. — Без стали, джентльмены, будьте добры, уберите клинки! — Офицер уже выплыл или по крайней мере пытался это сделать, барахтаясь и бултыхаясь. Узорчатый доспех тянул его вниз. Двое других спутников Рогонта ринулись вытаскивать его из бассейна, покуда остальные в беспорядке поскальзывались навстречу Монзе, толкая друг друга в стремлении ударить её первыми.
— Разве это не вам положено отступать? — шикнула она отходя назад между колонн.
Ближайший ткнул в её сторону. — Умри, проклятая…
— Хватит! — взревел Рогонт. — Хватит! Хватит! — Его люди скорчили мрачные мины, как непослушные детишки, которых призвали к ответу. — Отставить фехтовать в банном зале, будте любезны! Неужто мой стыд продлится вечно? — Он испустил долгий вздох, затем взмахнул рукой. — Вы, все — оставьте нас!
Усы его самого преданного соратника вздыбились в ужасе. — Но, ваша светлость, с этим… нечистым созданьем?
— Не страшитесь, я останусь в живых. — Он выгнул дугой бровь. — Я умею плавать. Теперь вон, пока кое-кто не поранился. Кыш! Вон!
Нехотя они вложили мечи в ножны и ворча побрели прочь из зала, промокший воин яростно хлюпал, оставляя мокрые следы. Монза с усмешкой швырнула в бассейн его позолоченый меч. Там он и скрылся во всплеске. Победа может и небольшая, но в эти дни приходилось радоваться тем, что ей удавалось одержать.
Рогонт молча ждал, пока они не остались наедине, задем тяжко вздохнул. — Ты сказала мне, что она придёт, Ишри.
— Как здорово, что мне никак не надоест быть правой. — Монза дёрнулась. На высоком подоконнике, в доброй паре шагов над головой Рогента, на спине лежала темнокожая женщина. Её скрещенные ноги упирались в стенку, одна рука и голова свисали с узкого выступа, так что её лицо оказалось почти-что перевёрнутым. — Ибо такое случается часто. — Она соскользнула задом наперёд, в последний момент перекувырнулась и беззвучно приземлилась на все четыре, шустрая, как ящерица.
Монза не могла понять, как не заметила её в начале, но то, что всё таки упустила, ей не понравилось. — Ты кто? Акробат?
— О, вовсе ничего столь возвышенного. Я Восточный Ветер. Думай обо мне, как об одном из множества пальцев десницы Божьей.
— Мелешь чушь, будто жрец.
— О, вовсе ничего столь сухого и пыльного. — Её глаза закатились к потолку. — Я страстно несу свою веру, но, слава Богу, лишь мужчины могут облачиться в мантию.
Монза нахмурилась. — Агент императора гурков.
— Агент звучит слишком… закулисно. Императора, Пророка, Церкви, Государства. Я бы назвала себя скромным представителем Южных Сил.
— Для которых Стирия?
— Поле боя. — И она широко улыбнулась. — Гуркхул и Союз могут заключить перемирие, но…
— Война продолжается.
— Постоянно. Союзники Орсо суть наши враги, значит его враги суть наши союзники. Мы оказались объединены общей целью.
— Падением великого герцога Орсо Талинского, — тихо проговорил Рогонт. — С Божьей помощью.
Монза скривила губы. — Хех. Теперь вы молитесь Богу, Рогонт?
— Любому, кто услышит мои пылкие молитвы.
Гуркская женщина встала на цыпочки и вытянулась до самых кончиков длинных пальцев. — А ты, Муркатто? Не ты ли ответ на отчаянные молитвы этого бедолаги?
— Возможно.
— А он, быть может, на твои?
— Меня часто подводили сильные мира сего, но я не теряю надежды.
— Вряд ли ты будешь первым другом, которого я подвёл. — Рогонт кивнул на карту. — Меня прозвали Принц Предусмотрительный. Виконт Внимательный. Герцог Глистоползучий. И ты всё равно берёшь меня в союзники?
— Посмотри на меня, Рогонт, я в крайней нужде, как и ты. "Великие бури", сказал Фаранс, "выносят на берег странных попутчиков".
— Мудрый дядька. Ну так и чем мне помочь моей странной попутчице? И, что более важно, чем она поможет мне?
— Мне нужно убить Верного Карпи.
— К чему нам тревожиться о смерти вероломного Карпи? — Ишри профланировала вперёд, лениво уронив голову набок, затем ещё ниже. Не слишком приятно на вид, не говоря уж об ощущении. — Разве среди Тысячи Мечей нету других капитанов? Сезария, Виктус, Эндике? — Её глаза — непроглядная чернота, пустые и мёртвые, как подмены глазодела. — Разве тогда не один из тех поганых стервятников займёт твоё прежнее кресло, горя желанием расковырять труп Стирии?
Рогонт надул губы. — И будет длится изнурённый танец, зато со свежим партнёром. Я выигрываю лишь скоротечную отсрочку смертного приговора.
— У этих троих нет никакой верности Орсо за пределами собственного кармана. Их как два пальца склонили предать Коску ради меня, а меня ради Верного, подобрав правильную цену. Если назначить правильную цену, без Верного я сумею пригнать их обратно — со службы Орсо на вашу.
Вязкая тишина. Ишри подняла точёные чёрные брови. Рогонт задумчиво отклонил голову назад. Они оба обменялись продолжительным взглядом. — Это бы здорово помогло сократить разрыв в преимуществе.
— Ты серьёзно сможешь их купить? — спросила гурчанка.
— Да, — гладко солгала Монза. — Я наобум не действую. — Ещё большая ложь, поэтому она высказала её с ещё большей убеждённостью. Было решительно неясно, что заинтересует Тысячу Мечей, а тем более тех неверных гадов, что ими командуют. Но шанс мог появится, если бы она прикончила Верного. Пусть Рогонт поможет, а там они поглядят.
— Насколько высока должна быть цена?
— Предать сторону победителей? Уж точно выше, чем мне по силам. — Даже если б у неё было под рукой оставшееся золото Хермона, а ведь большая его часть осталась зарыта в тридцати шагах от сарая покойного отца. — Но вы, герцог Осприи…
Рогонт виновато хихикнул. — О, бездонный осприйский кошелёк. Я в долгах по шею и выше. Я бы свою задницу продал, если б мог получить за неё больше пары грошей. Нет, боюсь ты не выпросишь у меня золота.
— А как насчёт ваших Южных Сил? — поинтересовалась Монза. — Слыхала, что Гуркхульские горы сотворили из золота.
Ишри втёрлась в одну из колонн. — Из грязи, как и все остальные. Но в них немало и золота, если знать где копать. Как ты планируешь избавиться от Верного?
— Лироцио сдастся, как только подойдёт армия Орсо.
— Несомненно, — ответил Рогонт. — Он прирождённый мастер сдаваться, также как я отступать.
— Тысячу Мечей пошлют на юг в направлении Осприи, зачищать местность, а за ними последует Талинс.
— Мне не нужен военный гений, объясняющий очевидное.
— Я отыщу местечко, где-то между, и выманю Карпи. С сорока воинами я смогу его прикончить. Никому из вас не придётся рисковать.
Рогонт прочистил горло. — Если вы сможете выманить из будки того старого преданного пса, тогда и я наверняка смогу выделить несколько человек, чтобы заткнуть ему пасть.
Ишри разглядывала Монзу так, как Монза могла разглядывать муравья. — И когда тот отправится на покой, если ты сможешь купить Тысячу Мечей, тогда и я смогу предоставить средства.
Если, если, если. Но это и так больше, чем Монза имела право сейчас надеяться. Она с той же лёгкостью могла бы покинуть встречу ногами вперёд. — Тогда, считайте, сделано. Странные попутчики, а?
— Это точно. Бог воистину тебя благословил. — Ишри непомерно широко зевнула. — Ты пришла в поисках друга, а уходишь с двумя.
— Везёт мне, — сказала Монза, далеко не считая что уходит хотя бы с одним. Она повернулась к выходу, шаркнув каблуком сапока по потёртому мрамору, и надеясь, что не начнёт трястись перед тем как уберётся отсюда.
— Ещё кое-что, Муркатто! — Она оглянулась на Рогонта, теперь уже одиноко стоящего у карты. Ишри исчезла столь же внезапно, как и появилась. — Твои возможности слабы, поэтому тебе приходится разыгрывать силу. Я понимаю. Ты есть, что ты есть, храбра за пределами безрассудства. По другому бы не вышло. Но и я есть тот, кто я. На будущее: капельку больше уважения и брак нашей взаимной безысходности потечёт гораздо ровнее и мягче.
Монза присела в преувеличенном реверансе. — Ваше великолепие, я не только слаба, но и полна смиренного раскаянья.
Рогонт медленно покачал головой. — Тому моему офицеру и в самом деле стоило достать клинок и проткнуть тебя.
— Вы бы так и сделали?
— Нет, чёрт возьми, нет. — Он вернулся к своим таблицам. — Я бы попросил плюнуть снова.

Ни бедны ни богаты

Шенкт напевал про себя, идя вдоль облезлого коридора. Его шаги не издавали ни звука. Верный мотив всегда почему-то ускользал от него. Мотив унылого кусочка чего-то, что пела ему сестра, когда он был маленьким. Он до сих пор видел солнечные лучи сквозь её волосы, окно позади неё, лицо в тени.
Всё теперь в далёком прошлом. Всё поблекло, подобно выцветшим дешёвым картинам. Сам-то он никогда не был особым певцом. Но напевать он мог и ему становилось немного уютней, когда он представял поющий вместе с ним голос сестры.
Он убрал свой нож и деревянную птичку, уже почти законченную, однако с клювом до сих пор оставались проблемы, а он не хотел в спешке его сломать. Терпение. Жизненно необходимо резчику по дереву, также как и наёмному убийце. Перед дверью он остановился. Мягкая, бледная сосна, одни сучки, плохо подогнаны пазы и сквозь трещину побивался свет. Порой ему хотелось, чтобы работа приводила его в места получше. Он замахнулся ногой. Замок разлетелся на части с одного удара.
Восемь пар рук схватились за оружие, когда дверь рассыпая щепки сдвинулась с петель. Восемь суровых лиц повернулись к нему, семь мужчин и женщина. Большинство из них Шенкт узнал. Они были среди полукруга коленопреклонённых в тронном зале Орсо. Головорезы, высланные в след убийцам принца Арио. Нечто вроде товарищей по охоте. Если мух облепивших тушу можно назвать товарищами убившему дичь льву. Он не ожидал, что такие как эти встанут между ним и целью. Но уже очень давно не удивлялся сюрпризам, что порой преподносила жизнь. Он скривился как змея в смертных муках.
— Я не вовремя?
— Это он.
— Тот, кто не преклоняется.
— Шенкт. — Последнее донеслось от человека, заступившего ему дорогу в тронном зале Орсо. Тому, кому он советовал помолиться. Шенкт надеялся, что тот принял совет, но особо не считал вероятным. Пара других расслабилась, узнав его и засунула обратно недовынутые клинки, принимая его за одного из них.
— Ну, ну. — Мужчина со свинорылым лицом и длинными чёрными волосами видимо был главарём. Он потянулся и нежно, одним пальчиком подвинул лук женщины в пол. — Меня зовут Мальт. Ты как раз вовремя чтобы помочь нам взять их.
— Их?
— Тех, за чьи поиски нам платит его светлость герцог Орсо, а ты про кого подумал? Вон в той курильне.
— Все вместе?
— Уж точно их глава.
— Откуда вы знаете, что это тот самый мужик?
— Баба. Пелло знает. Так ведь, Пелло?
Пелло обладал оборванными усами и потливо-безысходным видом. — Это Муркатто. Та самая, кто командовала у Светлого Бора армией Орсо. Она появилась в Виссерине, не больше месяца тому назад. Её арестовали. Я сам её допрашивал. Тогда-то северянин и лишился глаза. — Северянин по имени Трясучка, так о нём сказал Саджаам. — Во дворце Сальера. Несколько дней спустя, там же, она убила генерала Ганмарка.
— Талинская Змея собственной персоной, — гордо произнёс Мальт, — и до сих пор жива. Что ты на это скажешь?
— В полнейшей прострации. — Шенкт медленно направился к окну и поглядел наружу на ту сторону улицы. Слишком захудалая дыра для прославленного генерала, но в жизни бывает и не такое. — С ней есть кто-нибудь?
— Только северянин. Ничего такого, с чем нельзя разобраться. Везучая Ним и два её парня поджидают на алее сзади. Когда пробьют большие часы мы войдём спереди. Им не уйти.
Шенкт медленнно обвёл взглядом каждую бандитскую рожу. И каждому дал шанс.
— Вам всем обязательно нужно в это ввязываться? Каждому из вас?
— Хули ты спрашиваешь. Ранимых сердечек среди нас не сыскать, дружище. — Мальт глядел на него прищуренным глазом. — Хочешь пойти с нами?
— С вами? — Шенкт надолго задержал дыхание, затем вздохнул. — Великие бури выбрасывают на берег странных попутчиков.
— Буду считать это как да.
— Да нахуй он нужен? — Снова тот, кому Шенкт велел молиться. Выставил напоказ зазубренный нож. А терпения-то у него маловато. — Я за то, чтобы перерезать ему глотку и на одного меньше делить оплату.
Мальт нежно отодвинул его нож к низу. — Да ладно тебе, не стоит жадничать. Бывало, когда я прежде ходил на дела, народ забивал голову не работой, а деньгами, и каждую минуту оглядывался через плечо. Вредит здоровью и делу. Мы возьмёмся за дело цивилизованно или не возьмёмся вовсе. Ваше слово?
— Моё слово — цивилизованно, — сказал Шенкт. — Умоляю, давайте убивать как честные люди.
— Вот именно. Денежек Орсо хватит всем. Равную долю на круг, и мы богаты.
— Богаты? — Шенкт грустно улыбаясь, покачал головой. — Мёртвые не бывают ни бедны, ни богаты. — Выражение лёгкого недоумения только появлялось на лице Мальта, когда указательный палец Шенкта расколол его точно напополам.

* * *

Трясучка присел на завшивленной кровати, прижал спину к грязной стене, с Монзой раскинувшейся сверху. Её голова покоилась у него на коленях, сипело неглубокое дыханье — вдох-выдох. В перебинтованной левой руке всё ещё лежала трубка, с золы бурыми полосками поднимался дымок. Он нахмурился, когда струйка всплыла на луч света — рябясь, растекаясь, наполняя комнату сладковатой мглой.
Шелуха здорово обезболивает. На взгляд Трясучки слишком здорово. Так круто, что всегда хочется ещё. Так приятно, что спотыкаться после этого кажется вполне приемлемой платой. Всё это курево стачивает края, и ты становишься мягким. Может Монза и перебрала больше, чем ей хотелось, хотя он тому не верил. Дым щекотил в носу, одновременно воротил и притягивал. Глаз под бинтами чесался. Вроде влёгкую, взять и… Чего тут плохого?
Внезапно он запаниковал, вывернулся из-под неё, будто из могилы. Монза сердито булькнула и откинулась назад, бегая глазищами. Волосы растрепались по одеревенелому лицу. Трясучка выдрал задвижку с окна и оттянул шаткие ставни, обнаруживая умиротворяющий вид на гнилую аллею позади здания и струю холодного, провонявшего мочой воздуха в лицо. Хотя бы этот запах не обманывал.
Чуть дальше, у черного хода стояли двое мужиков и одна баба с поднятой рукой. С высокой башни через улицу зазвенел колокол. Женщина кивнула, мужики вытащили оружие — блеснувший меч и увесистую палицу. Она отперла дверь и все бросились внутрь.
— Блядь, — прошипел Трясучка, едва ли способный в это поверить. Трое, и судя по их повадкам, больше зайдёт с главного хода. Убегать поздно. Тем более Трясучка задолбался бегать. У него всё ещё осталась гордость, ведь так? То, что он сбежал с Севера сюда, вниз, в злоебучую Стирию как раз и подвело его под эту одноглазость.
Он дотронулся до Монзы и резко остановился. В том состоянии, в каком она находится, пользы от неё нет. И он оставил её в покое и достал тяжёлый кинжал, что она дала ему в первый день встречи. Рукоятка твёрда и он крепко её держит. Может они и лучше вооружены, но с большими клинками маленькие комнаты не сочетаются. Неожиданность на его стороне, а это лучшее оруже, что может быть. Он вжался в тень за дверью, чувствуя, как бухает сердце и дыхание обжигает горло. Без страха, без сомненья, лишь неистовая сосредоточенность.
Он услыхал мягкие шаги по ступеням. Пришлось заставить себя не ржать. Всё равно чутка хихиканья вылезло наружу — неясно почему, вроде тут нет ничего смешного. Скрип и ворчливое чертыхание. Не самые чёткие убийцы на Земном Круге. Он закусил губу, пытаясь заставить рёбра не трястись. Монза шевельнулась и улыбаясь потянулась на грязном одеяле.
— Бенна… — проурчала она. Рывком распахнулась дверь и внутрь впрыгнул мечник.
Монза раскрыла затуманенные глаза. — Чё-за…
Второй влетел как мудак, врезался в первого. Занося палицу над головой, взметнул труху побелки — набалдашник царапнул потолок. Словно этот горе-боец передавал её кому-то там, наверху. Отвергнуть было бы невежливо, поэтому Трясучка выхватил её из ладони второго убийцы, в тот самый момент, когда пырнул первого в спину.
Лезвие вошло и вышло. Быстрые, бесшумные удары, по самую рукоять. Трясучка рыкнул сквозь зубы, почти давясь от остаточных клочков смеха, водя рукой туда и обратно. Каждый раз порезанный издавал возмущённое уханье, не до конца воспринимая, что всё таки произошло. Затем его скрутило, нож выдрало из руки Трясучки.
Второй с выпученными глазами развернулся, черечур близко, чтобы замахнуться. — Что…
Трясучка вмазал ему в рыло рукояткой булавы. С треском лопнул нос, а нападавший завертевшись отлетел к потухшему очагу. У порезанного подкосились колени, он цепанул мечом стену над Монзой и повалился на неё сверху. Больше о нём можно не думать. Трясучка сделал короткий шаг, припал на колени, чтобы палица не врезалась в потолок, и с рёвом взмахнул железной болванкой. Она с мясистым хрусть попала предыдущему владельцу в лоб и проломила череп, орошая потолок кровавыми точками.
Он услышал вопль сзади и изгибаясь, повернулся. Из двери выскочила женщина, в каждой руке по короткому клинку. И споткнулась — её зацепила взбрыкнувшая нога выкарабкивающейся из-под умирающего мечника Монзы. Счастливая случайность. Крик женщины сменился с яростного на потрясённый, когда она наткнулась на трясучкины руки, роняя один из кинжалов. Он схватил её за другое запястье, пригибаясь ещё ниже и тут его голова шарахнулась об стенку очага, из глаза посыпались искры и на мгновение он потерял зрение.
Но не отпускал запястье, чувствуя как её когти рвут бинты перевязки. Они тупо зарычали друг на друга. Стало щекотно от её свисавших волос. Навалившись всем своим весом, от натуги затолкать лезвие в его шею она даже высунула язык. Изо рта пахнуло лимоном. Он развернулся на карачках и снизу двинул ей в челюсть. Удар вскинул её голову — зубы глубоко впились в язык.
В тот же миг её руку рубанул меч — острие чуть было не зацепило плечо Трясучки, заставив того одёрнуться. Белое лицо Монзы с разъезжающимися глазами. Женщина завыла, пытаясь освободиться. Очередной неточный удар мечом плашмя заехал ей по макушке и пошатнул набок. При этом Монза повалилась на стену, навернувшись об кровать, чуть не зарезав сама себя, когда меч из её руки загремел на пол. Трясучка выкрутил кинжал из ослабевшей хватки женщины и засадил ей под подбородок. По самую рукоять, брызжа кровью вверх на стену и на рубаху Монзы.
Суча ногами он разорвал переплененье конечностей, поднял булаву, вытащил свой нож из спины мёртвого мечника и засунул его за пояс. Спотыкаясь, выглянул за дверь. Снаружи коридор был пуст. Он схватил запястье Монзы и рывком вздёрнул её на ноги. Она вылупилась на себя, перемазанную кровью женщины. — Шт… Што…
Он закинул её искривлённую руку себе на плечо и поволок за дверь. Спешно выпихнул на лестницу. По ступеням застучали её сапоги. На улицу, на солнце, через открытый чёрный ход. Она проковыляла один шаг и обдала ближайшую стену струйкой рвоты. Застонала и снова стала тужиться. Он затолкал древко булавы в рукав, зажав в кулаке окровавленную головку, готовый выбросить её наружу, если понадобится.
Он осознал, что при этом захихикал снова. От чего — неизвестно. По прежнему тут не было ничего смешного. Насколько он мог судить — в точности наоборот. Тем не менее он ржал. Монза, пройдя пару пьяных шагов, сложилась почти пополам. — Завязываю с куревом. — пробормотала она, сплёвывая желчь.
— Само собой. Сразу как только мой глаз вырастет обратно. — Он взял её под локоть и потянул за собой в направлении конца аллеи, где на залитой солнцем улице ходили люди. На углу он притормозил, быстро глянул в обе стороны, затем снова взвалил на плечо её руку и двинулся прочь.

* * *

Не считая трёх трупов, в комнате никого. Шенкт подкрался к окну, осторожно обходя лужи крови на половицах, и выглянул наружу. Ни следа Муркатто, либо её одноглазого северянина. Но пусть уж лучше они убегут, чем кто-нибудь отыщет их до него. Такого он не допускал. Когда Шенкт брался за дело, то всегда доводил всё до конца. Он присел на корточки, сложив руки на коленях, покачивая кистями. Едва ли он размолотил Мальта и семерых его друзей хуже, чем Муркатто со своим северянином обошлась с этими тремя. Стены, пол, потолок, кровать — всё испачкано и перемазано алым. Один мужчина лежал у очага, с круглым раздутым черепом. Другой лицом вниз, рубашка на спине порвана от ножевых ран и пропитана кровью. На шее женщины зияющее отверстие. Предположительно, Везучая Ним. Похоже везенье её покинуло.
— Стало быть, просто Ним.
Что-то блеснуло в углу, у плинтуса. Он нагнулся и поднял, поднося на свет. Золотое кольцо с крупным, кроваво-красным рубином. Слишком изящное, что бы его носил любой из этих подонков. Значит тогда кольцо Муркатто? Ещё тёплое от её пальца? Он надел его на собственный палец, затем взялся за щиколотку Ним и перетащил её тело на кровать, напевая про себя, пока догола её раздевал.
По бедру её правой ноги шла проплешина шелушащейся сыпи, поэтому заместо неё он взял левую. Отделил от тела — ягодицу и всё остальное, тремя выверенными движениями своего мясницкого серпа. Резко крутанув запястьямя, выдернул с треском кость из бедренного сустава. Двумя взмахами кривого лезвия отсёк ступню. Её же поясом обвязал безукоризненно разделаную ногу, чтоб та не разгибалась, и засунул в торбу.
Вот и отбивная, нарезанная толстыми ломтями и обжаренная. Он всегда носил с собой специальную смесь четырёх сульджукских пряностей, перемолотых по его вкусу. А у масла из окресностей Пуранти чудесный ореховый аромат. Затем соль и молотый перец. Приготовленье мяса целиком зависит от приправы. В серединке розовое, но без крови. Шенкт никогда не понимал людей, которые любят мясо сырым. Аж от одной мысли воротит. Поджарить с лучком. А потом можно пошинковать голень и приготовить жаркое с грибами и кореньями, взять бульон из костей и чуточку того выдержаного мурисского уксуса, чтобы вдохнуть…
— Жизнь.
Он кивнул самому себе, бережно вытер насухо серп, взвалил на плечи торбу, повернулся к двери и… замер.
С утра он проходил мимо пекарни и думал до чего прекрасные, хрустящие, свежеиспечённые буханки стоят у них в окне. Запах свежего хлеба. Тот самый дух искренности и простой человеческой доброты. Ему бы очень-очень хотелось стать пекарем, не будь он… тем, кем был. Не предстань он в своё время перед прежним наставником. Не пойди он по открывшемуся перед ним пути и не восстань он против него. Каким бы вкусным, думал он, был бы тот хлеб — тонко нарезанный и густо намазаный крупнозернистым паштетом. Возможно с кислым айвовым желе или чем-то подобным, и добрым бокалом вина. Он снова вынул нож и взрезал спину Везучей Ним, чтобы добраться до печени.
В конце концов, ей она уже без надобности.

Геройские усилия, новые начинания

Дождь перестал, и над пашней выглянуло солце, с серых небес спустилась тусклая радуга. Монза задумалась, а вдруг на том конце, что касается земли эльфова поляна. Такая, про которые ей отец рассказывал. Либо самое обычное говно, как во всех других местах. Она наклонилась с седла и сплюнула в пшеницу. Может, эльфово говно.
Она откинула влажный капюшон и мрачно взглянула на запад, видя как ливни откатываются в сторону Пуранти. По справедливости, им бы залить потопом Верного Карпи и Тысячу Мечей, чьи разведчики наверное не более чем в дне езды позади. Но справедливости нет, и это Монза знала. Тучи мочатся, где им хочется.
Сырую озимую пшеницу усеивали лоскутки алых цветов, будто подтёки крови на охристом ландшафте. Им бы пора готовиться к жатве, если только здесь кто-нибудь остался для сбора урожая. Рогонт отрабатывал то, в чём был лучшим — откатывался назад, и крестьяне брали с собой всё, что могли унести и откатывались вместе с ним в Осприю. Они знали что Тысяча Мечей на подходе, и знали слишком хорошо, чтобы не оставаться тут, когда те подойдут. Не было пользующихся более дурной славой фуражиров, чем люди, которыми раньше командовала Монза.
Фуражировка, писал Фаранс, есть грабёж столь масштабный, что выходит за пределы обычного преступления и появляется на политической арене.
Она потеряла кольцо Бенны. Теребила большим пальцем средний, несчётно раз огорчаясь не обнаружив его там. Прелестный кусочек камня пусть не менял того, что Бенны больше нет. Но всё же похоже будто она лишилась некой последней его частички, за которую ей удавалось держаться. Одной из последних частичек самой себя, которые стоило беречь.
Хотя ей и так повезло, что она лишилась в Пуранти одного только кольца. Потеряла осторожность и чуть было не голову. Пора ей было завязывать с куревом. Сподвигнуться на новые начинания. Пора, и тем не менее она дымила всё чаще. Каждый раз пробуждаясь из сладкого забытья она твердила себе это должно стать последним разом, но проходило несколько часов и она уже покрывалась потом отчаяния. Волны болезненной тяги, как восходящий прилив, каждая выше предыдущей. Выдержать хоть одну являлось геройским усилием, а героем Монза не была. Несмотря на народ Талинса, некогда воздававший ей хвалу. Она даже выбросила трубку, но затем в приступе вязкой паники купила другую. Она потеряла счёт сколько раз прятала уменьшающуюся банку с шелухой на дно этой или другой котомки. Но осознала в чём главная проблема, когда ты сама прячешь вещь.
Ты всегда знаешь, где она лежит.
— Не нравится мне эта природа. — Морвеер привстал с раскачивающегося сиденья и окинул взглядом плоскую равнину. — Хорошая местность для засады.
— Вот поэтому мы и здесь, — буркнула в ответ Монза. Межевые кустарники, разрозненные полосы деревьев, скопления бурых домиков между полей и одинокие сараи — полно мест где спрятаться. Ни проблеска движения. Ни звука, лишь вороны, ветер хлопает холстиной повозки, да дребезжат колёса, расплёскивая лужи на пути.
— Ты уверена, что благоразумно возлагать надежды на Рогонта?
— Благоразумием битву не выиграешь.
— Нет, с его помощью планируют убийства. Рогонт, даже для великого герцога, крайне ненадёжен, и вдобавок он твой старый враг.
— Я полагаюсь на него настолько, насколько заходит его собственный интерес. — Вопрос ещё пуще раздражал тем, что она задавала его себе с тех самых пор, как они покинули Пуранти. — Он ничем не рискует покушаясь на Верного Карпи, но получит чёртову прорву выгоды, если я приведу ему Тысячу Мечей.
— Наврядли это стало бы твоей первой ошибкой в расчётах. Что если нас отсюда вынесет на пути целой армии? Ты велела убивать мне по одному за раз, а не воевать в одиночку…
— Я заплатила, чтоб ты убил одного в Вестпорте, а ты порешил сразу пятьдесят. Не тебе меня учить осторожности.
— Наврядли больше сорока, и всё потому, что потратил избыток тщания чтобы добраться до твоего одного, а вовсе не недостаток! Твой список убиенных в Доме Удовольствий Кардотти короче? Или может во дворце герцога Сальера? Или в Каприле, если уж на то пошло? Прости пожалуйста, если у меня маловато веры в твоё умение сдерживать насилие!
— Хорош! — рявкнула она на него. — Ты как баран, не можешь не блеять! Делай то, за что я тебе плачу и хватит об этом!
Морвеер неожиданно затормозил повозку, натянув поводья, и Дэй ойкнула, едва не выронив яблоко. — Значит вот, оно, спасибо за то, что я спешил тебе на выручку в Виссерине? После того как ты столь недвусмысленно послала подальше мой мудрый совет?
Витари, разлёгшись среди припасов в хвосте повозки, вытянула длинную руку. — Та выручка дело моих рук не меньше, чем его. Мне никто спасибо не сказал.
Морвеер проигнорировл её. — Наверно мне стоит найти более благодарного работодателя!
— Наверно мне стоит найти более, блядь, послушного отравителя!
— Наверно…! Но постой. — Морвеер воздел палец, зажмуривая глаза. — Постой. — Он вытянул губы и причмокивая, набрал полную грудь воздуха, на мгновенье задержал дыхание, затем медленно его выпустил. И снова. Подъехал Трясучка и вопросительно поднял единственную броь на Монзу. Ещё один вдох и открылись глаза Морвеера, и издал он отвратительный фальшивый смешок. — Наверно… мне стоит искренне извиниться.
— Чего?
— Я осознал, что я… не всегда самый приятный собеседник. — Резкий взрыв хохота со стороны Витари и Морвеер сморщился, но продолжал. — Если я постоянно в контрах, так это потому, что желаю тебе и твоему предприятию только самого лучшего. Меня постоянно подводит черезмерная непримиримость в стремлении к совершенству. Разреши умолять тебя приложить вместе со мной… геройское усилие? Оставить позади нашу неприязнь? — Он щёлкнул вожжами и стронул повозку. — Вот оно! Новое начало!
Монза перехватила взгляд Дэй, когда та проезжала мимо, мягко покачиваясь на сиденье. Девчушка-блондинка подняла брови, доточила яблоко до самого черенка и лёгким взмахом отбросила его в поле. Витари в хвосте повозки только что сняла куртку и вытянулась на холсте в лучах солнца. — Солнышко выходит. Новое начало. — Приложив руку к груди она указала на ту сторону пейзажа. — Огооооо, радуга! Знаете, говорят, там где она касается земли, лежит эльфова поляна!
Монза злобно зыркнула на них. Скорее они наткнутся на эльфову поляну, нежели Морвеер начнёт жить по новому. Она доверяла его внезапной покорности даже меньше, чем его бесконечным придиркам.
— Может он просто хочет, чтобы его любили, — донёсся шепоток Трясучки, когда они снова отчалили в путь.
— Если только люди могут от этого меняться. — И Монза щёлкнула пальцами ему в лицо. — А разве они могут измениться не одним-единственным способом? — С неё не сходил его единственный глаз. — Если всё как следует изменится вокруг них? Люди ломкие, я так считаю. Они не гнутся в новые формы. Они ломаются в них. Разбиваются в них. — Может даже вжигаются в них. — Как твоё лицо? — вполголоса произнесла она.
— Чешется.
— Больно было, у глазного мастера?
— По шкале между уколоть палец и когда тебе выжигают глаз — где-то внизу.
— Как почти всё на свете.
— Упасть с горы?
— В принципе ничего, пока лежишь тихо. Начинает малость покалывать, когда пытаешься встать. — Это вызвало у него усмешку, хотя улыбался он гораздо реже, чем раньше. Не удивительно, после того, через что он прошёл. Через что она его провела. — Мне кажется… я должна сказать тебе спасибо, что снова спас меня. Уже входит в привычку.
— Я ж за это деньги получаю, Вождь. Хорошо сделанная работа сама по себе награда, постоянно твердил отец. Факт, что в этом я хорош. Как бойцу тебе приходится отдавать мне должное. Как что-нибудь иное я просто здоровый косорукий хер. Потерял на войне дюжину лет, а чем похвастаться — кровавые сны и одним глазом меньше, чем у всех. У меня всё ещё есть гордость. Я считаю, мужчине положено быть тем, кто он есть. Иначе он что? Притворяется да и только, разве нет? А кто захочет провести всё оставшиеся дни притворяясь тем, кем не является?
Хороший вопрос. По счастью подъём разделил их и избавил её от раздумий над ответом. Остатки Имперского тракта тянулись вдаль. Прямая как стрела коричневая полоса сквозь поля. Восемь веков, а по прежнему лучшая стирийская дорога. Укоризненный жест последующим правителям. Неподалёку от неё стоял хутор. Каменный двухэтажный дом, окна забраны ставнями, красная черепичная крыша с возрастом выцвела и замшела. Рядом небольшая пристройка-конюшня. Унавоженный двор окружала ограда из заросшего лишайником известняка, высотой по пояс, пара тощих птиц копошилась в грязи. Напротив дома деревянный сарай с проседающей посередине крышей. На покосившейся вышке вяло болтался флюгер в виде крылатой змеи.
— Мы на месте! — выкрикнула она, и Витари в знак того, что услышала, вытянула вверх руку.
Мимо построек змеился ручей и уходил в сторону мельницы, в миле-другой отсюда. Поднялся ветер, зашелестел листьями живой изгороди, мягкой волной заколыхал пшеницу, погнал по небу рваные тучи, их тени проплывали по земле.
Это напомнило Монзе хутор, где она родилась. Ей представился Бенна, бегущий по жнивью мальчик, лишь макушка торчит над налитыми колосьями, послышался его смех. Монза вздрогнула и посуровела. Размягчающая, самооправдательная, полная ностальгии херь. Она ненавидела ту ферму. Копать, боронить, грязь под ногтями. И ради чего? На свете существует не много занятий, над которыми надо также много корпеть, чтобы также мало получить. В общем-то единственное, которое прямо сейчас могло прийти ей на ум — это месть.

* * *

Тому нет объяснения, но со своих самых ранних воспоминаний Морвеер казался обречённым произносить не те слова. Когда он собирался содействовать, обнаруживалось, что он жалуется. Когда он намеревался проявить заботу, оказывалось, что он оскорбляет. Когда он на полном серьёзе искренне обещал поддержку, его принимали за подстрекателя. Он всего-то хотел быть оцененным, уважаемым, причастным, но почему-то любая попытка по-доброму сблизиться только пуще расстраивала дело.
Он практически начинал верить, после тридцати лет неудачных взаимоотношений — мать, которая его покинула; жена, которая его покинула; ученики, которые покидали, обворовывали или пытались его убить, обычно с помощью яда, но в одном памятном случае топором — что просто-напросто не умеет ладить с людьми. Он должен был радоваться, что хотя бы помер тот мерзкий пьянчуга Никомо Коска, и первое время, само-собой, чувствовал некоторое облегчение. Но вскоре чёрные тучи вновь сгустились вечным мотивом среднеунылой депрессии. Он снова в склоках с хлопотным, недисциплинированным работодателем из-за каждой мелочи их дела.
Наверное было б лучше, если бы он просто-напросто отправился в горы и отшельником зажил бы там, где не смог бы травмировать ничьих чувств. Но разряженный воздух не устраивал его хрупкое здоровье. Поэтому он в очередной раз решил приложить героическое усилие в области товарищества. Стать более уступчивым, более благодарным, более снисходительным к несовершенству других. И вот его первый шаг. Пока остальная ватага прочёсывает окрестности в поисках Тысячи Мечей, он сославшись на головную боль готовит им приятный сюрприз, в виде грибного супа по рецепту матери. Наверное единственной осзаемой вещи, что она оставила своему единственному сыну.
Во время резки он проколол палец. Обжёг локоть об горячую печь. Каждое из этих проишествий чуть не заставило его под натиском бесполезной ярости отступиться от нового начинания. Но к тому времени, когда опустилось солнце и удлиннились тени на дворе, и он услышал возвращающихся на хутор лошадей — уже был накрыт стол, два огрызка свечей мерцали уютным светом, нарезаны две буханки хлеба и кастрюля с супом стояла наготове, источая целебные ароматы.
— Превосходно. — Его реабилитация неизбежна.
Однако его новый оптимистический настрой не пережил появления сотрапезников. Когда они вошли, между прочим не сняв сапоги, и следовательно, раскидав грязь по блестящему надраенному полу, то взглянули на с любовью прибранную им кухню, старательно накрытый стол, усердно приготовленную снедь, со всем воодушевлением заключённых, которым показали застенок палача.
— Что это? — У Муркатто губы выкатились вперёд, а брови съехали вниз в ещё более глубоком недоверии, чем обычно.
Морвеер постарался подняться выше такой мелочности. — Это извинения. С тех пор как наш одержимый числами повар отправился в Талинс, я подумал, что способен заполнить пустоту и приготовить ужин. Рецепт моей мамы. Садитесь, садитесь, умоляю, рассаживайтесь! — Он засуетился вокруг них, отодвигая стулья, и, не удержавшись от неловкого переглядывания, они все разместились на сиденьях.
— Супа? — Морвеер подступил к Трясучке с кастрюлей и половником в боевой готовности.
— Мне не надо. Ты меня, как ты это назвал…
— Парализовал, — произнесла Муркатто.
— Айе. Ты в тот раз меня парализовал.
— Ты не доверяешь мне? — выпалил он.
— В основном по определению, — сказала Витари, наблюдая за ним из-под имбирных бровей. — Ты отравитель.
— После всего что мы вместе прошли? Ты сомневаешься во мне из-за лёгкого паралича? — Он совершает героические усилия по залатыванию пробитого днища корабля их профессиональных отношений, и никто ни капли не обратил внимания. — Если бы я захотел тебя отравить, я бы просто брызнул тебе на подушку Чёрной Лавандой и убаюкал сном, от которого уже не проснуться. Или подложил бы в башмаки Америндскую колючку, Ларинк на рукоятку твоей секиры, Горчичный Корень во фляжку с водой. — Он наклонился к северянину, стиснув добела костяшки пальцев на половнике. — Есть тысячи тысяч способов которыми я мог бы тебя прикончить, и у тебя ни за что не родилась бы даже слабая тень подозрения. Я бы не стал геморроиться и варить тебе ужин!
В ответ глаз Трясучки ровно смотрел в его собственный глаз. Казалось, весьма долгое время. Затем громила привстал и на краткий миг Морвеер представил — а не получит ли он по морде, впервые за много лет. Но вместо этого Трясучка с преувеличенной тщательностью лишь положил свою здоровенную ручищу поверх морвееровской, переворачивая кастрюлю, так чтоб суп выплеснулся в миску. Северянин взял ложку, погрузил её в суп, тихонько подул и отхлебнул содержимое. — Вкусно. Грибы, что-ли?
— Ээ… да, они самые.
— Здорово. — Трясучка прежде чем отпустил руку удержал его взгляд ещё на мгновение.
— Спасибо. — Морвеер взмахнул половником. — Так, ну кто ещё не откажется от супа?
— Я! — Пролаял голос из ниоткуда, будто в уши Морвееру плеснули кипятком. Он одёрнулся назад, кастрюля опрокинулась, горячий суп потоком хлынул по столу и прямо на колени Витари. Она подпрыгнула с леденящим визгом, полетели мокрые столовые приборы. Стул Муркатто грохнулся об пол, когда та оттолкнула его, впопыхах потянувшись к мечу. Дэй уронила недоеденный кусок хлеба и потрясённно отступила назад к двери. Морвеер развернулся в пируэте — с бестолку сжимаемого в кулаке половника брызнули капли…
Подле него стояла, сложив руки, и улыбалась гуркская женщина. Гладкая кожа, как у ребёнка, безупречна, подобно тёмному стеклу. И полночной черноты глаза.
— Стойте! — гавкнула Муркатто, поднимая руку. — Стойте. Она друг.
— Мне она не друг! — Морвеер всё ещё отчаянно пытался понять, каким таким образом та могла возникнуть из ниоткуда. Рядом с ней двери нет, окно закрыто и крепко заколочено, пол и потолок целы.
— У тебя нет друзей, отравитель, — промурлыкала она ему. Её длинный бурый плащ висел нараспашку. Под ним её тело похоже было обмотано белыми бинтами.
— Кто ты? — спросила Дэй. — И откуда ты нахрен взялась?
— Прежде меня называли Восточным Ветром. — Женщина выставила два ряда ослепительно совершенных, белых зубов, грациозно вращая пальцем. — Но теперь меня зовут Ишри. Я с выбеленного солнцем Юга.
— Магия, — пробормотал Трясучка, единственный из компании, кто остался сидеть. Он невозмутимо поднял ложку и отхлебнул ещё один здоровенный глоток супа. — Передай хлеб, ладно?
— В пень твой хлеб, — огрызнулся он в ответ. — Вместе с твоей магией! Как ты сюда пробралась?
— Она из этих. — У Витари в руке оказался кухонный нож, а глаза сузились в прорези-бойницы, в то время как остатки супа капали со стола и размеренно стучали об пол. — Едок.
Гурчанка ткнула пальцем в пролитый суп и обвила его языком. — Всем нам надо что-то есть, разве нет?
— Я всё равно не собираюсь попадать в меню.
— Не стоит беспокоиться. В еде я очень разборчива.
— С вашей породой я уже схлёстывалась раньше, в Дагоске. — Морвеер не до конца понимал о чём идёт речь, сам факт чего был неслыханно неприятен, но Витари казалась встревоженной, и от этого тревожился он сам. Она ни в коей мере не была барышней, склонной раздувать страхи. — Какую сделку ты заключила, Муркатто?
— Ту, которая, потребовалась. Она работает на Рогонта.
Ишри уронила голову набок, так низко, что та легла почти-то горизонтально. — Или быть может, он работает на меня.
— Мне всё равно, кто из вас мул, а кто погонщик, — отрезала Муркатто, — лишь бы один из вас предоставил мне людей.
— Пришлёт. Четыре десятка самых отборных.
— Вовремя?
— Если только Тысяча Мечей не прибудут пораньше, а такого не произойдёт. Их главные силы по прежнему стоят лагерем в шести милях. Их задержала необходимость выпотрошить деревню. А потом им надо будет всё там сжечь. Опустошительные негодяйчики. — Её взор пал на Морвеера. От этих чёрных глаз он необъяснимо занервничал. Ему не нравилось, что она вся обёрнута бинтами. Он счёл любопытным, почему…
— С ними мне спокойно и прохладно, — произнесла она. Он моргнул, гадая, неужели сумел проговорить вопрос вслух.
— Не сумел. — Его бросило в холод до самых корней волос. Прямо как в тот раз, когда сёстры обнаружили в приюте его секретные принадлежности и догадались об их предназначении. Он не мог избавиться от беспричинной догадки, что эта гуркская чертовка каким-то образом знает его тайные мысли. Знает, то, что он натворил, что, как он думал, вообще не узнает никто и никогда…
— Я буду в сарае! — визгливо скрежетнул он, гораздо более тонко, чем намеревался. Он с трудом понизил голос. — Нужно подготовиться, раз завтра у нас будут посетители. Идём, Дэй!
— Я только тут закончу. — Она быстро приспособилась к их гостье и трудилась, намазывая маслом сразу три куска хлеба.
— Ах… да… вижу. — Он, покачиваясь, на мгновение замер — но оставаясь здесь, кроме пущего позора ничего не добиться. Он шагнул за дверь.
— Вы возьмёте ваше пальто? — спросила Дэй.
— Мне и так будет вполне жарко.
Только когда он сошёл во тьму с крыльца избы и ветер дохнул холодом с пшеничных полей прямо ему под рубашку, тогда он прочувствовал, что одной силой воображения ему не согреться. Вернуться и не выглядеть полным болваном уже поздно и он напрочь отверг такое решение.
— Не собираюсь. — Особенно страшными проклятьми он сыпал, пока торил путь через тёмный двор, обхватив себя руками и уже начиная трястись. Он позволил выбить себя из колеи какой-то гуркской шарлатанке с помощью простых скоморошьих уловок.
— Забинтованная сука. — Что ж, они всё увидят. — О, да. — В итоге он взял верх над приютскими сестрами, за все свои порки. — Поглядим, кто кого будет пороть на этот раз. — Он оглянулся через плечо, чтобы удостовериться что за ним никто не подсматривает.
— Магия, — усмехнулся он. — Я покажу тебе фокус, не…
— Иии! — Его сапог хлюпнул, закользил и отравитель опрокинулся спиной в проплешину грязи. — Ё! Вот падла, твоя сучья жопа! — Хорош уже геройских усилий, с новыми начинаниями вместе.

Предатель

Трясучка считал что до рассвета ещё час или два. Дождь только что иссяк, но вода по прежнему кап-капала с молодой листвы, узорчатой среди грязи. Воздух насыщен прохладной сыростью. Журчанье разлившегося ручейка возле тропы, сглаживало шлепки копыт его коня. Он знал, что уже близко и мог уловить слабейший отблеск красноты костра по краям мокрых стволов деревьев. Тёмное время самое оно для тёмных дел, любил повторять Чёрный Доу, а уж кому знать, как не ему.
Трясучка слегка понукал коня сквозь ночную морось, надеясь что какой-нибудь пьяный часовой не перенервничает и не угостит его стрелою в брюхо. От неё может будет и не так больно, как когда тебе выжигают глаз, но нарываться не стоит.
По счастью он заметил первого стража, то того, как страж заметил его. Тот привалился к дереву, на плече покоилось копьё. На голову он натянул дождевик и не мог увидеть ничего, даже если бы бодрствовал.
— Ой! — Мужик встрепенулся, роняя копьё в жижу. Трясучка ухмыляясь и расслабленно сложив руки на луку седла, смотрел как тот ощупью искал оружие в темноте.
— Хочешь вызвать меня на бой или я просто проеду дальше и оставлю тебя заниматься своим делом?
— Кто идёт? — прорычал тот, выдёргивая копьё вместе с пучком мокрой травы.
— Моё имя Коль Трясучка, и Верный Карпи скоро захочет со мной поговорить.
Лагерь Тысячи Мечей выглядел точно также как положено любому военному лагерю. Люди, холстина, металл и грязь. В особенности грязь. Палатки раскиданы во всех направлениях. К деревьям привязаны лошади, поднимая в темноте пар от дыхания. Одно на другое навалены копья. Костры, некоторые горят, некоторые тлеют угольками, от их дыма резало глаз. Некоторые люди всё ещё не спали, в основном завернувшись в одеяла на посту, либо всё ещё пьянствовали, хмурясь, когда смотрели на проезжающего мимо Трясучку.
Напоминая ему разом все холодные, сырые ночи которые он провёл на привалах в переходах через весь Север и обратно. Сгорбившись у огня. Моля мёртвых, чтоб не усилился дождь. Поджаривая мясо на копьях убитых. Свернувшись в комок, дрожа в снегу под всеми одеялами, что только мог достать. Затачивая клинки для завтрашних тёмных дел. Он видел лица мёртвых и вернувшихся в грязь. Те, с кем он делил смех и выпивку. Брат. Отец. Тул Дуру, которого звали Грозовая Туча. Рудда Тридуба, Камень Уффриса. Хардинг Молчун, более тихий, чем ночь. Такие воспоминания вызвали в нём прилив неожиданной гордости. Затем прилив неожиданного стыда за то дело, которым он занялся сейчас. Гораздо сильнее, чем возникало у него с тех пор, как он лишился глаза. Чем он ожидал, что возникнет снова.
Он принюхался, лицо под бинтами защипало и мгновение слабости ушло, оставив его снова холодным. Они остановились у здорового как дом шатра, по краям входного полога в ночь просачивался свет ламп.
— А теперь веди себя прилично, мудило северное. — Страж ткнул Трясучку его собственной секирой. — Или я…
— Съебись ты, идиот. — Трясучка одной рукой оттёр его с дороги и протолкнулся туда. Внутри пахло прокисшим вином, заплесневелыми тряпками, немытыми телами. Тусклые отсветы мигающих светильников, развешенных по углам с порезанными и разлохмаченными знамёнами, трофеями старых битв.
Кресло тёмного дерева, инкрустированное слоновой костью, заскорузлое, исцарапанное и обтёртое долгим использованием, располагалось в дальнем конце поднятое на пару деревянных ящиков. Кресло генерал-капитана, догадался он. То самое, однажды принадлежавшее Коске, затем Монзе, а теперь Верному Карпи. Выглядит не внушительней обычного потрёпанного обеденного кресла какого-нибудь богатея. Уж точно не так, чтоб ради него убивать кучу народу, но ведь для этого часто особых причин и не требуется.
Посередине стоял длинный стол, по обеим сторонам восседали мужчины. Капитаны Тысячи Мечей. На вид грубые, поцарапаные, заскорузлые и потрёпанные как кресло, и само собой, с полными наборами всевозможного оружия. Но Трясучка улыбался и в более суровом обществе. Улыбался он и сейчас. Странная штука, в этом сборище он сильнее чем за последние месяцы чувствовал себя как дома. Выходило будто он знает здешние правила, лучше чем знал у Монзы. Похоже они принялись вырабатывать какой-то план, судя по расстеленным по столешнице картам, но как-то вдруг посреди ночи стратегия обернулась игрой в кости. Теперь на картах россыпью лежал груз монет, вместе с полупустыми бутылками, старыми кубками, треснутыми стаканами. Одна грандиозная батальная расстановка совсем покраснела от пролитого вина.
Здоровый мужик стоял во главе стола — всё лицо в шрамах, короткие волосы поседели, обнажая залысины. Под носом кустистые усы, и все скулы покрыты белой щетиной. Сам Верный Карпи, судя по разговорам Монзы. В горсти одной ладони он перемешивал кости. — Давайте, бляди, давайте. Девятку мне, девятку! — Они выдали три и один, к паре вздохов и кое-чьему хохоту. — Падла! — Он швырнул монеты на стол, высокой свинорылой сволочи с носом крючком и уродливым сочетаньем длинных чёрных волос с огромной проплешиной. — В один из дней я раскрою твой трюк, Эндике.
— Без трюков. Я рождён под счастливой звездой. — Эндике мрачно взглянул на Трясучку, примерно так же дружественно как лиса уделяет внимание цыплёнку. — Что это, нахрен, за очко забинтованное?
Стражник ввалился следом за Трясучкой, злобно косясь на него сбоку. — Генерал Карпи, сир, этот северянин заявил, что вы будете с ним говорить.
— В самом деле? — Верный окинул Трясучку быстрым взглядом, затем вернулся к штабелеванию монет. — И с чего бы мне захотелось говорить с таким как он? Бросай сюда кости, Виктус, я не закончил.
— Вот в чём проблема с генералами. — Виктус оказался лысым как яйцо и тощим как сам голод, ни гроздья колец на пальцах, ни цепи на шее не делали его и чуточки краше. — Всегда-то им мало. — И он бросил кости назад на стол, под смешки пары своих спутников.
Стражник сглотнул. — Он сказал, что знает кто убил принца Арио!
— Ой, да ладно, неужто? И кто ж это был?
— Монцкарро Муркатто. — Все до одного суровые лица в палатке резко повернулись к Трясучке. Верный осторожно положил кости, суживая глаза. — Видимо её имя тебе знакомо.
— Мы возьмём его к себе за шута, или вздёрнем за вруна? — со скрежетом изрёк Виктус.
— Муркатто нет в живых, — другой.
— Точно? Интересно, а кого же это я ебал весь прошлый месяц?
— Если ты ебал Муркатто, советую не останавливаться. — Эндике усмехнулся в его сторону. — Из того, что рассказывал её братец, никто не умеет так круто сосать.
Пара крепких хохотков. Трясучка не до конца понял, что он имеет в виду насчёт брата, но это было не важно. Он уже развязал повязку, и теперь разом стаскивал все бинты, поворачивая лицо на свет лампы. Почти весь смех как ветром сдуло. Теперь у него лицо, которое резко кладёт конец любому веселью. — Перед вами то, во что она мне обошлась. За пригоршню серебра? Срать я на него хотел, я и вполовину не настолько придурок, за кого она меня держит. У меня всё ещё осталась гордость. Хватит с меня этой суки.
Верный Карпи угрюмо вперился в него. — Опиши её.
— Высокая, стройная. Голубые глаза, много хмурится. Остра на язык.
Виктус отмахнулся от него унизанной перстнями ладонью. — Общеизвестные сведения!
— У неё поломаная правая рука, и повсюду отметины. От падения с горы, сказала она. — Трясучка ткнул пальцем в живот, удерживая взгляд на Верном. — Вот тут у неё шрам, и другой на спине напротив. Сказала ей нанёс их один друг. Проткнул её же собственным кинжалом.
Лицо Карпи помрачнело, как у могильщика. — Ты знаешь, где она?
— Погоди минутку, эй. — Виктус выглядел даже более скорбным, чем его вождь.
— Говоришь, жива Муркатто?
— Ходила молва, — ответил Верный.
Громадный чернокожий мужчина с длинными косичками серо-седых волос резко поднялся из-за стола. — Я всякой молвы наслушался, — голос протяжен и глубок будто море. — Молва и факты — два разных понятия. Когда же ты, блядь, собирался сказать нам?
— Когда, тебе, блядь, положено будет знать, Сезария. Где она?
— На хуторе, — ответил Трясучка. — Может всего в часе быстрой езды.
— Сколько там вместе с ней?
— Только четверо. Нытик отравитель со своим подмастерьем, совсем ещё девчонкой. Красноволосая баба по имени Витари и какая-то коричневая сука.
— Где именно?
Трясучка ухмыльнулся. — Что ж, поэтому-то я и здесь, не так ли? Продать вам, где именно.
— Не нравится мне эта вонь, — буркнул Виктус. — Если ты спросишь меня…
— Не спрошу, — прорычал Верный, без оглядки на чужое мнение. — Твоя цена?
— Десятая часть того, что герцог Орсо положил наградой за голову убийц принца Арио.
— Всего десятина?
— По моему десятина немерено выше моей получки от неё, но не дотягивает, чтобы вы меня убили. Мне не нужно больше, чем я смогу унести живым.
— Умница, — проговорил Верный. — Мы здесь ничто так не ненавидим, как жадность, да парни? — Пара усмешек, но большинство от внезапного возвращения их прежнего генерала из страны мёртвых казались далёкими от счастья. — Ну тогда, ладно, десятая часть — приемлемо. Договорились. — И Верный выступил вперёд и ударил ладонями по рукам Трясучки, глядя ему прямо в лицо. — Если мы возьмём Муркатто.
— Она вам нужна живой или мёртвой?
— К моему сожалению, лично я предпочту мёртвой.
— Отлично, я тоже. Последнее, чтоб мне хотелось — долгие счёты со съехавшей тварью. Она не забудет.
Верный кивнул. — Походу так. Кажется у нас с тобой дела пойдут. Сволле?
— Генерал? — Подошёл мужик со здоровенной бородищей.
— Возьми шесть десятков всадников, пригодных к выезду и шустрых, с самыми быстрыми…
— Может лучше немного подсократить? — заметил Трясучка.
— Да ну? И с какого это меньше народа будет лучше?
— Судя по её словам, здесь у неё до сих пор остались друзья. — Трясучка неспешно обвёл глазом суровые лица в палатке. — Судя по её словам, целая куча народу в этом лагере не сказала бы нет, приди она обратно к власти. Судя по её словам, при ней они побеждали и гордились победами, а при тебе они рыщут кругами и ведут разведку, пока всё вкусное хапают люди Орсо. — Глаза Верного метнулись вбок, потом вернулись на место. Трясучке хватило понять — он затронул больную тему. На свете нету настолько уверенного в себе вождя, чтоб хоть отчасти не встревожился. Уж всяко не вождя людей, подобных этим. — Лучше взять поменьше народу, но тех, в ком ты не сомневаешься. Одно дело в спину пырнуть Муркатто, она сполна получит своё. Словить же в спину от одного из этих, совсем не хочется.
— Сказано — пятеро, и четверо из них — бабы? — усмехнулся Сволле. — Хватит и дюжины.
Верный не сводил с Трясучки глаз. — Всё равно. Возьми шесть десятков, как я сказал, на всякий случай, вдруг на гулянке окажется больше баб, чем мы ждём. Стыдобища подкатывать с пустыми руками.
— Сир. — И Сволле выбрался за полог палатки.
Трясучка пожал плечами. — Делай как знаешь.
— А то, так и будет. Можешь на это рассчитывать. — Верный повернулся к своим угрюмым капитанам. — Кто-нибудь из вас, подонков, хочет поехать на охоту?
Сезария покачал большой головой, тряся длинной шевелюрой. — Это твой мусор, Верный. Можешь сам помахать метлой.
— Я сегодня уже нафуражировался. — Эндике уже протискивался сквозь тент, кое-кто спешил за ним бормочущей стайкой — иные с подозрительным видом, иные с беззаботным, а иные с пьяным.
— Мне тоже пора уходить, генерал Карпи. — Говорящий выделялся среди всех этих матёрых, заскорузлых, грязных мужиков только тем, что сам-по себе не выделялся ничем. Курчавая голова, Трясучка не заметил ни оружия, ни шрамов, ни ухмылки, ни какого-то бойцовского грозного вида. Но Верный всё же подхихикнул ему, будто его обязывало уважительное отношение.
— Мастер Сульфур! — Обхватывая его руку двумя своми лапищами и почтительно пожимая. — Благодарю, что заглянули к нам. Вам здесь всегда рады.
— О, меня любят, где бы я ни был. Легко договариваться с человеком, который приносит деньги.
— Скажите герцогу Орсо, и вашим людям в банке, что им нечего переживать за наш счёт. Всё будет сделано тщательно, как мы и обсуждали. Сразу как только я разберусь с этой мелкой проблемкой.
— Жизнь любит подкидывать проблемки, не так ли? — Сульфур просто пронзил Трясучку улыбкой. У него разноцветные глаза, один голубой, другой зелёный. — Значит, доброй охоты. — И он неторопливой походкой вышел в рассвет.
Тут же Верный повернулся к Трясучке. — Час езды, говоришь?
— Если ты в своём возрасте готов быстро ездить.
— Ха. А откуда ты знаешь, что она не хватится тебя и не улизнёт оттуда?
— Она спит. Спит под шелухой. Она с каждым днём курит эту херь всё больше. Скоро она никак не проснётся.
— Однако время терять не стоит. Та женщина умеет придумывать неприятные сюрпризы.
— Это точно. И она ждёт подмоги. Четыре десятка людей Рогонта, прибывают завтра после полудня. Они собираются проследовать за тобой и залечь в засаде, когда ты повернёшь на юг.
— Что может быть лучше сюрприза наоборот, а? — Верный усмехнулся. — И ты поскачешь впереди.
— За десятую долю выручки я поскачу впереди в дамском седле.
— Хватит и просто впереди. Рядом со мной, так что сможешь показывать путь. Мы, люди чести, должны держаться вместе.
— Так и сделаем, — ответил Трясучка. — Будь уверен.
— Добро. — Верный хлопнул здоровенными ладонями и потёр их друг о друга. — Поссать, а потом пойду одену доспехи.

Король ядов

— Шеф? — донёсся тонкий голос Дэй. — Вы проснулись?
Морвеер выдохнул прерванный зевок. — Блаженная дремота и впрямь оторвала меня от своей мягкой груди… обратно в холодные объятья безразличного мира.
— Что?
Он горько отмахнулся. — Ничего. Я сею семена слов… на безжизненную почву.
— Вы просили разбудить вас на рассвете.
— Рассвет? О, неласковая дева! — Он откинул единственное тонкое одеяло и выбрался из колючей соломы, воистину скромного лежбища для мужа его несравненных талантов, потянул ноющую спину и слез по лестнице на пол сарая. Он был вынужден признать, что давно уже слишком преуспел в годах, не говоря уж о том, что слишком утончил свой вкус, чтобы находиться на чердаках.
Дэй за время ночного бдения собрала аппарат и теперь, как только первый малокровный проблеск рассвета без мыла пролез в узкие оконца, зажгла горелки. Реагенты радостно булькали, пар беззаботно конденсировался, вытяжки весело капали в пробирки-сборники. Морвеер прохаживался вокруг импровизированного верстака, пристукивая по нему костяшками, когда оказывался рядом, от чего стеклянная утварь звенела и цокала. Всё происходило своим чередом. В конце концов Дэй выучилась своему ремеслу у мастера, наверное величайшего отравителя на всём Земном Круге, кто бы возразил? Но даже вид на совесть выполненной работы не утешил плаксивое настроение Морвеера.
Он сдул щёки и предался тяжкому вздоху. — Ни один меня не понимает. Я обречён на непонимание.
— Вы сложная личность, — произнесла Дэй.
— Именно! Именно так! Ты заметила! — Наверное она одна разглядела под его суровой и властной внешней натурой глубокие как горные озёра запасы чувств.
— Я заварила чай. — Она протягивала ему помятую железную кружку над которой вился пар. Его желудок неприятно хрустнул.
— Нет. Само собой, благодарю тебя за заботливое внимание, но нет. Неладно этим утром у меня с пищевареньем, ужасно неладно.
— Вы нервничаете из-за нашей гуркской гостьи?
— Целиком и полностью нет, — солгал он, подавляя дрожь от одного воспоминанья о тех полночных глазах. — Моё несваренье есть итог усугубившихся различий во мнениях с нашим работодателем, широко известным Мясником Каприла, вечно недовольной Муркатто! Я просто-напросто не вижу подхода к этой женщине! Какую бы сердечность я не проявлял, какими бы чистыми не были мои устремления, она всё выворачивает наизнанку!
— Да уж, какая-то она колючая.
— На мой взгляд она переходит границу колючей и вступает на территорию… острой, — нескладно закончил он.
— Ну, предательство, скидывание с горы, мёртвый брат и тому…
— Объясняет, не извиняет! Мы все претерпели мучительные превратности! Заявлю прямо, что наполовину поддался искушению бросить её на волю неотвратимого рока и подыскать службу посвежее. — Он фыркнул, засмеявшись от внезапной мысли. — Может даже у герцога Орсо!
Дэй резко вскинула взгляд. — Вы шутите.
Оно-то и вправду предназначалось в качестве остроты, ибо Кастор Морвеер не из тех людей, что единожды заключив договор бросают нанимателя. В каком-другом, а в его ремесле необходимо следовать определённым чётким нормам. Но ему показалось забавным развить тему дальше, перечисляя пункты на пальцах один за другим. — Человек, который несомненно оценит мои услуги. Человек, который подтвердил необременённость мельчайшими моральными колебаниями.
— Человек известный фактами сталкиванья своих работников с гор.
Морвеер отогнал от себя её слова. — Нельзя в принципе быть настолько глупым, чтоб доверять нанимающим отравителя типам. Отсюда следует, что он как работодатель не хуже остальных. Да просто диву даюсь, что такая мысль не пришла мне в голову раньше!
— Но… мы убили его сына.
— Бхе! Подобные препятствия обходятся с лёгкостью, когда двое людей осознают, что нужны друг другу. — Он легкомысленно отмахнулся. — Вполне достаточно проявить находчивость. Вполне легко отыскать гадкого козла отпущения и свалить вину на него.
Она медленно кивнула, твёрдо сжав губы. — Козла отпущения. Естественно.
— Гадкого. — Одним изувеченным северянином меньше — мир не обезлюдеет. Равно как и одним чокнутым заключённым, либо несносным палачом, если уж на то пошло. От такой идеи он почти что согрелся. — Но осмелюсь заметить, на данный момент на нашей шее сидит Муркатто и её бессмысленный поход за мщением. Мщение. Да неужто на всём свете существует более неподходящий, пагубный, напрасный мотив?
— Я полагала наше дело не мотивы, — отметила Дэй — а только задания и оплата.
— Правильно, моя дорогая, совершенно правильно. Любой мотив чист, раз вынуждает прибегнуть к нашим услугам. Ты, как всегда, зришь в корень вопроса, точно сам вопрос совершенно прозрачен. Что бы я без тебя делал? — Он, улыбаясь, подступил к аппарату. — Как наш процесс подготовки?
— О, я своё дело знаю.
— Хорошо. Очень хорошо. Конечно ты знаешь. Ты же училась у мастера.
Она наклонила голову. — И хорошо усвоила ваши уроки.
— Отменнейше усвоила. — Он нагнулся щёлкнуть по охладителю, наблюдая как Ларинкская эссенция медленно капает в реторту. — Приходится быть готовым с избытком ко всем и каждой неожиданностям. Первым делом убеждаться в том… — А! — Он опешив уставился на своё предплечье. Крохотное красное пятнышко набухло, становясь капелькой крови. — Что… — Дэй медленно отступила от него, с крайне напряжённым лицом. В руке она держала обработанную иглу.
— На кого-нибудь свалить вину? — огрызнулась она на него. — Козёл отпущения, значит? Нахуй, сука!

* * *

— Давай, давай, давай. — Верный снова ссал, стоя возле лошади, растопырив в стороны колени, спиной к Трясучке. — Давай, давай. Кровавые годы меня зацепили, вот что это такое.
— Может они, а может твои тёмные делишки, — произнёс Сволле.
— Я не творил ничего такого чёрного, чтоб эту фигню заработать. Чувствуешь себя, будто никогда в жизни так не приспичивало, а когда наконец высунешь наружу член, дело заканчивается стойкой в позе на ветру и так целую ве… а… а… вот она попёрла хуятинка! — Он отклонился назад, сверкая большой залысиной. Короткий всплеск, затем ещё один. И ещё. Он задвигал плечами, стряхивая капли, и снова принялся зашнуровываться.
— Уже всё? — спросил Сволле.
— А ты что хотел? — грубо ответил генерал. — Собрать струю в бутылочку? Годы зацепили меня, вот и всё. — Он пригнувшись взбежал вверх по склону, придерживая рукой, чтоб не испачкать, тяжёлый красный плащ и присел на корточки возле Трясучки. — Ну что ж. Ну что ж. То самое место?
— То самое место. — Хутор располагался в конце открытого выгона, посреди моря серых колосьев пшеницы, под серыми небесами. Блеклую зарю обляпали облака. Тусклый свет мерцал в узеньких окнах сарая, зато больше никаких признаков жизни. Трясучка медленно потёр пальцы о кисть. Раньше он толком-то и не совершал предательств. Уж точно ничего настолько вероломного — и от этого нервничал.
— Выглядит вполне мирно. — Верный неспеша провёл рукой по белой щетине. — Сволле, возьми дюжину людей и обойди с ними сбоку, не показываясь на глаза, за ту полоску деревьев. Выйдешь во фланг. Потом, если они нас увидят и побегут спасаться, добьёшь их.
— Так точно, генерал! Просто и со вкусом, да?
— Нет хуже чрезмерного планирования. Чем больше держишь в голове, тем больше просрёшь. Не мне ведь учить тебя, что просрать — это плохо? А, Сволле?
— Меня? Нет, сэр. За деревья, затем если замечу бегущих, вперёд. Прямо как у Высокого Берега.
— Только Муркатто сейчас не на нашей стороне, да?
— Верно. Тварь злоебучая.
— Эй, эй, — возразил Верный. — Чутка уважения. Раз ты хлопал в ладоши от радости, когда она побеждала, можешь похлопать ей и сейчас. Жаль, что дошло до такого, вот что я скажу. И ничего не поделаешь. Не стоит думать, что ей нельзя отдать должное.
— Верно. Прости. — Сволле призадумался на мгновение. — Уверен, что не лучше попробовать подкрасться пешком? Я, в смысле, в избу-то мы же на лошадях не въедем?
Верный окинул его долгим взглядом. — А что, пока меня не было выбрали нового генерал-капитана и им оказался ты?
— Дык, нет, знамо дело нет, просто…
— Красться не в моём духе, Сволле. Зная, как часто ты моешься, Муркатто, нахуй, верняк учует тебя прежде чем ты подберёшься за сто шагов и будет настороже. Нет, мы туда поскачем и не станем утруждать мои колени. Всегда успеется слезть, когда мы выясним обстановку. А если у неё для нас припасён сюрприз, что ж, лучше уж я буду в седле. — Он мрачно глянул в сторону Трясучки. — Тебе не нравится, малыш?
— Да нет. — Из того, что видел Трясучка, по его мнению Верный был одним из тех, кто создан хорошим Вторым, но плохим вожаком. Много твёрдости, но напрочь убито воображение. Похоже с годами он прикипел к одному и тому же способу работы и сейчас должен поступить точно так же, всё равно годится ли тот или нет. Но он не собирался высказываться. Сильному лидеру могло понравиться, если кто-то подаст ему лучшую мысль, но слабому — никогда. — Слушай, можно мне обратно мой топор?
Верный ухмыльнулся. — Конечно можно. Сразу как только я увижу мёртвое тело Муркатто. Поехали. — Он чуть не запутался в плаще, когда поворачивался к лошадям, сердито дёрнул его вверх и перекинул через плечо. — Хренова штуковина. Так и знал, что надо было взять покороче.
Трясучка, перед тем как двинуться за ним, в последний раз взглянул на хутор, покачав головой. Всё верно, нет хуже чрезмерного планирования. Но недостаток его идёт тут же следом.

* * *

Морвеер сморгнул. — Но… — Он медленно шагнул в сторону Дэй. Его щиколотка подвернулась и он плюхнулся набок, на стол, сшибая пробирку и разливая по дереву её шипучее содержимое. Он схватился рукой за горло, кожа щипала, пылала. Он уже знал то, что она наверняка сотворила и осознание сковало стылостью его жилы. Он уже знал всё, что произойдёт дальше. — Король… — выдавил он, — Ядов?
— Что же ещё? Всегда первым делом убедись.
У него свело лицо от вялой боли лёгкого прокола, и гораздо более глубокой раны горького предательства. Он закашлялся, упал на колени и простёр перед ней дрожащую ладонь. — Но…
Дэй носком туфли отбросила его руку. — Обречён на непонимание? — Её лицо налилось презрением. И даже ненавистью. Привлекательная маска послушания, обожания наконец-то спала, заодно с невинностью
— Что ты хотел, чтобы о тебе стало понятно, ты, глист надутый? Ты прозрачней бумажной салфетки! — А это рассекло его глубже всего — неблагодарность, после всего того, что он ей дал! Свои знания, свои деньги, свою… отеческую опеку!
— Маленький мальчик в теле убийцы! Задира и трус в одном лице. Кастор Морвеер, величайший на свете отравитель? Скорее величайший на свете нытик, ты…
Он бросился вперёд с изумительным проворством, проносясь мимо, уколол скальпелем её лодыжку, подкатился под стол и выпрыгнул с другой стороны, усмехаясь ей сквозь запутанную сложность аппарата, дрожащее пламя горелок, искажённые формы изогнутых трубок и ярко блестящие грани стекла и металла.
— Ха-ха! — Вскричал он, абсолютно живой и совершенно не умирающий. — Ты? Отравить меня? Великий Кастор Морвеер скончался от рук ассистентки? Думаю, нет! — Она уставилась на кровоточащую ногу, затем подняла расширившиеся глаза на него. — Нет никакого Короля Ядов, дура! — прокаркал он. — Процесс получения жидкости, что на вкус, запах и цвет как вода? Он и делает воду! Совершенно безвредную! В отличие от смеси, которой я только что тебя поранил. Её-то хватит завалить дюжину лошадей!
Он просунул руку под рубашку, ловкие пальцы безошибочно выбрали нужный сосуд и вытащили его на свет. Внутри переливалась прозрачная жидкость. — Антидот. — Она сморщилась, увидев его, порываясь обогнуть стол с одной стороны, затем побежала с другой, но ноги не слушались её, и он с лёгкостью от неё ушёл. — Крайне недостойно, милая моя! Гоняться друг за другом вокруг аппарата, в сарае, посередине сельской Стирии! Ужасно недостойно!
— Прошу вас, — сипела она. — Пожалуйста, я… я не…
— Не позорь нас обоих! Ты уже показала свою истинную природу, ты… ты неблагодарная гарпия! Ты сбросила маску, вероломная кукушка!
— Я просто не захотела брать на себя всю вину! Муркатто сказала, рано или поздно вы переметнётесь к Орсо! И тогда захотите сдать меня козлом отпущения! Муркатто сказала…
— Муркатто? Ты послушалась Муркатто вместо меня? Ту дегенератку, подсевшую на шелуху, знаменитую кровопийцу бранного поля? О, хвала свету истины! Будь я проклят, за то, что доверял вам обеим! Видать ты права в том, что я будто маленький мальчик. Такая незамутнённая невинность! Такое незаслуженное милосердие! — Он резко бросил Дэй флакон. — Так пусть никто не скажет, — и он смотрел, как она заплетаясь, тянется к сосуду через солому, — что я менее, — и она вцепилась в него и выдрала пробку, — великодушен, сострадателен и милостив, чем любой другой отравитель, — и она досуха высосала содержимое, — на всём Земном Круге.
Дэй утёрла рот и судорожно выдохнула. — Нам надо… поговорить.
— Несомненно, поговорим. Только не долго. — Она моргнула, а затем по её лицу пробежал странный спазм. Именно так, как он знал заранее. Он шмыгнул носом, бросая скальпель на стол. — Лезвие не несло на себе яда, зато ты только что употребила целый флакон неразбавленных Барсовых Цветов.
Глаза закатились. Кожа порозовела. Она повалилась и начала дёргаться в соломе, во рту вспенилась мокрота.
Морвеер выступил вперёд, склонился над ней, оскалил зубы, тыча ей в грудь когтистым пальцем. — Убить меня захотела? Отравить меня? Кастора Морвеера? — Каблуки её туфель барабанили быстрый ритм по утоптанному земляному полу, раскидывая клочки соломы. — Я — единственный Король Ядов, ты… ты круглолицая дура! Её тряска превратилась в прерывистую дрожь, спина невозможно выгнулась. — Твоя самая настоящая наглость! Надменность! Оскорбление! Твоя, твоя, твоя… — Он сбившись с дыхания подыскивал нужное слово, а затем понял, что она мертва. Наступила долгая, тягучая тишина, пока её труп постепенно расслаблялся.
— Тьфу, бля! — гаркнул он. — Полное говно! — Скудное удовлетворенье от победы уже быстро таяло, как тёплым днём несвоевременный снегопад, уступая сокрушительному разочарованию, ранящему предательству и просто неудобству его нового, без-ассистентного, без-нанимательного состояния. Ибо последние слова Дэй не оставляли сомнений, что вина лежит на Муркатто. Что после всех его непризнанных, самоотверженных, тяжких трудов на её благо, она замыслила его смерть. Ну почему он не предвидел такого развития? Как можно было не ожидать его, после всех болезненных превратностей, что он претерпел за свою жизнь? Он просто-напросто чересчур мягок для этой суровой земли и беспощадной эпохи. Чересчур доверчив и чересчур привязан к товарищам из-за своей собственной доброты. Он видел мир в розовых тонах своего собственного благолепия, вечного проклятия ждать от людей лучшего.
— Тонкий как салфетка, я? Говно! Ты… говно! — Он мстительно пинал ногами Дэй, его ботинок снова и снова впечатывался в её тело, от чего она опять задрожала.
— Надутый? — Он почти взвизгнул. — Я? Да я же… сама, блядь… скромность. — Внезапно он осознал, что человеку его безграничной чувствительности не пристало пинать уже умерших, особенно ту, о которой он заботился почти как о дочери. Внезапно он почувствовал вскипание мелодраматичного раскаянья.
— Прости! Прости меня. — Он встал подле неё на колени, нежно откинул назад её волосы, дрожащими пальцами дотронулся до лица. Та цветущая невинность, больше никогда не улыбнётся. Никогда не заговорит. — Я так виноват, но… что "но"? Я буду всегда тебя помнить, но… Ох… ургххх! — Едкий запах мочи. Труп опустошал сам себя, неизменный побочный эффект сверхдозы Барсовых Цветов, наступление которого человек с его опытом обязан был предвидеть. Лужа уже разлилась сквозь солому и промочила колени его брюк. Он вскочил, морщась от отвращения.
— Говно! Говно! — он схватил флакон и в ярости швырнул его об стену. Разлетелись осколки стекла. — Задира и трус в одном лице? — Он отвесил телу Дэй ещё один пинок, ушиб пальцы на ноге и быстрым шагом заковылял туда-сюда по сараю.
— Муркатто! — Та злобная ведьма склонила к измене его ученицу. Лучшую и любимую из выпестованных подмастерьев, с тех пор как Аловео Крэй был им отравлен на упреждение, тогда, в Остенгорме. Он понимал, что должен был убить Муркатто ещё в своём в саду, но масштаб, важность и кажущаяся невыполнимость работы, которую она ему предложила, заманили его тщеславие. — Будь проклята моя гордость! Единственная брешь в моём характере!
Но о мести не могло быть и речи. — Нет. — Ничто столь грубое и нецивилизованное не в морвееровских привычках. Он же не дикарь, не животное, подобно Талинской Змее и её племени, но утончённый и культурный джентльмен высоких нравственных норм. Он совершенно без средств, сейчас, после всей его тяжкой службы верой и правдой, поэтому ему потребуется заключить подходящий договор. Подходящий работодатель и упорядоченный, ясно мотивированный набор убийств, оканчивающийся "достойным, честным доходом".
А кто заплатит ему за убийство Мясника Карила и её варварских дружков? Ответ очевидно зарыт не глубоко.
Он обратился к окну и испробовал свой самый льстивый поклон с полным оборотом пальцев в конце. — Великий герцог Орсо, выдаю… щаяся честь. — Он выпрямился, нахмурившись. С вершины длинного подъёма, силуэтами на фоне серой зари, скакали несколько дюжен всадников.

* * *

— За славу, честь и, превыше всего, щедрую оплату! — Рассыпался хохот, когда Верный вытащил меч и воздел его к небу. — Поехали! — И широкая линия конников пришла в движение, вольно сохраняя строй, когда протрусив сквозь пшеницу въехали на выгон, перейдя на рысь.
Трясучка скакал вместе с ними. Раз Верный был справа от него, особо выбирать не пришлось. Отстать показалось бы дурным тоном. Здорово бы почувствовать в руке секиру, но сильно надеяться на нечто, часто приводит к противоположному. К тому же, когда они решили пуститься лёгким галопом, держаться обеими руками за поводья казалось в некотором роде здравой мыслью.
Оставалось лишь около сотни шагов, а всё по прежнему выглядело мирно. Трясучка угрюмо рассматривал дом, низкую ограду, сарай. Собираясь. Изготавливаясь. Всё это теперь казалось дурным замыслом. Оно казалось дурным замыслом ещё в то время, но то, что приходится его выполнять кажется гораздо худшим. Под копыта его коня набежала твёрдая почва, седло отдавалось в его стёртой заднице, ветром щипало суженный глаз, щекотало свежие шрамы на другой стороне лица — без бинтов ужасно замёрзшей. Справа скакал Верный, высоко сидя в седле, позади него развевался плащ. Всё ещё с поднятым мечом он выкрикивал, — Товсь! Товсь! — Слева шеренга съехала и покоробилась, напряжённые морды людей и лошадей в выгнутом ряду, копья торчат вверх и вниз под всеми углами. Трясучка высвободил сапоги из стремян.
Затем ставни крестьянской избы одновременно отлетели в стороны с гулким баханьем. Трясучка увидел в окнах осприйцев, первые лучи сверкнули на их стальных шлемах, когда их длинный строй одновременно показался из-за ограды, наводя арбалеты. Приходит время, когда ты просто должен сделать нечто и насрать на последствия.
Воздух ухнул в его глотке, когда он огромным вдохом втянул его в себя и задержал дыхание, а затем бросился вбок и вывалился из седла. Над молотьбой копыт, лязгом металла, порывами ветра он услышал пронзительный крик Монзы.
Затем земля саданула его, вминая друг в друга зубы. Он перекатился, хрипя, снова и снова, набрав полон рот грязи. Мир завертелся, сплошь тёмное небо и мелькающие комки почвы, летящие лошади, да падающие люди. Вокруг него тарабанили копыта, грязь сыпалась в глаза. Он слышал вопли, с трудом поднимаясь как можно выше, хотя бы на колени. Кувыркаясь, сверху упал труп и врезался в Трясучку, и снова сшиб его навзничь.

* * *

Морвеер пробрался к двойным дверям сарая и толкнул одну достаточно широко, чтобы просунуть голову, как раз вовремя, чтобы увидеть, как осприйские солдаты поднялись из-за стенки ограды двора и угостили отработанным смертельным ливнем арбалетного залпа.
Снаружи, на заросшем выгоне люди дёргались и вылетали из сёдел, лошади падали и сбрасывали седоков. Тела валились вниз, брыкались конечностями, пропахивали сырую почву. Людской и звериный рёв, стенанья потрясенья и ярости, боли и страха. Наверно дюжина всадников рухнула, но остальные ломанулись на полном скаку без малейшего намёка на недовольство, со сверкающим оружием наголо, испуская воинственные кличи в довесок к предсмертным воплям их павших товарищей.
Морвеер всхлипнул, рывком запер дверь и привалился к ней спиной. Битва в багровых тонах. Неистовство и случай. Острое железо движется с огромной скоростью. Льётся кровь, разлетаются мозги, мягкие тела вспарываются и тошнотно оголяются внутренности. Самый нецивилизованный способ себя вести, и совершенно не из его области знаний. Его собственные кишки — по счастью до сих пор внутри брюшной полости — сперва свело уколом животного ужаса и омерзения, а затем сдавило более рациональным наплывом страха. Если победит Муркатто — её убийственные намерения по отношению к нему уже яснее ясного. Собственно, она ни секунды не мешкала, подстраивая смерть его невинной ученицы. Если победят Тысяча Мечей, что ж, он соучастник убийства принца Арио. При любом исходе он несомненно поплатится жизнью.
— Вот падла!
За этими дверьми крестьянское подворье быстренько превращалось в подворье скотобойни, но окна-то слишком узки, в них не протиснуться. Укрыться на чердаке? Нет, нет, ему что, пять лет? Лечь рядом с Дэй и сыграть покойника? Что? Валяться в моче? Ни за что! Он стремглав ринулся к задней стене сарая, отчаянно тыркая обшивку в поисках пути отсюда. Обнаружил плохо прикреплённую доску и начал бить её ногой.
— Ломайся, ты сволочь деревянная! Ломайся! Ломайся! Ломайся! — Звуки смертельной схватки во дворе позади него всё нарастали. Что-то врезалось в стену сарая и заставило его отскочить, от силы удара со стропил посыпалась труха. Он вернулся к своему столярничанью, всхлипывая от страха и крушения надежд, лицо чесалось от пота. Последний удар и деревяшка совсем оторвалась. Изнурённый дневной свет прокрался сквозь дыру между выщербленными краями досок обшивки. Он стал на колени, ввинтился боком, просунул голову сквозь щель, загоняя занозы под волосы. Ему открылся вид ровной местности, бурой пшеницы, полоски деревьев на расстоянии примерно шагов так двести. Спасение. Он протащил на улицу одну руку, бесполезно цепляясь за побитую погодой внешнюю стену сарая. Одно плечо, половина грудной клетки — а потом застрял.
С его стороны, мягко выражаясь, было оптимизмом считать, что он сможет без труда пролезть сквозь такую дыру. Десять лет назад он был тонким, что твой ивовый прут, и смог бы изящнее танцора проскользнуть во вдвое меньшее пространство. Слишком большое количество мучного сделало, однако, это действие невозможным, и начала складываться убедительная картина, что оно может стоить ему жизни. Он изогнулся, скорчился, острые щепки впились в живот. Вот так вот они его и найдут? Вот над этой вот историей они будут хихикать годами? Неужто это и станет его наследием? Великий Кастор Морвеер, смерть без лица, самый грозный из всех отравителей, наконец попал на страницы книг, заклинившись в щели у задней стены сарая, пока спасался бегством.
— Выпечка, падла! — возопил он, и единым последним рывком прорвался сквозь щель. Стиснул зубы, когда старый гвоздь почти напополам распорол его рубашку и прочертил длинную и болезненную царапину вдоль рёбер. — Падла! Говно! — Следом он вытянул ломящие ноги. Наконец свободный от когтистых объятий некачественных столярных изделий, изрешечённый занозами, он помчался навстречу обещанному деревьями убежищу, пшеничные стебли высотой по пояс хлестали его, хватали, ставили подножки.
Он продвинулся не далее пяти вихляющих шагов, как ойкнул и упал вперёд головой, растянувшись на мокрых колосьях. Ругаясь, поднялся. Оказалось, завистливый злак спиздел его ботинок. — Пшеница, падла! — Он только начал осматриваться в поисках, как распознал громкий барабанящий стук. И отказался верить своему ужасу. Дюжина конных внезапно появилась из рощи, в которую он драпал, и прямо сейчас, опустив копья, неслась на него.
Он издал беззвучный крик, крутанулся, поскользнулся босой ногой, и захромал обратно к дыре. Он протиснул ногу, заскулил от агонизирующей боли, когда нечаянно ударился яйцами о рейку. Спина покрылась мурашками, когда чеканный топот копыт сделался громче. Всадники в полусотне шагов от него, не больше. Напряженно всматриваются людские и звериные глаза, скалятся людские и звериные зубы, проясняющееся утреннее солнце коснулось боевого железа, из под молотьбы копыт летела мякина. Он бы ни за что не успел вовремя продраться сквозь узкий проём. Неужели сейчас его раскатают? Бедного, скромного Кастора Морвеера, который всегда хотел лишь быть…
Угол сарая взорвался в потоке сверкающего пламени. Кроме треска и стука раскалываемой древесины не раздалось ни звука. Внезапно в воздухе очутился рой вертящихся обломков: кувыркающийся срез горящего бруса, лопнувшие доски, гнутые гвозди, опустошительная туча щепок и искр. Конус пшеничной копны смело единой прошелестевшей волной, поглотившей зыбкий всплеск пыли, сена, зерна, золы. Внезапно две неказистейшие бочки оказались на всеобщем обозрении, гордо встав посреди сровнянного с землёй урожая, прямо на пути атакующих всадников. Из них взметнулось пламя, по бокам посыпались чёрные обугленные куски. Бочка справа взорвалась слепящей вспышкой, и сразу за ней левая. Два великих земляных фонтана ударили в небо. Первая лошадь, попавшая между ними, казалось — остановилась, застыла, искривилась и разлетелась вместе со всадником. Резко взбухшие тучи пыли окутали большинство остальных, и по видимому, превратили их в летающий фарш.
Воздушной волной Морвеера вдавило в стену сарая, раздирая его надорванную рубашку, его волосы и глаза. Мгновением позже громоподобный двойной удар достиг его ушей. Загремели зубы. По паре лошадей с каждого края шеренги осталось, в основном, в виде цельного куска, болтаясь всмятку, когда их подбросило в воздух. Будто годовалый пацан разозлился на свои игрушки. Одного коня почти вывернуло наизнанку. Он ударился о землю, оставляя кровавые прогалины сквозь колосья, недалеко от деревьев откуда они показались вначале.
Комья земли стучали о дощатую стену. Пыль начала оседать. Поле мокрой пшеницы неохотно горело по краям опустошенной прогалины, поднимая удушливые струи едкого дыма. С неба до сих пор шёл дождь из обугленных лучин, почерневшего сена, тлеющих людских и звериных кусочков. Ветерок неторопливо разгонял падающий пепел.
Морвеер выпрямился, всё ещё прижимаясь к сараю, искренне, до глубины души поражённый и изумлённый. Похоже на гуркский огонь, или же нечто более тёмное, более… волшебное? За тлеющим углом сарая появилась тень, сразу, едва он успел вырваться на волю и нырнуть в пшеницу, всматриваясь промеж колосьев.
Гуркская женщина, Ишри. Её руку и полы куртки полностью охватил огонь. Внезапно она будто бы заметила, что пламя лизнуло её лицо. Без спешки плечами вывернулась из горящего одеяния и отбросила его в сторону, оставаясь с головы до ног в бинтах, необожжённая и нетронутая, подобно телу какой-то древней королевы пустыни, набальзамированной и подготовленной к погребению. Она окинула долгим взглядом рощу, потом улыбнулась и плавно покачала головой.
Что-то радостно произнесла по-кантийски. Морвееровское владение этим языком не достигло совершенства, но похоже что прозвучало нечто вроде "Всё ещё можешь, Ишри". Она мельком окинула жнивье, за которым прятался Морвеер, тёмными глазами, от которых он с потрясающей расторопностью припал к земле, затем повернулась и исчезла за вдребезги разгромленным углом сарая, откуда и появилась. Он слышал её невнятное хихиканье. — Всё ещё можешь.
Морвеер остался один на один с неодолимым — правда по его мнению абсолютно справедливым — желанием бежать и не оглядываться. И вот он червяком пополз на животе через перепачканные кровью колосья. К деревьям, дюйм за дюймом, в груди хрипело и жгло. В жопе свербило от страха весь долгий путь.

Не хуже

Монза выдернула Кальвес обратно и тот человек сузив лицо от потрясения, издал сопящий хрип, зажимая небольшую ранку в груди. Он, пошатнувшись, шагнул вперёд, поднимая короткий меч, как если б тот весил не меньше наковальни. Она отодвинулась влево и пронзила его бок, сразу под рёбра, проталкивая сквозь клёпаную кожаную куртку фут метко попавшей стали. Он повернул голову в её сторону, лицо побагровело и задрожало, на вытянутой шее набухли вены. Когда она вытащила меч, он рухнул, как если б тот был единственной поддерживающей его на ногах силой. И вылупил глаза.
— Скажи моей… — прошептал он.
— Чего?
— Скажи… ей… — напрягшись, он приподнялся с пола, половина лица вся в запёкшейся пыли, затем выкашлял чёрную мокроту и перестал шевелиться.
Монза вдруг узнала его. Баро — так его звали, а может Паро, что-то с "о" на конце. Какой-то родственник старого Сволле. Он там был, в Мусселии после осады, после того как они разграбили город. Ржал над одной из бенниных шуточек. Она запомнила, потому что тогда было не до шуток, после того, как они убили Хермона и забрали себе его золото. Да, ей тогда не очень-то хотелось смеяться.
— Варо? — пробормотала она, пытаясь сообразить, о чём была та шутка. Услышала скрип половицы, засекла движение, как раз во время, чтобы упасть. Голову тряхнуло, пол саданул прямо в лицо. Поднялась, комната вращалась, и она врезалась в стену, одним локтем угодила в окно и едва туда не выпала. Снаружи рёв, грохот и лязганье боя.
Сквозь искры в глазах она заметила, как что-то надвигалось на неё и свалилась, уходя с линии движения. Услышала как оно ударилось о штукатурку. В лицо посыпались крошки. Она закричала, теряя равновесие в обороте хлестнула Кальвесом по тёмным очертаниям, и увидела, что в руке ничего нет. Уже выронила. У окна возникло лицо.
— Бенна? — И кровь тонкой струйкой закапала изо рта.
Не до шуток. Что-то грохнуло её по спине и вышибло из неё дыхание. Она увидела булаву, отсвет на тусклом металле. Заметила оскаленное лицо мужчины. Вокруг его шеи захлестнулась цепь, вздёргивая его вверх. Комната понемногу успокаивалась, в голове свистела кровь. Она попыталась встать, но только перекатилась на спину.
Витари держала его за глотку и они вместе качались посреди затемнённой комнаты. Он ударил локтем, другой рукой дёргая цепь, но она затягивала её всё туже, глаза измельчились в две тонкие свирепые прорези. Монза с трудом вскарабкалась на ноги, шатаясь двинулась к ним. Он полез рукой за кинжалом на поясе, но Монза успела первой, припечатала его руку своей левой, правой вытащила клинок и начала его резать.
— Ух, ух, ух. — хлюп, хрясь, шлёп, сопли и слюни друг другу в лица, её заикающийся стон и его визгливые хрипы, и низкое рычанье Витари — всё переплелось в гулкую, звериную какофонию. Такие звуки они скорее издавали бы трахаясь а не убивая друг друга. Хрясь, шлёп, хлюп. — Ух, ах, ух.
— Хорош, — выдохнула Витари. — Он сдох!
— Ух. — Она выпустила кинжал и тот стукнулся о доски. Под курткой рука была мокрой и липкой до самого локтя, кисть в печатке стиснуло в пылающую клешню. Она повернулась к двери, щипало глаза, она прищурилась от яркого света, с трудом перевалила через труп солдата из Осприи и по поломанным деревяшкам вышла в проём.
Человек с окровавленной щекой вцепился в неё и чуть не утянул за собой, когда падал, пачкая багровым её куртку. Наёмника закололи сзади, пока он зигзагом пошатываясь ступал на крыльцо, повергли лицом вниз. Затем осприйский воин, что всадил в того копьё, словил копытом по голове. Стальная каска тут же отлетела прочь и он рухнул набок, как подрубленное дерево. Кругом смешались кони и люди — убийственный шторм сапогов, копыт, лязгающего металла, крутящихся клинков, и падающей грязи.
И не далее десяти шагов от неё, средь скопленья извивавшихся тел, на своём огромном боевом жеребце восседал Верный Карпи, ревя как безумец. Он не особо поменялся — то же широкое, честное, бывалое лицо. Лысая башка, густые белые усы, и вокруг них белая щетина. Он обзавёлся блестящей кирасой и длинным красным плащём, более походящим не наёмнику, а герцогу. Арбалетный болт торчал у него из плеча. правая рука свисала, выведенная из строя, другая указывала на дом тяжёленным мечом.
Странная вещь — с первого взгляда на него она почувствовала прилив теплоты. Тот острый приступ счастья, который случается, когда замечаешь в толпе лицо друга. Верный Карпи, тот, кто пять раз водил её войско в атаку. Кто в любых условиях сражался ради неё и ни разу её не подвёл. Верный Карпи, кому она доверила бы жизнь. Кому она её и доверила, чтобы он смог дёшево её продать за старое кресло Коски. Продал её жизнь вместе с жизнью брата.
Теплота прошла быстро. С ней утихло и головокружение, оставив ей порцию обжигающей внутренности злости и острую боль в той половине головы, где монеты скрепляли её череп.
Наёмники могли быть ожесточёнными бойцами, когда у них не было иного выбора, но фуражировку они явно предпочитали драке и их силы подорвал тот первый залп, потрясло внезапное появление врага там, где они его не ждали. Они мчались с выставленными копьями, а враги засели в постройках. Лучники в окнах и на плоской крыше стреляли выбирая удобную позицию. Пронзительно вскрикнул всадник, когда его стащили с седла, копьё выпало из его руки и загремело у ног Монзы. Парочка его товарищей повернули коней бежать. Один выбрался на выгон. Другого мечом выпихнули из седла, одна нога застряла в стремени. Он плясал вверх ногами, пока тут билась его лошадь. Верный Карпи не был трусом, но нельзя пробыть наёмником тридцать лет без понимания, когда пора выламываться прочь. Он развернул лошадь обратно, рубанул осприйского солдата — в грязь вывалился разваленный череп. Затем исчез за стеной хутора.
Монза ногтями сквозь перчатку вцепилась в упавшее копьё, схватила уздечку лишившейся седока лошади и залезла в седло, неожиданный приступ тяги к убийству Карпи отчасти напомнил прежний расцвет её свинцовым ногам. Она повела лошадь кругом, выехала к ограде двора, ударила пятками и прыгнула через неё. Солдат-осприец бросил на землю арбалет, и с воплем нырнул в сторону. Она со стуком приземлилась на той стороне, подскочила в седле, едва не напоровшись лицом на острие, и вломилась в пшеницу, стебли бились о ноги чужой лошади, пока та взбиралась на длинный склон. Она неловко переложила копьё поперёк, в левую руку, взяла поводья в правую, съёжилась и барабаня каблуками перешла в неровный галоп. Она увидела как Карпи приостановился на вершине подъёма, чёрным силуэтом на ярком восточном небе, затем повернул коня и скрылся.
Она пробилась сквозь пшеницу и пересекла поле с торчащими пятнами колючего кустарника, уже спускаясь с холма, выбивая из мягкой почвы комья грязи, послав по настоящему в галоп своего скакуна. Неподалёку впереди Карпи перепрыгнул живую изгородь, сшибая зелень копытами жеребца. Он неудачно приземлился, дёргаясь в седле, чтобы удержать равновесие. Монза выбрала место получше, легко миновала препятствие, не упуская его из виду. Не думая ни о скорости, ни об опасности, ни о боли в руке. В её голове не осталось ничего, кроме Верного Карпи, его лошади, и необоримого желания всадить копьё в то или другое.
Они грохотали по незасеянному полю, вбивая копыта в густую жижу, навстречу складке местности, выглядевшей как ручей. Рядом с ним в лучах разгорающегося утра промелькнула покрытая белой известью постройка, мельница, насколько Монза могла определить в этом трясущемся, вихляющем, стремительном мире. Она вытянулась вперёд вдоль лошадиной шеи, крепко сжимая копьё наперевес, под несущимися в щели глаз порывами ветра. Желая быть ближе к Верному Карпи. Желая быть ближе к отмщению. Похоже будто его конь подцепил занозу в том неудачном прыжке — теперь она сокращала расстояние, сокращала быстро
Вот она отстаёт уже всего на три корпуса, на два, хлопья грязи из-под копыт боевого жеребца Карпи летели в лицо. Она подтянулась в седле, отвела назад копьё, на миг наконечник отразил солнце. Она мельком увидела знакомое лицо Верного, когда тот дёрнул головой, бросая взгляд за плечо. Одна седая бровь налилась кровью от пореза на лбу, наводя полосы вдоль небритой щеки. Она расслышала рычанье, он глубще впивался шпорами в бока коня, но тот был тяжёлым зверем, лучше приспособленным к натиску, нежели к бегству. Покачивающаяся голова её скакуна медленно подползала всё ближе и ближе к струящемуся хвосту коня Карпи. Земля, коричневая клякса, стремительно неслась мимо них.
Она заорала, тараня концом копья круп его жеребца. Тот дёрнулся, извернулся, мотнул головой, дико таращился глаз, в пене оскаленные зубы. Верного тряхнуло седле, одну ногу вырвало из стремени. Боевой конь продолжал скакать ещё ошеломляющую секунду. Затем его раненная нога подкосилась и он разом опустился, нырнул по диагонали вперёд, голова завернулась от силы удара, брыкались копыта, летела грязь. Стремглав пронесясь мимо, она услышала как взвыл Карпи, услышала стук позади, когда его конь перевернулся, кувыркаясь по сочившемуся жижей полю.
Она правой рукой натянула поводья, подняла лошадь на дыбы, та фыркнула, вскидывая голову, от жестокой скачки у Монза тряслись ноги. Она увидела как Карпи пьяно оттолкнулся от земли, заплетаясь в своём длинном красном плаще, весь в пятнах и полосах грязи. Её удивило, что он ещё жив. Удивило, но не опечалило. Гобба, Мофис, Арио, Ганмарк — они внесли свой вклад в то, что Орсо сотворил с ней и с братом, и заплатили свою цену. Но никто из них не был её товарищем. Верный скакал рядом с ней. Ел вместе с ней. Пил из её фляги. Улыбался и улыбался, а затем, когда ему стало выгодно, пырнул кинжалом и занял её место.
Она бы непрочь и продлить.
Он ошарашенно сделал шаг, раззявив рот, вытаращив глаза на окровавленном лице. Он увидел её и она ухмыльнулась, подняла копьё и заулюлюкала. Как делает охотник, заметив лису на открытой местности. Он безнадёжно захромал к краю поля, баюкая на груди раненую руку, из плеча выступало отломанное древко арбалетного болта.
Улыбка напряжённо сдавила её лицо, когда она рысью подскакала поближе, достаточно близко, чтобы услышать свист его дыхания, пока он безнадёжно щемился к ручью. Вид этого вероломного гада, пресмыкающегося в поисках спасения, сделал её счастливее, чем доводилось быть уже долгое время. Он левой рукой вытянул меч из ножен, с трудом продвигаясь вперёд, используя его как костыль.
— Требует времени, — окликнула она его, — научиться пользоваться другой рукой! Мне ли не знать! У тебя столько времени нихуя не будет, Карпи! — Он недалеко от ручья, но она настигнет его прежде, чем он туда доберётся, и он это знал.
Он повернулся, неуклюже поднимая меч. Она дёрнула уздечку и послала лощадь вбок, поэтому кроме воздуха он ничего не разрубил. Она встала в стременах, ударила вниз копьём, попала ему в плечо и сорвала там защиту, пробила дыру в плаще и бросила его на колени. Меч воткнулся в землю.
Он простонал сквозь сомкнутые зубы с трудом пытаясь снова подняться, по кирасе заструилась кровь. Она вынула сапог из стремени, подвела лошадь вплотную и ударила его ногой в лицо, с треском запрокидывая его голову назад — он скатился на берег, а потом в ручей.
Она бросила копьё, втыкая его в землю, перекинула ногу над седлом и съехала вниз. Мгновение постояла, разминая задубевшие ноги, наблюдая как барахтается Верный. Затем выдернула копьё, медленно-медленно вдохнула и начала спускаться к кромке воды. Неподалёку, ниже по течению стояла мельница, водяное колесо гремело с каждым неторопливым поворотом. Другой берег оказался огорожен стенкой из валунов, совершенно заросших бородатым мхом. За него-то и цеплялся Карпи, с бранью пытаясь вытащить себя на ту сторону.
Но отягощённый бронёй, отяжелевшим от воды плащом, с арбалетным зарядом в одном плече и колотой раной в другом, он не имел ни малейшего шанса. И вот он упорно пробивался вброд вдоль русла, по пояс в потоке, пока она шла за ним на своём берегу, ухмыляясь и нацеливая копьё.
— Ты продолжаешь бороться, Карпи, отдаю должное. Никто не скажет, что ты трус. Только идиот. Глупый Карпи. — Она выдавила смех. — Не могу поверить, что ты повёлся на такую херню. За все те годы, исполняя мои приказы, ты должен был лучше меня узнать. Думал, я буду сидеть и ждать, оплакивая своё невезенье, а?
Он отодвигался назад, в воде, не сводя глаз с кончика копья и тяжело дыша. — Сука северянин наебал.
— В наши дни прям-таки никому нельзя верить, да? Надо было тебе бить меня в сердце, Верный, а не в живот.
— В сердце? — он презрительно усмехнулся. — У тебя его нет! — Плескаясь водой, в фонтане искрящихся брызг, он заковылял к ней, сжимая в кулаке кинжал. Она сделала выпад, почувствовала в ноющей правой руке отдачу от древка, когда наконечник ткнулся ему в бедро, опрокинув его навзничь. Он снова с трудом поднялся на ноги, ругаясь сквозь стиснутые зубы. — По крайней мере, я получше тебя, кровожадная тварь.
— Если ты настолько лучше меня, как вышло, что ты — тот, кто в ручье, а я — та, что с копьём? — Она медленно вращала мокрым блестящим острием по кругу. — Ты продолжаешь сопротивляться, Карпи, отдаю должное. Никто не скажет, что ты трус. Только пиздун. Подлый Карпи.
— Я подлый? — Он подтягивался по стене в направлении медленно клацающего колеса. — Я? После всех тех лет что я провёл с тобой? Я хотел честно служить Коске! Я был ему предан. Я Верный! — Он стукнул по мокрой броне окровавленной рукой. — Вот кто я. Вот кем я был. Ты отняла у меня это! Вместе со своим блядским братцем.
— Мудак, Коску я с горы не скидывала!
— Думаешь мне очень этого хотелось? Думаешь мне хотелось хоть чего-то, что произошло? — На глазах старого наёмника были слёзы, когда он с трудом пытался продвинуться подальше от неё. — Я не создан командиром! Арио пришёл ко мне и сказал, что Орсо решил — тебе нельзя доверять! Что ты долна уйти! Что ты — прошлое, а я — будущее и остальные капитаны уже согласились. Вот я и выбрал лёгкий путь. Что мне ещё оставалось?
Монза больше не радовалась. Она вспомнила Орсо, стоящего с улыбкой в её палатке. Коска — прошлое, и я решил, что ты — будущее. Бенна улыбался под боком. Так будет лучше. Ты заслуживаешь право быть первой. Она вспомнила, как выбрала лёгкий путь. Что ей ещё оставалось? — Мог бы предупредить меня, дать мне шанс, чтобы…
— Как ты предупредила Коску? Как предупредила меня? Иди ты нахуй, Муркатто! Ты проложила дорожку и я по ней пошёл, вот и всё! Кто сеет кровавое семя, тому и пожинать кровавый урожай, а ты насеяла семян по всей Стирии! Ты сотворила с собой всё это! Ты сотворила это с… гах! — Он скорчившись откинулся назад, непослушной рукой хватаясь за шею. Этот его замечательный плащ отплыл назад и попался, защемлённый в шестерни водяного колеса. Сейчас красная ткань надувалась всё туже и туже, через силу подтягивая его к медленно поворачивающейся колымаге.
— Блядский… — Он шарил полу-уцелевшей рукой по мшистым рейкам, по ржавым шкворням огромного колеса, но то было не остановить. Монза смотрела полураскрыв рот, но к ней не пришло ни слова, копьё безвольно свесилось в руках, когда его потащило вниз, вниз под колесо. Вниз, вниз, в чёрную воду. Она шла волнами и пузырилась вокруг его груди, потом вокруг плеч, потом вокруг шеи.
Налитые кровью глаза выпятились к ней. — Я не хуже тебя, Муркатто! Лишь делал, что должен был сделать! — Он боролся, чтобы удержать рот над бурлящей водой. — Я… не хуже…
Его лицо пропало.
Верный Карпи, тот, кто пять раз водил в атаку её войско. Кто в любых условиях сражался ради неё и ни разу её не подвёл. Верный Карпи, кому она доверила бы жизнь.
Монза бросилась в поток, вокруг её ног сомкнулись холодные воды. Поймала цепляющуюся руку Верного и его рука сжала её пальцы. Она потянула, стискивая зубы, рыча от усилий. Подняла копьё, затолкала его между зубцов механизма, Так крепко, как смогла, почувствовала, как те прижали древко. Просунула руку в перчатке ему под мышку, по самую шею в набегающей воде, борясь, чтобы выволочь его, напрягая каждый горящий мускул. Ощутила, что он начал подаваться, из потока показалась рука, локоть, затем плечо, и тут же рукой в перчатке нашарила, нащупала застёжку его плаща. Пальцы не слушались. Слишком замёрзшие, слишком одеревеневшие, слишком разбитые.
Был треск и древко копья раскололось. Колесо начало вращение, медленно, медленно, взвизгнул металл, зубцы проскрежетали и утащили Верного обратно вниз.
Ручей продолжал течь. Его рука обмякла, и на этом всё.
Пятеро мертвы, осталось двое.
Она, тяжело дыша, выпустила руку. Посмотрела, как его бледные пальцы скользнули под воду, а потом медленно побрела вброд и хромая, вылезла на берег, промокнув до нитки. Силы покинули её, до костей ломило ноги, правую руку отдавало в предплечье аж до самого плеча, щипала рана у виска, кровь била в голову дубиной промеж глаз. Всё с чем она могла справиться — засунуть ногу в стремя и взвалить себя на лошадь.
Она оглянулась — все внутренности сжало и согнуло её пополам. Сплюнула в грязь полный рот жгучей желчи, а потом ещё раз. Колесо протащило Верного под собой, и теперь вытаскивало его с другой стороны, с болтающимися конечностями, вниз головой, с широко раскрытыми глазами и вывалившимся языком. Шею опутали какие-то водные растения. Медленно, медленно его возносило к небу, будто казнённого изменника выставляли на обозрение зевакам.
Она вытерла рот рукавом, поскребла языком об зубы и попыталась выплюнуть горечь, пока кружилась саднившая голова. Наверное ей надо бы срезать его оттуда, отдать хотя бы последние остатки почестей. Он же был её другом, ведь так? Не герой, возможно, а кто герой-то? Человек, который хотел сохранить верность на вероломной службе, в вероломном мире. Человек, который хотел сохранить верность и обнаружил, что та вышла из моды. Наверное ей стоило хотя бы вытащить его на берег и оставить где-нибудь, где его никто не потревожит. Но вместо этого она повернула лошадь обратно на хутор.
От почестей и живым-то толку мало — для мёртвых же совсем никакого. Она приехала сюда убить Верного и тот убит. Нет смысла теперь об этом плакать.

Время пожинать плоды

Трясучка сидел на ступеньках крыльца, резал надорванный кусок кожи со скопленья ссадин до мяса на предплечье и смотрел как какой-то мужик рыдает над телом. Друг. Может и брат. Он не пытался его прикрыть, просто тяжело рухнув сидел над ним, роняя со щеки слёзы. Душещипательный вид, особенно если ты предрасположен к такого рода порывам.
А Трясучка всегда был таким. В детстве брат обзывал его хрюшей, за мягкотелость. Он рыдал на могилах брата с отцом. Рыдал когда его друга, Доббана, проткнули копьём и тот два дня возвращался в грязь. Ночью после сражения у Дунбрека, когда вместе с Тридубой похоронили половину его команды. И даже после боёв в Высокогорьях, он отошёл, нашёл укромное местечко и напрудонил целую лужу солёной влаги. Хотя вместо оплакиванья чьих-то жизней, скорее должно было бы наступить облегчение от окончания битвы.
Он понимал, что плакал во все те разы, и знал почему, но не смог бы вспомнить и ценою жизни, каково себя при этом чувствовать. Он гадал, остался ли в мире хоть кто-нибудь, по ком он сейчас может пустить слезу, и не был уверен, хочет ли знать ответ.
Он пригубил кислой воды из фляжки, и смотрел как двое осприйских бойцов обирают трупы. Один перевернул покойника, из рассечённого бока выскользнули кровавые внутренности, стянул сапог, увидел дыру в подошве и отшвырнул его прочь. Он смотрел и на другую пару, с засученными рукавами рубах, у одного на плече лопата — они спорили над тем, откуда проще начать копать. Он смотрел на мух, вьющихся в мареве воздуха, уже облеплявших открытые рты, открытые глаза, открытые раны. Он глядел на рваные дыры и сломанные кости, отрубленные конечности и вспоротые утробы, на кровь, её липкие полосы, засыхающие пятна и капли, чёрно-красные лужи на щебёнке двора и не чувстовал радости от успешно выполненного задания, равно как и ни отвращения, ни вины, ни скорби. Один лишь жалящий зуд царапин, неприятное недомогание в сердце, усталость избитых членов и мелочное покалывание голода, ведь он так и не позавтракал.
Изнутри дома, оттуда, где возились с ранеными, доносились вопли. Вопли, вопли, хрипы и клёкот. Но вместе с ними с карниза конюшни доносилось и радостное щебетание птички, и Трясучка обнаружил, что без особых усилий мог сосредоточится на одном, позабыв про другое. Он улыбнулся и кивками вторил птичке, прислонился к дверной раме и вытянул ноги. Похоже приходит время и человек привыкает ко всему. И будь он проклят, если собирается каким-то крикам дать согнать себя с тёплого местечка на крыльце.
Он услышал бой копыт, огляделся. Монза неторопливой рысью спускалась по склону — чёрная фигурка на ярко-голубом небе. Он смотрел как она заводит взмыленную лошадь на подворье, мрачно взирая на трупы. Одежда сочилась сыростью, будто её макнули в ручей. Волосы с одного боку вымазались в крови, проводя полосы по бледной щеке.
— Здравия желаю, вождь. Рад тебя видеть. — Предполагалось, что и правда рад, но прозвучало это в некотором роде ложью. Он едва ли чувствовал хоть что-то. — Верный мёртв, да?
— Мёртв. — Она колодой съехала вниз. — Хлопотно было его сюда притащить?
— Да не особо. Он захотел привести побольше народу, чем мы рассчитывали, а у меня не хватило духу им отказать. Знаешь каково это, когда люди услышат, что где-то гужбанят. Так бойко рвались, бедолаги. Хлопотно было его убивать?
Она покачала головой. — Он утонул.
— О, да ну? Думал ты его заколешь. — Он поднял её меч и протянул ей.
— Я его чуть-чуть кольнула. — Она на секунду взглянула на меч, потом приняла его и вложила ножны. — И оставила утопать.
Трясучка пожал плечами. — На твоё усмотрение. Думаю, утопленник из него получится.
— Утопленник из него уже получился.
— Значит, пять из семи.
— Пять из семи. — Тем не менее она не выглядела особо торжествующей. Собственно не более того мужика, льющего слёзы над погибшим товарищем. Большого счастья оно не принесло даже победившей стороне. Вот она, месть.
— Кто это там кричит?
— Кое-кто. Никто. — Трясучка пожал плечами. — Лучше послушай птичку.
— Чего?
— Муркатто! — В распахнутых дверях сарая сложив руки стояла Витари. — Тебе требуется на это взглянуть.
Внутри прохладно и тускло, сквозь неровную дыру в углу и узкие окошки проникал свет, отбрасывая на темнеющую солому яркие полосы. Одна упала на останки Дэй. Её волосы сплелись на лице, тело чудовищно искривилось. Крови нет. Вообще никаких следов насилия.
— Яд, — прошептала Монза.
Витари кивнула. — О, вот так ирония.
Адская мешанина медных стержней, стеклянных трубок, страннообразных бутылочек располагалась на столе неподалёку от тела, пара фонарей подсвечивала всё это жёлто-синим мерцанием, внутри выкипало вещество, сочась и капая. На вид отравительское оборудование понравилось Трясучке ещё меньше отравительского трупа. С телами он водил давнее и доброе знакомство, наука же — сплошь одна неизвестность.
— Ебал я вашу науку, — пробурчал он, — ещё хуже магии.
— Где Морвеер? — Спросила Монза.
— Ни следа. — На мгновение они втроём мрачно уставились друг на друга.
— Даже среди убитых?
Трясучка медленно покачал головой. — Жаль конечно, но мне он не попадался.
Монза встревоженно шагнула назад. — Лучше ничего не трогайте.
— Ты серьёзно? — прорычала Витари. — Что произошло?
— Судя по всему учитель и ученица разошлись во мнениях.
— Существенно разошлись, — буркнул Трясучка.
Витари медленно покачала шипастой головой. — Хорош уже. Я не при делах.
— Ты — что? — спросила Монза.
— Я — всё. В нашем деле надо знать, когда уходить. Началась война, а я в такое стараюсь не встревать. Слишком большая прибыль, унести трудно. — Она кивнула на двор, где на солнышке солдаты скирдовали трупы. — Виссерин для меня — уже шажок за грань, а это шаг ещё дальше. Вот в чём причина, а ещё в том, что мало радости быть не на той стороне по отношению к Морвееру. Я бы предпочла жить не оглядываясь ежедневно через плечо.
— Всё равно тебе оглядываться через плечо из-за Орсо, — произнесла Монза.
— Я знала, когда согласилась на задание. Нуждалась в деньгах. — Витари протянула открытую ладонь. — Кстати говоря…
Монза хмуро посмотрела на её руку, затем ей в лицо. — Ты уходишь с полпути. Полпути — половина нашего уговора.
— Справедливо, согласна. Гонорар целиком плюс смерть — неподходящая оплата. Остановлюсь на половине, плюс жизнь.
— Лучше бы ты осталась со мной. Ты мне ещё пригодишься. И покуда Орсо жив, безопасности тебе не видать…
— Тогда уж постарайся прикончить гада, ладно? Только без меня.
— Тебе решать. — Монза полезла в недра куртки и достала оттуда плоский кожаный кисет, слегка залитый водой. Она дважды развернула его и вынула из него бумагу, намокшую в одном уголке, испещрённую вычурными письменами. — Больше половины нашего уговора. На самом деле пять тысяч двести двенадцать серебренников. Трясучка нахмурился. Он по прежнему не понимал, как можно такую массу серебра превратить в клочок бумаги.
— Ебал я ваши банки, — пробубнил он. — Ещё хуже науки.
Витари взяла документ из перчаточной руки Монзы, быстро по нему пробежалась.
— Валинт и Балк? — Её глаза сузились пуще обычного, что было своего рода достиженьем. — Лучше бы эту бумагу оплатили. Иначе, на Земном Круге не найдётся места, где ты скроешься от…
— Оплатят. Если я чего-то не жажду, так это новых врагов.
— Тогда давай расстанемся друзьями. — Витари сложила бумагу и затолкала за пазуху. — Может со временем снова поработаем вместе.
Монза уставилась той прямо в глаза, в своей обычной манере. — Жду-недождусь, считаю минуты.
Витари отступила на пару шагов, затем повернулась к залитому солнцем квадрату дверей.
— Я упал в реку! — бросил ей вслед Трясучка.
— Чего?
— Когда был молод. Первый раз в жизни вышел в рейд. Напился и пошёл поссать и упал в реку. Течением с меня стянуло штаны и через полмили прибило к берегу. За то время, пока я возвращался в лагерь я посинел от холода, трясясь так, что чуть пальцы не отвалились.
— И?
— Вот почему меня прозвали Трясучка. Ты спрашивала. Тогда, в Сипани. — И он ухмыльнулся. Кажется теперь он мог увидеть в этом забавное. Витари постояла мгновение, тонкой чёрной тенью, и скользнула за дверь. — Ну, вождь, походу остались только ты да я…
— И я! — Он моментально развернулся, потянулся к секире. Рядом согнулась в стойку Монза, уже наполовину вытащив меч. Оба напряжённо смотрели в темноту. Смеющееся лицо Ишри свисало набок над краем лестницы. — И доброго дня двум моим истинным героям. — Она съехала по лестнице головою вниз, юрко, будто в её перебинтованном теле вовсе не было костей. Поднялась на ноги, без плаща нереально тощая на вид, вальяжно прошлась по соломе к трупу Дэй. — Один из ваших убийц убил другого. Вот они, убийцы… — Она посмотрела на Трясучку чёрными как уголь глазами и он покрепче сжал топорище секиры.
— Ебал я вашу магию, — прогундел он. — Ещё хуже, чем банки.
Она просочилась вплотную, сплошь белозубая, голодная ухмылка, дотронулась пальцем до заострения обратной стороны секиы и тихонько надавив, опустила оружие вниз. — Я правильно поняла — ты всё-таки уничтожила своего старого друга, Верного Карпи, себе на радость?
Монза шлепком загнала меч обратно в ножны. — Верный мёртв, если ты тут из-за него выёбываешься.
— У тебя необычный способ отмечать победу. — Она вытянула длинную руку к потолку. — Тебе отмщение! Восславься, Боже!
— Орсо всё ещё жив.
— А, ну да. — Ишри ещё шире распахнула глаза, так широко, что Трясучка удивился, почему они ещё не выпали. — Когда не станет Орсо ты заулыбаешься.
— И чё тебе с того, улыбаюсь ли я?
— Мне? Да ничегошеньки. У вас, стирийцев есть привычка постоянно похваляться, похваляться и ни за что не сдвинуться с места. Приятно встретить ту, что способна довести работу до конца. Делай дело, и кисни себе на здоровье. — Она пробежалась пальцами по столешнице, а затем мимоходом затушила пламя горелок тыльной стороной ладони. — Кстати говоря, насколько я помню ты вроде обещала нашему общему другу герцогу Рогонту, что сможешь убедить Тысячу Мечей встать на его сторону?
— Если императорское золото на подходе…
— В кармане твоей сорочки.
Монза хмурилась, пока вытаскивала нечто из кармана и подносила его к свету. Большая монета червоного золота, излучавшая то присущее золоту тепло, от которого с ним почему-то не хочется расставаться. — Крайне любезно, но мне понадобится больше одной.
— О, будет и больше. Слыхала я, что горы Гуркхула сотворены из золота. — Она всмотрелась в обугленные края дыры в углу сарая, затем весело щёлкнула языком. — Всё ещё могу. — И, извернувшись, вытекла сквозь пролом, будто лиса сквозь забор, и была такова.
Трясучка мгновение стоял неподвижно, затем наклонился к Монзе. — Не поручусь, что именно, но что-то с ней явно не так.
— Неужто у тебя такое поразительное чутьё на людей? — Она без улыбки отвернулась и покинула сарай.
Трясучка постоял ещё мгновение, угрюмо глядя на тело Дэй и разрабатывая мышцы лица. Ощущая, как слева смещаются, растягиваются, чешутся шрамы.
Коска мёртв, Дэй мертва, Витари ушла, Дружелюбный ушёл, Морвеер сбежал, и, по всей видимости пошёл против них. Уж слишком, для весёлой-то компании. По идее его должна мучить ностальгия по стародавней счастливой дружбе, по боевому братству, частью которого он был. Объединённому общей целью, пусть даже такой неказистой, как выжить.
Ищейка, и Хардинг Молчун, и Тул Дуру. Даже Чёрный Доу — каждый мужчина соблюдал некий кодекс. Они все ушли в прошлое и оставили его одного. Здесь, внизу, в Стирии, где никакими кодексами и не пахло.
Но даже теперь, его правому глазу хотелось плакать не больше левого.
Он почесал шрам на щеке. Совсем-совсем нежно, самыми кончиками пальцев. Поморщился, почесал сильней. И сильней, и сильней. Оборвал себя, с присвистом выдыхая сквозь зубы. Сейчас чесалось хуже прежнего, и вдобавок заболело. Ему предстояло придумать способ почесать это зудящее место так, чтобы не стало хуже.
Вот она, месть.

Старый новый генерал-капитан

Монза навидалась ран без счёта, во всём их дивном разнообразии. Наносить их было её ремеслом. Она наблюдала воочию все мыслимые способы телесных увечий. Разбившиеся, располосованные кнутом, сожжёные, повешеные, освежёванные, выпотрошенные и посаженные на кол. Но глубокий рубец Коля Трясучки с полным правом мог считаться наихудшим виденным ею на лице живого человека.
Он начинался розовой отметиной в уголке рта, нарастал рваной выемкой толщиною в палец под скулой, затем ширился потоком рябой, истаявшей плоти льющимся навстречу глазу. Воспалённо красные морщины и язвы расползались из него по щеке, вдоль по переносице сбоку. Была тонкая черта косого пореза на лбу, отсекавшего полброви. Наконец сам глаз. Он был больше уцелевшего. Ресницы исчезли, иссохли веки — нижнее провисало. Когда он моргал правым глазом, левый только конвульсивно подёргивался, оставаясь открытым. Некоторое время назад он чихал, тогда глаз собирался в складки, как заглатывающая пасть, а мёртвый эмалевый зрачок по прежнему глядел на неё через розовое отверстие. Она через силу сдержала рвоту, и всё же её, охваченную притягательностью ужаса, так и подмывало каждый раз смотреть не случиться ли такое снова, тем более, что она знала — он не замечает её взлядов.
Ей полагалось чувствовать себя виноватой. Ведь она причина всему, не так ли? Ей полагалось чувствовать сострадание. У неё и свои шрамы есть, и притом весьма уродливые. Но чем ближе она была к нему, тем сильнее росло отвращение. Ей хотелось, чтобы выезжая, она оказалась по другую сторону от него, но сейчас уже слишком поздно. Ей хотелось, чтобы он не снимал бинтов, но вряд-ли она сможет велеть ему намотать их обратно. Она твердила себе, что рана может зарасти, может стать лучше, и скорее всего так и будет.
Но не намного, и она об этом знала.
Внезапно он повернулся и ей стало понятно, почему он уставился в седло. Правый глаз смотрел прямо на неё. Левый, посреди всей этой расщелины, по прежнему смотрел строго вниз. Должно быть съехала эмаль, и теперь из-за разнонаправленных глаз его будто перекосило от замешательства.
— Чего?
— Твой, ээ… — Она указала на его лицо. — Он сполз… чуть-чуть.
— Опять? Ну, поебень. — Он приложил к глазу большой палец и подкрутил его в обратную сторону.
— Лучше? — Теперь тот, который фальшивый, застыл строго по курсу, тогда как настоящий свирепо глядел на неё. Чуть ли не хуже чем было.
— Гораздо, — сказала она, стараясь улыбнуться.
Трясучка что-то выплюнул на северном наречии. — Неземной результат, сказал он? Если мне случится вернуться в Пуранти, я загляну к этой глазодельной сволочи…
Первый пикет наёмников показался возле изгиба пути — горстка сомнительно выглядящих мужчин в совершенно несочетаемых доспехах. Она узнала старшего. Её делом было знать всех ветеранов в Тысяче Мечей и знать на что они способны. Этого звали Секко, матёрый старый волк, лет шесть или больше служил капралом. Когда они перешли на шаг, он наставил на неё копьё. Вокруг него собратья. Арбалеты, мечи, топоры — всё наготове. — Кто идёт…
Она откинула капюшон. — А ты как думаешь, Секко?
Слова застыли у него на губах и он встал столбом, копьё поникло, когда она проехала мимо. Дальше в лагере, люди занимались своими утренними ритуалами, доедали завтрак, готовились выступать. Кое-кто поднял взор, когда они с Трясучкой пробирались своей дорогой, или во всяком случае широченной лентою грязи, между палаток. Кое-кто из них начинал пристально всматриваться. Затем кое-кто ещё, наблюдая, держась на расстоянии, кучкуясь вдоль пути.
— Это она.
— Муркатто.
— Жива?
Она ехала сквозь них в своей обычной манере, плечи назад, подбородок кверху, на губах насмешка, даже не утруждаясь осматриваться. Словно они для неё ничто. Словно она более благородное животное, чем они. И всё это время беззвучно молилась, чтоб до них не допёрло то, что пока не доходило ни до кого, но она до печёнок боялась, что дойдёт.
То, что она понятия не имела, какого чёрта делает, и что нож зарежет её точно также насмерть, как и любого другого.
Но ни один не заговорил с ней, не говоря уж о попытках остановить. Наёмники в массе своей трусы, даже больше чем большинство людей. Люди, убивающие просто потому что для них это самый лёгкий заработок. Наёмники, в массе, не бывают верны по определению. Своим командирам и то не шибко, а уж нанимателям и того меньше.
Вот на это-то она и рассчитывала.
Шатёр генерал-капитана взгромоздился на возвышении посреди большого расчищенного поля, с его самого высокого шеста вяло свисал красный вымпел, изрядно выше несуразицы плохо натянутых холстин. Монза пришпорила лошадь, заставив пару мужиков поспешно убраться со своего пути, пытаясь не выставить напоказ вскипающую в горле нервозность. Её авантюра и так крайне рискована. Покажи хоть крупицу страха и Монзы больше нет.
Она соскочила с лошади, тщательно обмотала поводья вокруг ствола молодого деревца. Обошла боком козу, которую тут кто-то привязал и зашагала к полотнищу входа. Нокау, изгнанник-гурк, охранявший в дневное время суток шатёр ещё со времён Сазайна, стоял и таращился, даже не вытащил свой большой ятаган.
— Уже можно закрыть рот, Нокау. — Она склонилась ближе и пальцем в перчатке закрыла его отвисшую челюсть, так что клацнули зубы. — Тебе б не хотелось, чтоб птицы свили там гнездо, а? — И она прошла сквозь полог.
Тот же самый стол, пусть карты на нём и изображают другую местность. Те же самые развешанные на холсте флаги, кое-что из них добавила она, победив в Светлом Бору и Высоком Береге, в Мусселии и Каприле. И, конечно же, кресло, то, что Сазайн предположительно похитил из пиршественного зала герцога Цезала, в день, когда создал Тысячу Мечей. Оно стояло на паре ящиков, пустое, в ожидании задницы нового генерал-капитана. Её задницы, если Судьбы проявят доброту.
Хотя надо признать, с ними такое бывало редко.
Трое самых влиятельных капитанов, оставшихся служить в великой бригаде, стояли возле сляпанного из подручных средств помоста, и перешёптывались друг с другом. Сезария, Виктус, Эндике. Трое тех, кого Бенна уломал сделать её генерал-капитаном. Трое тех, кто уломал Верного Карпи занять её место. Этих троих ей необходимо уломать вернуть его ей обратно. Они огляделись, они увидели её и они напряглись.
— Так, так, — прогремел Сезария.
— Так, так, так, — пробормотал Эндике. — Да это же Талинская Змея.
— Мясник Каприла собственной персоной, — проскулил Виктус. — Где Верный?
Она взглянула ему прямо в глаза. — Не придёт. Вам, пацаны, надо нового генерал-капитана.
Трое обменялись быстрыми взгялдами, и Эндике громко причмокнул сквозь жёлтоватые зубы. Привычка, которую Монза всегда считала малость отвратной. Одна из множества отвратных штучек этой прилизаной крысы. — Так уж вышло, что меж собой мы пришли к тому же выводу.
— Верный правильный был мужик, — громыхнул Сезария.
— Чересчур правильный, чтобы был толк, — произнёс Виктус.
— Порядочный генерал-капитан должен, минимум, быть злобный хер.
Монза оскалила зубы. — По моему в любом из вас троих более чем достаточно злобы. И в Стирии нет других, настолько охеревших. — Она не шутила. Ей надо было скорее прикончить этих троих, а не Верного. — Правда слишком охеревших, чтобы подчиняться друг другу.
— Всё верно, — кисло произнёс Виктус.
Сезария запрокинул голову назад и уставился на неё поверх плоского носа. — Нам бы кого-нибудь новенького.
— Или кого-нибудь старенького, — сказала Монза.
Эндике ухмыльнулся двум своим сотоварищам. — Так уж вышло, что меж собой мы пришли к тому же выводу, — повторил он.
— Молодцы. — Всё шло куда более гладко, чем она надеялась. Она командовала Тысячей Мечей восемь лет, и знала как обрабатывать подобных этой троице. Грубых, привередливых и жадных. — Я не из тех, кто позволит малюсенькому кровопролитию встать на пути доброй уймы денег, и, ё-моё, прекрасно знаю что не из таких и вы. — Она поднесла к свету монету Ишри, гуркскую монету с двумя орлами — с одной стороны изображён император, с другой Пророк. И швырнула её Эндике. — У тех, кто пойдёт за Рогонта таких будет немерено.
Сезария изучал её из-под густых седых бровей. — Драться за Рогонта против Орсо?
— С боями пройти обратно через всю Стирию? — Цепи на шее Виктуса гремели, пока он мотал головой. — По той самой территории, что мы завоёвывали последние восемь лет?
Эндике поднял глаза с монеты на неё, и сдул свои угристо-рябые щёки. — Походу дела немерено придётся драться.
— Когда я вас вела, вы побеждали и при худших шансах.
— О, нельзя отрицать. — Сезария жестом указал на лохматые флаги. — С тобой в этом кресле мы обрели всю нашу славу и всю нашу честь.
— Но только шлюхи их не берут. — Виктус ухмылялся, а этот хорёк раньше не ухмылялся ни разу. Что-то не то с их улыбочками, что-то в них издевательское.
— Послушай. — Эндике вольно водрузил одну руку на подлокотник генерал-капитанского кресла, а другой смёл пыль с сиденья. — Мы ни на миг не усомнились, что когда дело доходит до драки, ты самый охрененный генерал, лучше и пожелать нельзя.
— Тогда в чём вопрос?
Лицо Виктуса исказилось сердитым рыком. — Мы не желаем драться! Мы хотим… захуяривать… бабки!
— Да кто ж хоть раз вам заработал больше меня?
— Хм, — прямо в ухо прилетел чей-то голос. Монза рванулась, оборачиваясь, и заледенела, рука замерла на полпути к рукояти меча. Позади неё, с бледной смущённой улыбкой, стоял Никомо Коска.
Он сбрил усы, и вдобавок все свои волосы, лишь чёрно-седая щетина торчала на заскорузлом черепе и острых скулах. Сыпь спала до тускло-розовых пятнышек по одной стороне шеи. Глаза заметно менее впалые, лицо больше не дрожит и не покрыто капельками пота. Но улыбка осталась прежней. Тоненькая улыбочка и игривый отблеск тёмных глаз. Тот самый, что был у него раньше, когда она впервые его встретила.
— Радостно видеть вас обоих в здравии.
— У, — прохрипел Трясучка. Монза осознала, что удушливо кашляет и при этом не выдавила ни слова.
— Моё блестит подобно бриллианту, спасибо, несказанно тронут вашей заботой о моём благополучии.
Коска вразвалочку прошёл вглубь, шлёпнув по спине озадаченного Трясучку. Другие капитаны Тысячи Мечей вваливались через полог следом за ним и разбредались по углам шатра. Мужи, чьи имена, лица, качества, или отсутствие оных были ей хорошо известны. Коренастый человек, сутулый, в поношенной куртке и почти совсем без шеи вошёл последним. Проходя он поднял на неё массивные брови.
— Дружелюбный? — прошипела она. — Думала ты возвращаешься в Талинс.
Он пожал плечами, как будто в ответ на совершенный пустяк. — Не одолел весь путь.
— Заебись.
Коска взошёл на упаковочную тару и с цветущим самодовольством повернулся к собранию. Он где-то раздобыл величественную чёрную кирасу с золотыми завитками орнамента, меч с позолоченной рукоятью и нарядные чёрные сапоги с блестящими пряжками. Он усаживался в кресло генерал-капитана с помпой, не меньшей, чем император на трон. Возле ящиков встал, скрестив руки, бдительный Дружелюбный. Как только задница Коски коснулась деревянной поверхности шатёр разразился учтивыми аплодисментами, всяк капитан постукивал пальцами по ладоням, элегантно, будто изысканные леди посетили театр. Точно также как тогда, когда креслом завладела Монза. Если бы внезапно её не замутило, она могла бы почти-что рассмеяться. Коска отмахивался от восторга, тем самым явно его поощряя. — Нет, нет, в самом деле, совершенно не стоит. Но так приятно вернуться назад.
— Да как же нахрен…
— Я выжил? Рана, как выяснилось вовсе не была столь фатальной, сколь все мы полагали. Талинцы, за счёт моего мундира, приняли меня за своего и отнесли прямо к великолепному хирургу, коему удалось остановить кровотечение. Я две недели прожил на постельном режиме, затем удрал в окно. В Пуранти я наладил связь со своим старым другом Эндике, который по моим сведениям мог бы заинтересоваться сменой командного состава. Тот согласился, равно как и все его благородные собратья. — Он жестом указал на рассредоточенных по палатке капитанов, а затем на себя. — И вот я здесь.
Монза захлопнула рот. Такое не входило в план. Никомо Коска, олицетворение непредсказуемости. Да уж, план, слишком хрупкий, чтобы сгибаться вместе с обстоятельствами хуже чем вообще никакого. — Ну тогда мои поздравления, генерал Коска, — удалось проскрипеть ей. — Однако моё предложение по прежему в силе. Золото гурков в обмен на вашу службу герцогу Рогонту…
— А, — сморщился Коска, всосав сквозь зуб воздух. — К сожалению, есть одна крохотная проблемка. Я уже подписал новый боевой договор с великим герцогом Орсо. Ну, или точнее с его наследником, принцем Фоскаром. Многообещающий юноша. Мы двинемся на Осприю, как до своей безвременной кончины и намеревался Верный Карпи. — Он тыкнул пальцем в пространство. — Отплатим Лиге Восьми! Примем бой с Герцогом Глистоползучим! В Осприи дохрена всякого добра. Его план был просто замечательный. — Одобрительный гул капитанов. — Зачем придумывать новый?
— Но ты ненавидишь Орсо!
— О, я глубоко его презираю, это всем известно, но против его денег не имею ничего. Они в точности такого же цвета как у любого другого. Тебе ли не знать. Он тебе выплатил изрядно.
— Старая пизда, вот ты кто, — заявила она.
— На самом деле, не надо со мной так разговаривать, — Коска надул на неё губы. — Я зрелый муж сорока восьми лет. К тому же я отдал за тебя жизнь!
— Ты нихуя не сдох! — выругалась она.
— Что ж. Слухи о моей смерти часто преувеличиваются. Лакомые мыслишки для множества моих врагов.
— Начинаю понимать, каково им.
— Ой, да ладно тебе, что ты себе вообразила? Благородная гибель? Я? Очень уж не в моём стиле. Я собираюсь уйти сняв сапоги, с бутылкой в руке и бабой на кукане. — Он вздёрнул брови. — Ты ведь пришла не по поводу последнего, или как?
Монза скрипела зубами. — Если вопрос в деньгах…
— Орсо целиком обеспечен банковским домом Валинт и Балк, а обширнее кармана ты нигде не найдёшь. Он платит с лихвой, и даже ещё лучше. Но на самом деле вопрос не в деньгах. Я подписал контракт. Я дал своё торжественное слово.
Она вытаращила глаза. — Когда хоть раз слово значило для тебя больше куска дерьма?
— Я изменился. — Коска выудил из заднего кармана фляжку, отвинтил пробку и сделал долгий глоток, не сводя забавляющихся глаз с её лица. — И должен признаться, что этим обязан тебе. Я оставил позади прошлое. Вновь обрёл принципы. — Он осклабился своим капитанам, а те осклабились в ответ. — Немного замшелые, но мы придадим им глянец. Ты выстроила с Орсо добрые взаимоотношения. Верность. Искренность. Стабильность. Погано было б сливать в сортир твой тяжкий труд. Вдобавок как же не принять во внимание первое правило солдата, правда, парни?
Виктус и Эндике ответили в унисон, прямо как раньше, прежде чем она села в кресло. — Никогда не сражайся на стороне проигравших!
Усмешка Коски вытянулась шире. — У Орсо на руках все козыри. Сможешь раздать себе хороший расклад — мои ушки всегда на макушке. Но пока что мы с Орсо.
— Как прикажете, генерал, — заявил Эндике.
— Как прикажете, — эхом откликнулся Виктус. — Здорово, что вы вернулись.
Сезария наклонился, что-то бормоча на ухо Коске. Новый генерал-капитан отшатнулся, как ужаленный. — Выдать их герцогу Орсо? Ни в коем случае! Сегодня счастливый денёк! Радостное событие для всех и каждого! Никаких убийств, не здесь, не сейчас. — Он вскинул руку в отгоняющем жесте, словно шуганул кошку вон из кухни. — Ступайте. Всё же завтра лучше не появляйтесь. После мы уже можем и не быть такими радушными.
Монза сделала шаг ему навстречу, изо рта уже начало вылетать проклятие. Был стук и лязг металла, когда разносортица капитанов потянула своё оружие. Дружелюбный заступил ей дорогу, расправляя руки, опуская ладони вдоль тела, ничего не выражающее лицо повернулось к ней. Она остановилась и замерла. — Я должна убить Орсо!
— И если у тебя получится, брат снова будет жить? — Коска вызывающе вздёрнул голову. — У тебя исцелится рука? Или нет?
Её всю бросило в холод, по коже ползли мурашки. — Он должен получить по заслугам!
— А, так ведь и большинство из нас. И, безотносительно, все мы получим. А тем временем скольких иных ты ещё затянешь в водоворотик твоей кровавой резни?
— Ради Бенны…
— Нет. Ради себя. Не забывай, я тебя знаю. Я стоял там, где ты стоишь сейчас, побитый, преданный, оплёванный, и без гроша в кармане. Пока у тебя ещё остались те, кого надо убить, ты прежняя Монцкарро Муркатто, великая и ужасная! Без них, да кто ты такая? — Коска свернул губы в трубочку. — Одинокая калека с дурным прошлым.
Слова душили её. — Пожалуйста, Коска, ты обязан…
— Я не обязан ни хрена. У нас всё ровно, помнишь? Более чем, скажу я. С глаз моих долой, гадюка, пока я не отправил тебя в кувшине герцогу Орсо. Ищешь работу, северянин?
Трясучкин целый глаз пополз по Монзе и на миг она уверилась, что он скажет да. А затем он медленно покачал головой. — Я останусь с тем вождём, который у меня есть.
— Преданность, ого? — Коска фыркнул. — Ты с такими глупостями завязывай, с ними долго не живут. — Раскат хохота. — Тысяча Мечей — не место для преданности, да, пацаны? У нас таким ребячеством не страдают! — Снова хохот, пара десятков суровых усмешек нацелились на Монзу.
Её замутило. В шатре одновременно казалось и слишком ярко и слишком темно. Нос уловил какую-то струю запаха — потных тел, или крепкой выпивки, или отвратной стряпни, или слишком близко к ставке вырытых выгребных ям — и желудок перевернулся, отрыжка плеснула в рот. Покурить, о, пожалуйста, покурить. Она повернулась на каблуке, как-то нетвёрдо, протолкнулась между парой похихикивающих мужиков и вышла за полог прочь из палатки, в яркое утро.
Снаружи стало намного хуже. Солнейчный свет резал. Хари, дюжины их, сплылись воедино в глазастое месиво, напряжённо глядящее на неё. Суд отбросов. Она пыталась смотреть вперёд, всегда вперёд, но не могла заставить веки не колыхаться мелкой дрожью. Она пыталась идти с поднятой головой, как раньше, но колени так тряслись, что все наверняка слышат как они хлопают об изнанку её брюк. Всё равно что она сняла с себя весь свой страх, свою слабость и боль. Сняла, сложила высокой стопкой, а теперь всё это рухнуло на неё и накрыло её, беспомощную, единой огромной волной. Кожа заледенела от стылого пота. Руку ломило до самой шеи. Они увидели, кто она на самом деле. Увидели, что она пропащая. Одинокая калека с дурным прошлым, в точности как выразился Коска. Внутренности свело и она подавилась, горло запершило от желчи. Мир пошатнулся.
Так долго держаться помогала лишь ненависть.
— Не могу, — прошептала она. — Не могу. — Ей было не важно, что дальше, лишь бы её не сдвигали с места. Нога зацепилась и она начала заваливаться и почувстовала, как Трясучка поймал в захват её руку и поднял на ноги.
— Иди, — прошипел он ей на ухо.
— Не могу…
Его кулак тяжело ткнулся ей в подмышку, и от боли мир на миг прекратил вращаться. — Иди, или нам пиздец.
Хватило сил, чтобы с трясучкиной помощью добраться до лошадей. Хватило, чтобы сунуть в стремя сапог. Хватило, чтобы стеная от боли, залезть в седло, развернуть лошадь и направить её морду в нужную сторону. Как они уезжали из лагеря, она не помнила. Великий генерал-капитан, звезда-по-идее-смерти герцога Орсо, болталась в седле, как кусок дохлятины.
Ты закаляешь себя, становясь чересчур твёрдой, и одновременно становишься хрупкой. Чуть треснет — и всё на куски.

VI. Осприя

Мне нравится агония, взаправду ведь она.
Эмили Дикинсон.

Похоже немножко золота может избавить от моря крови.
Мусселию нельзя взять без долгой, затянутой осады, это знали все. Некогда великая крепость Новой Империи впитала в свои древние стены гордость прежних, некогда великих обитателей. В стенах-то гордости может и чересчур, да в карманах их защитников золотишка маловато. За ничтожную сумму Бенна договорился о том, что воротца с узкой стороны крепости оставят незапертыми. Ещё перед тем как Верный со своими людьми взял укрепления, и задолго до того, как остальная Тысяча Мечей хлынула в город грабить, Бенна вёл Монзу по затемнённым улочкам. То, что в этот раз он вёл её уже само по себе было необычно.
— Зачем тебе надо идти впереди?
— Увидишь.
— Куда мы идём?
— Вернуть наши деньги. С процентом.
Монза угрюмо поспешала за ним. В сюрпризах брата постоянно таилось жало. Под узкой аркой в узкий переулок. Во двор, вымощенный булыжниками, освещаемый двумя мигающими факелами. Кантиец в простой дорожной одежде стоял подле накрытой холстиной повозки, лошади запряжены и готовы ехать.
Монза его не знала, зато он знал Бенну, выступая вперёд с протянутыми руками, в темноте сияла улыбка.
— Бенна, Бенна. счастлив видеть тебя! — Они обнялись как старые камрады.
— И я, друг мой. Это моя сестра, Монцкарро.
Человек поклонился. — Знаменитая и грозная. Большая честь.
— Сомену Хермон, — произнёс Бенна, широко улыбаясь. — Величайший мусселийский купец.
— Не более чем скромный торговец, как и все прочие. Осталось перевезти всего несколько… вещей. Жена с детьми уже уехала.
— Отлично. Существенно облегчает дело.
Монза нахмурилась глядя на брата. — Что происходит…
Бенна сдёрнул с её пояса кинжал и вынеся руку вверх, ударил Хермона в лицо. Так быстро, что купец всё ещё улыбался, пока падал.
Монза инстинктивно обнажила меч, вглядываясь в тени по всему двору и на улице, но было тихо.
— Какого чёрта ты натворил? — заворчала она ему. Он уже взгромоздился на телегу, срывая холщовую ткань, на лице усмешка бодрого безумия. Он нашарил и откинул крышку короба внутри, зачерпнул оттуда и не спеша, с тонким дзыньканьем, рассыпал монеты.
Золото.
Она подскочила к нему. Больше золота чем она когда-либо видела вообще. Раширив от слабости глаза, она поняла, что коробов больше одного. Дрожащими кистями откинула холст. Намного больше.
— Мы богаты! — взвизгнул Бенна. — Мы богаты!
— Мы и так были богаты. — Она взглянула на свой, торчащий из глаза Хермона нож. В факельном свете чернела кровь. — Обязательно надо было убивать?
Он вытаращился, будто у неё поехала крыша. — Ограбить, и оставить его в живых? Он бы рассказал людям что деньги у нас. А так мы в безопасности.
— В безопасности? Такая гора золота исключает безопасность, Бенна!
Он помрачнел, будто она его ударила. — Я думал, ты будешь рада. Ты же из тех, кто батрачил в грязи ни за что. — Будто она его разочаровала. — Оно наше. Наше, ты понимаешь? — Будто она его подвела. — Пощада и трусость — одно и тоже, Монза! Я думал, ты выучила.
Что ей ещё оставалось делать? Заштопать обратно лицо Хермона?
Похоже немножко золота может навлечь море крови.

Его план наступления

Самый южный отрог Урвальских гор, великого станового хребта Стирии — всё сплошь тенистые низины и грандиозные пики, купающиеся в золотом вечернем свете, отважно марширующие на юг, оканчивался роскошным великаном, в ком и была взрезана сама Осприя.
Глубокую зелёнеющую долину меж городом и той возвышенностью на которую взгромоздился штаб Тысячи Мечей, сотнями расцветок покрывали полевые цветы. По дну долины петляла Сульва, устремляясь к далёкому морю, становясь под прикосновением заходящего солнца рыжим расплавленным железом. В древних оливковых рощах щебетали птицы, в высоких волнистых травах стрекотали кузнечики, ветер ласкал лицо Коски, и перо на шляпе в его руке по геройски трепетало и билось. В предгорьях севернее города высадили виноградники, зелёные ряды виноградной лозы на пыльных склонах холмов болезненным устремлением притягивали коскин глаз и исходили слюной во рту. Именно там давили лучшие марочные урожаи на Земном Круге…
— О, сжальтесь, лишь глоток, — беззвучно прошевелил губами он.
— Восхитительно, — выдохнул принц Фоскар.
— Вид на прекрасную Осприю ни разу не открывался вам прежде, ваше высочество?
— Я слышал рассказы, но…
— Дух захватывает, не так ли? — Город возвели на четырёх громадных, врезанных в кремового цвета скалу, полках пологого горного склона. Каждая, окружённая собственной ровной стеной, переполнена горделивыми сооружениями, набита переплетеньем крыш, куполов и башен. С гор до самого крайнего бастиона изящно спускался древний имперский акведук, свыше пятидесяти арок. Высочайшие из них в двадцать раз выше человеческого роста. К верхнему утёсу невозможным образом цеплялась цитадель, четыре великих башни вытянулись в темнеющую лазурь небес. Солнце садилось и в окнах загорались огни, очертания города припорошило булавочными остриями света. — Подобного сему, другого места нет.
Пауза. — Почти что жаль осквернять его огнём и мечом, — заметил Фоскар.
Коска слыхал, что граф Фоскар, ныне принц Фоскар, вследствие происшествия в знаменитом сипанском борделе, был ребячливым, неоперившемся, слабонервным юнцом, и приятно удивился от того, что видел перед собой сейчас. Парень взаправду обликом юн, но ведь жизнь каждого человека неминуемо начинается с молодости, и тот казался скорее вдумчивым, нежели слабым, скорее трезвомыслящим нежели бесхарактерным, скорее вежливым, чем уступчивым. Очень похожим на самого Коску в таком возрасте юношей. Не считая абсолютной противоположности в каждой отдельно взятой черте.
— Укрепления, по видимому, весьма могучие… — прошептал принц, изучая вздымающиеся стены с помощью подзорной трубы.
— О, разумеется. Осприя была самым дальним острогом Новой Империи, построенным как бастион против неугомонных баолийских орд. Иные участки стен сдерживали дикарей более пятисот лет подряд и стоят до сих пор.
— Тогда почему герцог Рогонт просто не укрылся за ними? Он, кажется, склонен по возможности избегать сражений.
— Он даст бой, ваше высочество, — заявил Эндике.
— Он должен, — грохотнул Сезария, — или мы просто встанем лагерем в чудесной долине и выморим его голодом.
— У нас численный перевес три к одному, если не больше, — поморщился Виктус.
Коска мог только согласиться. — Стены полезны лишь когда ожидается помощь, а помощи Лиге Восьми ждать неоткуда. Он должен сражаться. Он будет сражаться. Он в отчаянии. — Если сам он хоть в чём-то и разбирается, так это в отчаянии.
— Должен признаться у меня сохранилась некоторая… озабоченность, — Фоскар беспокойно прочистил горло. — Я знал что вы всегда страстно ненавидили моего отца.
— Страстно, ха. — Коска рукой отогнал от себя эту мысль. — Молодым я позволял страсти водить меня за нос, но бесчисленные уроки суровой жизни научили меня хладнокровию. Мы с вашим отцом имели свои разногласия, но я, превыше прочего, наёмник. Позволить личным чувствам облегчить вес кошелька стало бы актом преступного непрофессионализма.
— Слышим, слышим. — Виктус злобно и неприглядно покосился. Ещё более неприглядно, чем обычно.
— Что ж, трое моих собственных приближённых капитанов, — и Коска обвёл их театральным взмахом шляпы, — предали меня с потрохами и посадили в моё кресло Муркатто. Как говорят в Сипани, натянули по самые яйца. По самые яйца, ваша светлость. Желал бы я мести, она бы пала на вот эти вот три кучки людского говна. — Затем Коска негромко засмеялся, и они засмеялись тоже, и непрятная мутная атмосфера моментально развеялась. — Но все мы приносим друг другу пользу, поэтому я всё им простил, как и вашему отцу. Месть никого не ведёт в светлое завтра, и на серебряных весах жизни не перевесит единого… серебренника. Не стоит беспокоиться на сей счёт, принц Фоскар, я в деле. Куплен по предоплате и целиком ваш.
— Вы само великодушие, генерал Коска.
— Я сама алчность, что не совсем одно и тоже, но сойдёт при случае. А теперь, пожалуй, за ужин. Кто-нибудь из вас, джентльмены может позволить себе выпить? В поместье выше по течению мы только вчера набрели на ящик превосходного урожая, и…
— Наверное нам лучше обсудить стратегию до того, как мы станем навеселе. — Пронзительный голос полковника Риграта прошёлся по чувствительным коренным зубам Коски напильником. Человек с резким лицом, резким голосом и резким самодовольством, на исходе своего четвёртого десятка. В отуютюженном мундире, прежде заместитель командующего при генерале Ганмарке, а ныне — при Фоскаре. Предположительно полководческий ум, стоящий за какими-никакими, но успешными операциями талинцев. — Сейчас, пока каждый держит в узде своё восприятие.
— Поверьте, молодой мужчина, — хотя тот не был ни молодым, ни к тому же, насколько Коска был в курсе, мужчиной, — нам с моим восприятием не так просто расстаться. У вас есть некий план?
— Есть! — Риграт выхватил свой жезл. Из-за ближайшей оливы выглянул Дружелюбный, потянувшись к оружию. И снова растаял в тени, после того, как Коска тоненько улыбнулся и едва покачал головой. Никто из остальных даже не заметил.
Коска всю жизнь провёл в солдатах, ну, в некотором роде, но до сих пор ему не удалось понять в чём истинное предназначение жезла. Такой хренью человека не убьёшь, даже сделать вид не получиться. Не заколотишь колышек палатки, не приготовишь добрый окорок и даже не сменяешь на что-нибудь приличное. Может этими штуками полагалось чесать те труднодоступные места под лопатками? Или стимулировать анус? Или просто сигнализировать окружающим, что этот человек — придурок? С данной задачей, отметил он, пока Риграт самодовольно указывал жезлом на реку, они успешно справлялись.
— Имеются два брода через Сульву! Верхний… и нижний! Нижний намного шире и более подходит для переправы. — Полковник отметил точку, гдя грязная стёжка Имперского тракта встречалась с рекой, переливчатые воды ярко горели на слегка скошенном дне долины. — Но и верхний, примерно в миле вверх по течению, также должен сгодиться в это время года.
— Говорите два брода? — Широко известный факт, что там имеются эти два мудацких брода. Коска сам пересекал один из них, когда во славе явился в Осприю принимать здравицы от великой герцогини Сефелины и её подданных, и удирал через другой, сразу как только сучка попыталась его отравить. Коска извлёк из кармана потёртую флягу. Ту, что Морвеер швырнул в него в Сипани. Открутил колпачок.
Риграт резко посмотрел на него. — Думал мы решили, что будем пить после обсуждения стратегии.
— Вы решили. Я просто стоял тут. — Коска прикрыл глаза, глубоко выдохнул, приложился к фляге и сделал долгий глоток, а потом ещё один, чувствуя как прохлада наполняет рот, омывает пересохшее горло. Глоток, глоток, глоток. Он довольно вздохнул. — Ничто не сравнить с выпивкой на закате.
— Могу продолжить? — прошипел Риграт, лопаясь от нетерпения.
— Конечно, мой мальчик, ваш выход.
— Послезавтра, на рассвете, вы поведёте Тысячу Мечей через нижний брод…
— Поведу? Вы имеете в виду, впереди?
— Откуда ещё может вести командир?
Коска обменялся сбитым с толку взглядом с Эндике. — Откуда угодно. Вы вообще хоть раз были на переднем крае битвы? Там реально высокие шансы погибнуть.
— Необычайно высокие, — проговорил Виктус.
Риграт скрипнул зубами. — Поведёте с любой угодной вам позиции, но Тысяча Мечей пересечёт нижний брод, при поддержке наших альянтов из Этрисани и Цезала. У герцога Рогонта не останется выбора кроме как навалится на вас всей своей мощью, в надежде сокрушить ваши силы пока вы всё ещё форсируете реку. Как только он совершит это, кадровая Талинская армия вырвется из укрытий и пересечёт верхний брод. Мы ударим врагу во фланг, и… — Он залихватски прищёлкнул языком, хлестнув по своей ладони жезлом.
— Вы треснете их палкой?
Риграт не смутился. Коске пришлось гадать, возможно ли такое вообще. — Сталью, сэр, сталью! Мы разгромим, сокрушим их, вынесем начисто и с докучливой Лигой Восьми будет покончено!
Настала долгая пауза. Коска хмуро взглянул на Эндике, а Эндике хмуро взглянул в ответ. Сезария с Виктусом помотали другу другу головами. Риграт нетерпеливо пристукивал жезлом по ноге. Принц Фоскар в очередной раз прочистил горло, обеспокоенно выставив вперёд подбородок. — Ваше мнение, генерал Коска?
— Хмм. — Коска мрачно покачал головой, с самой хмурой из гримас прищуренно наблюдая, как искрится река. — Хмм. Хмм. Хмммм.
— Хммм. — Виктус пальцем тепебил надутые губы.
— Хумфф. — Эндике сдул щёки.
— Хррррм. — неубеждённый голос Сезарии колыхался на низкой ноте.
Коска снял шляпу, почесал голову и водрузил её обратно, щёлкнув по перу. — Хмммммммммммммм…
— Надо ли воспринимать это как знак несогласия? — спросил Фоскар.
— Каким-то образом мои опасения просочились наружу? Значит, говоря по совести, у меня не вышло сдержать их. Я не убеждён, что Тысяча Мечей в полной мере соответствует обозначенному вами замыслу.
— Не убеждён, — сказал Эндике.
— Не в полной мере, не соответсвует, — сказал Виктус.
Сезария олицетворял немую гору отрицания.
— Неужели за вашу службу вам как следует не заплатили? — придирался Риграт.
Коска усмехнулся. — Конечно, и Тысяча Мечей примет бой, будьте уверены!
— Они будут биться все как один! — заявил Эндике.
— Как дьяволы! — добавил Виктус.
— Но в качестве их генерал-капитана, меня заботит как именно им придётся сражаться. За короткий промежуток времени они потеряли двух командиров. — Он свесил голову будто сожалел о случившемся, и никоим образом не оказался от этого в самом большом выигрыше.
— Муркатто, потом Верный. — Вздохнул Сезария, будто и не был одной из ключевых фигур перемен в командном составе.
— Войска задвинули на вспомогательные обязанности.
— Вести разведку, — причитал Эндике.
— Зачищать фланги, — рычал Виктус.
— Их настрой в страшном упадке. Им заплатили, но деньги ни разу не лучший способ заставить человека рисковать жизнью. — Особенно наёмника, наврядли стоило добавлять. — Бросить их в тесную рукопашную, против упорного и отчаянного врага, лицом к лицу… Не скажу, что они могут сломаться, но… ну… — Коска поморщился, медленно почёсывая шею. — Они могут сломаться.
— Надеюсь, перед нами не пример вашего знаменитого нежелания биться, — издевательски заметил Риграт.
— Нежелания… биться? Спросите любого, я — тигр! — Виктус, фыркнув, пустил по щеке соплю, но Коска не обратил внимания. — Это вопрос выбора пригодного для работы инструмента. Если некто хочет срубить негнущееся дерево, он берёт не рапиру. Берёт топор. Если только он не конченый мудозвон. — Молодой полковник открыл рот для резкой отповеди, но Коска невозмутимо перебил его. — В общих чертах план озвучен. Как один военный другого я вас с ним безоговорочно поздравляю. — Риграт осёкся, сбитый с толку, не держат ли его за дурака, хотя сам явно был таковым.
— Но это было бы более мудрой тактикой в отношении ваших регулярных талинских частей — испытанных и недавно проверенных в Виссерине, а затем в Пуранти, преданных своей цели, привычных побеждать и обладающих самым твёрдым боевым духом — пересечь нижний брод и навалиться на осприйцев при поддержке союзников из Этрисани и Цезала, и далее по плану. — Он мотнул фляжкой в сторону реки. По его мнению фляжка гораздо лучшее приспособление нежели жезл, ведь жезл ещё никого не напоил допьяна. — Намного разумнее разместить Тысячу Мечей на возвышении. Ждать своего часа! И двинуться через верхний брод рывком сокрушительной мощи, и взять врага с тыла!
— Врага лучше всего туда и брать, — пробормотал Эндике. Виктус подавил смешок.
Коска подытожил, залихватски вскинув фляжку. — Вот так ваша каменная стойкость и наша огненная пылкость найдут себе наилучшее применение. Так о нас сложат песни, так мы обретём славу, так мы будем вершить историю, так Орсо станет королём… Он отвесил Фоскару изысканный поклон. — И вы, ваше высочество, в свой черёд.
Фоскар хмуро взирал на броды. — Да. Да, вижу. Однако дело в том…
— Значит решено! — Коска обвил принца за плечи и повел его обратно к шатру. — Это же Столикус сказал, что великим личностям часто выпадает маршировать в одном направлении? Уверен, что он! Так давайте же, друзья, промаршируем навстречу ужину!
Обернувшись он ткнул пальцем в темнеющие горы, где Осприя лучилась на закате. — Клянусь, я так голоден, что сожру целый город! — И до шатра его сопровождал тёплый дружеский смех.

Политика

Трясучка сидел мрачный и пьяный.
Большой обеденный зал герцога Рогонта был величайшим помещением где он до сих пор когда-либо нажирался. Когда Воссула долдонил ему про набитую чудесами Стирию, Трясучке на ум приходило скорее нечто вроде этого, нежели гнилые талинские причалы. На полу зала великий чертог Бетода в Карлеоне поместился бы четырежды, а потолок превосходил высотой более чем втрое. Стены из белёсого мрамора, проложенные рядами сине-чёрного камня, сплошь испещрены сверканием прожилок, сплошь покрыты высеченными листьями и гроздьями винограда, сплошь заросли-застелились плющом, так что и настоящие растения и изваяния сплетались вместе в пляшущие тени. Тёплые вечерние дуновения вплывали сквозь распахнутые, широкие как ворота замка, окна, от чего оранжевые огоньки тысяч подвесных светильников мерцали и колебались, высекая отовсюду роскошные отблески.
Обитель волшебства и величия, жилище великанов, возведённое богами.
Жаль, что собравшийся тут народец изрядно измельчал по сравнению с теми или другими. Женщины в пышных, безвкусных нарядах, причёсанные, увитые драгоценностями и накрашенные — чтоб смотреться моложе, стройней или богаче. Мужчины в камзолах ярких расцветок, носящие кружева на воротниках и позолоченные кинжальчики на поясе. Сперва они глядели на него с выражением тихого презрения на напудренных харях. Будто он сделан из тухлого мяса. Затем, после того как он повернулся, выставив вперёд левую сторону лица, с выражением стылого ужаса, от которого он получил три четверти чёрной радости и одну четверть собственного стылого ужаса.
Так всегда на каждом пиру — какой-нибудь тупой, вздорный, наглый мудак в черезмерной обиде на всех и ни на кого конкретно, слишком много пьёт и портит всем вечер. Похоже сегодня это он сам и он охотно принял на себя такую обязанность. Он выкашлял мокроту и смачно плюнул прямо на блестящий пол.
Человек за соседним столом, в жёлтом камзоле с длинными полами огляделся, едва-едва сложив надутые губы в крохотную язвительную усмешку. Трясучка наклонился к нему, всаживая острие ножа в полированную столешницу. — Что-то собрался мне сказать, пиджак ссаный? — Человек побледнел и без звука повернулся обратно к друзьям. — Куча трусливых выродков, — пробурчал Трясучка в свой быстро пустеющий кубок, вполне отчётливо и громко, чтобы его услышали за тремя столами. — Ни единой кости в целом, блядь, стаде.
Он представил, как бы этих хихикающих хлыщей воспринял Ищейка. Или Рудда Тридуба. Или Чёрный Доу. При этой мысли он злобно фыркнул, но быстро поперхнулся насмешкой. Если над кем и подшутили, то над ним самим. В конце концом именно он находился тут, положившись на их милость. Посреди них всех, без единого товарищеского локтя. Ну, так по крайней мере выглядело.
Он угрюмо уставился в сторону главного стола, на почётном возвышении во главе комнаты. Среди самых именитых гостей восседал Рогонт, скалясь вокруг будто он звезда сияющая на ночном небе. Подле него сидела Монза. Трудно утверждать с трясучкиного места, особенно когда всё вокруг подсвечивалось злобой и перебором вина, но ему показалось, что он заметил как она хохочет. Ей там хорошо, сомнений нет, без своего нагоняющего тоску одноглазого мальчика на побегушках.
А он, Принц Промедления-то, смазливая сволочь. По крайней мере с двумя глазами. Трясучке хотелось бы вскрыть его гладкую, подтянутую морду. Молотком, как Монза разбила голову Гоббы. Или просто кулаками. Руками раздавить. Сплющить до красных ошмётков. Он крепко, до дрожи стиснул нож, прокручивая в голове целый безумный рассказ как бы он с ним поступил. Перебирал все кровавые подробности, тасуя их до тех пор пока не стал от этого чувствовать себя настолько крутым мужиком, насколько возможно и вот Рогонт скулит о пощаде и ссытся под себя. Скручивал мысли в извращённые формы, где под конец Монза хочет его сильнее, чем даже раньше. И всё это время он не сводил с них двоих своего вздрагивающего, прищуренного глаза.
Он изводил себя мыслью о том, что они хохочут над ним, хоть при этом и знал что всё чепуха. Он недостаточно важен чтобы над ним смеяться, и от этого распалялся лишь сильнее. Всё ещё, как бы то ни было, цеплялся за свою гордость. Будто утопающий за слишком мелкую, чтобы удержать его на плаву корягу. Он — увечное позорище, после того как столько раз спасал ей жизнь? Столько раз не жалел свою? И после всех этих гадских ступенек по которым карабкался на эту сучью гору. Неужто в итоге нельзя надеяться на нечто, получше издёвки? Он выдрал нож из трещины в дереве. Нож, что подарила ему Монза в первый день их встречи. Давно, когда у него было два глаза и далеко не такие окровавленные руки. Давно, когда он собрался оставить убийства в прошлом и стать хорошим человеком. Вряд-ли он сможет вспомнить на что похоже то чувство.

* * *

Монза сидела мрачная и пьяная.
В последнее время ей не очень-то хотелось есть, ещё меньше хотелось церемоний, и вовсе не хотелось жополизства, поэтому Рогонтов пир накануне гибели превратился в кошмар. Для пиров, церемоний и лести был Бенна. Ему бы понравилось здесь — хвастать, смеяться, обниматься со здешним отребьем. Если бы он нашёл свободную минутку от лести презирающих его людей, он бы наклонился к ней, и положил бы успокаивающую ладонь ей на руку, и шепнул бы ей на ушко что-нибудь, от чего бы она улыбнулась и воспряла. Показывать зубы в рычащем оскале — вот её наилучшее достижение на сегодня.
Сволочная головная боль пульсировала нисходя с той стороны, где сидят золотые монеты, и изящное позвякивание столовых приборов равнозначно забиваемым ей в лоб гвоздям. Внутренности свело судорогой, похоже непрекращающейся с того момента, как она оставила утопленника Верного на мельничном колесе. Лучшее, на что она способна — не поворачиваться к Рогонту и не блевать, блевать и полностью заблевать его белый, отороченный золотом китель.
Он подвинулся в её сторону с вежливым беспокойством. — Откуда столько уныния, генерал Муркатто?
— Уныния? — Чтобы вымолвить слово ей пришлось проглотить подступившую желчь. — Армия Орсо на марше.
Рогонт медленно повращал бокал с вином за ножку. — Слыхали. При умелом содействии вашего старого наставника, Никомо Коски. Высматривая переправу, разведчики Тысячи Мечей уже достигли Холма Мензеса.
— Значит больше никаких задержек.
— Надо полагать — нет. Мои славные замыслы вскоре сотрутся в пыль. Как часто и просиходит с подобными замыслами.
— Вы уверены, что ночь накануне вашей гибели лучшее время для празднества?
— Послезавтра может быть уже слишком поздно.
— Хех. — Верно подмечено. — Может быть для вас свершится чудо.
— Я никогда горячо не веровал в божественное вмешательство.
— Нет? А зачем же тогда они? — Монзха дёрнула головой в сторону скопления гурков, чуть ниже главного стола, одетых в жреческие белые мантии и ермолки.
Герцог посмотрел на них. — О, их помощь лежит далеко за границей духовного. Это эмиссары Пророка Кхалюля. Герцога Орсо поддерживает Союз, обеспечивают их банки. Я должен обзавестись собственными друзьями. А ведь даже Император Гуркхула склоняется перед Пророком.
— Каждый кому-то служит, да? Ну что ж, Император и Пророк смогут утешить друг друга после вестей от жрецов о вашей голове на пике.
— Они быстро оклемаются. Стирия для них дело побочное. Уверен, они уже готовятся к следующей битве.
— В бесконечной войне. — Она осушила бокал и со стуком плюхнула его обратно на стол. Может в Осприи и выжимают лучшее в мире вино, но ей оно показалось со вкусом рвоты. Как и всё прочее. Её жизнь соткана из тошноты. Тошноты и частого, болезненного поноса. Саднящих дёсен, ободранного языка, ноющих зубов, щиплющей задницы. Лошадинолицый слуга в напомаженном парике выплыл из-за её плеча и обрушил в пустой кубок водопад вина, как будто вычурно опрокинув бутылку высоко над её головой улучшил его вкус. С доведённой до совершенства непринуждённостью, слуга отступил. В конце концов, в Осприи отступление — фирменное блюдо. От последней затяжки лишь перестали трястись её руки, ничего более.
Поэтому она молила чтобы бездумное, похабное, вырубающее пьяное забытьё навалилось и уничтожило отчаяние.
Она блуждала глазами по самым богатым и самым бестолковым гражданам Осприи. Если приглядеться как следует, банкет дошёл до края визгливой истерии. Чересчур много пьют. Чересчур быстро говорят. Чересчур громко хохочут. Ничто так не сбивает планку как надвигающееся неотвратимое уничтожение. Одно утешенье в грядущем разгроме Рогонта в том, что изрядное число этих придурков вместе с ним лишатся всего. — Вы уверены, что мне надо здесь присутствовать? — пробурчала она.
— Ну кто-то же должен. — Рогонт зыркнул вбок на сущую девчонку, графиню Котарду Аффойскую. Без особого воодушевления.
— Доблестная Лига Восьми, похоже стала Лигой Двух. — Он придвинулся ближе. — И, чтобы быть полностью искренним, я гадаю, а что если для меня ещё не слишко поздно из неё выйти. Печальная истина состоит в том, что у меня иссякли почётные гости.
— Выходит я укрепляю ваш увядший авторитет в качестве пугала?
— Совершенно верно. Вдобавок весьма очаровательного. А все эти россказни о моём увядании, всего лишь непристойные сплетни, я вас уверяю. — Монза не нашла в себе сил даже на то, чтобы рассердиться, не говоря уже о развеселиться, и лишь утомлённо фыркнула.
— Вам надо что-нибудь съесть. — Он указал вилкой на её нетронутую тарелку. — Вы выглядите исхудавшей.
— Меня мутит. — Так, а ещё правая рука настолько болит, что она едва-ли удержит нож. — Меня постоянно мутит.
— Серьёзно? Что-нибудь съели? — Рогонт вилкой отправил в рот мясо, со всем смаком человека, которому осталось протянуть отсилы неделю. — Или что-нибудь сделали?
— Может это просто из-за общества.
— Я бы совсем не удивился. Моя тётя Сефелина постоянно перечила мне. Она была весьма склонной к тошноте дамой. Вы в некотором смысле напоминаете мне её. Острый ум, великие задатки, железная воля, но желудок слабее, чем можно было ожидать.
— Простите за разочарование. — Известно мёртвым, она достаточно разочаровывала саму себя.
— Меня? О, в точности наоборот, уверяю вас. Мы таковы, что никто не сотворён из камня, ведь так?
Если бы. Монза набрала в рот побольше вина и насупилась на кубок. Год назад к Рогонту у неё не было ничего кроме презренья. Она помнила как они с Бенной и Верным издевались — что он за трус, что за вероломный сюзник! А теперь Бенна мёртв, Верного она убила и прибежала искать убежища у Рогонта, как капризное дитя у богатого дядюшки. У дядюшки, который на этот раз не мог защитить даже самого себя. Её взгляд помимо желания притянуло к концу длинного стола справа, где в одиночестве сидел Трясучка.
Жестокая правда, что её от него тошнило. Просто стоять рядом с ним требовало усилий, не то что к нему прикоснуться. И дело было далеко не только в уродстве его изувеченного лица. Она навидалась уродств с лихвой, и натворила сама тоже с лихвой, и без проблем могла хотя бы притворяться, что её это не напрягает. Дело было в молчании, когда прежде она не могла его заткнуть. Их разделяло множество долгов, уплатить которые ей было не под силу. Она смотрела на скособоченный, мёртвый глаз и вспоминала его шёпот: такой была бы ты. И она знала, что была бы. Когда они разговаривали, он больше не произносил речей ни о правильных поступках, ни о том, чтобы начать новую жизнь. Может ей стоило наслаждаться победой своих доводов. Она над ними крепко потрудилась. Но все её мысли были лишь о том, что ей достался человек идущий дорогой добра, а она каким-то образом взяла и превратила его в стремящееся ко злу создание. Она не только прогнила сама, но и портила всё, к чему прикасалась.
От Трясучки ей худо, и само осознание омерзения вместо положенной благодарности ещё более усиливало дурноту.
— Я напрасно трачу время, — прошелестела она, в основном своему бокалу, нежели кому-то другому.
Рогонот вздохнул. — Мы все такие. Просто проживаем поганые дни до нашей бесславной смерти, стараясь, чтобы она пришла в наименее ужасном обличье.
— Мне пора уходить. — Она попыталась сложить перчаточную руку в кулак, но на этот раз боль лишь ослабила её. — Найти способ… Найти способ разделаться с Орсо. — Но она так устала, что с трудом нашла в себе силы это вымолвить.
— Месть? В самом деле?
— Месть.
— Если вы оставите меня, я стану сокрушаться.
Она вряд-ли смогла бы заставить себя потрудиться следить за речью. — За каким чёртом тебе меня хотеть?
— Мне, вас хотеть? — Улыбка Рогонта на мгновение слетела. — Я больше не могу уползать, Монцкарро. Скоро, возможно завтра, настанет великая битва. Та, что решит судьбу Стирии. Что может быть ценнее совета одного из величайших стирийских воинов?
— Погляжу, найду ли я такого для вас, — пробормотала она.
— И у вас много друзей.
— У меня? — Никто из ныне живых не шёл ей на ум.
— Простой народ Талинса всё также вас любит. — Он вскинул брови на присутствующих. Некоторые всё также недружелюбно сверлили её взглядами. — Конечно, здесь популярности меньше, но это только подтверждает правило. Злодей для одного, герой для другого, как-то так.
— В Талинсе меня считают погибшей, да и вообще им до звезды, — наврядли ей не до звезды самой.
— Напротив, мои агенты в процессе выработки чёткой гражданской позиции на случай вашего триумфального оживления. Расклеенные на каждом перекрёстке листовки опровергают версию герцога Орсо, обвиняют его в покушении и гласят о вашем неминуемом возвращении. Народу глубоко не до звезды, поверьте, в них кипит та бездонная страсть, что простонародье порой питает к великим личностям которых они никогда не видели и не увидят. На худой конец всё это настроит их против Орсо в дальнейшем и создаст ему трудности у себя дома.
— Угу, политика? — Она опустошила бокал. — Хилые подвижки-то, когда у ваших ворот война.
— Все мы стараемся продвинуться настолько, насколько можем. Но и на войне и в политике вы по прежнему котируетесь, вас хотят заполучить. — Его улыбка вернулась обратно, шире чем когда бы то ни было. — Вдобавок, разве нужна какая-то дополнительна причина мужчине, чтобы держать под рукой прекрасную и обаятельную женщину?
Она угрюмо скосила глаза. — Отъебитесь.
— Когда прижмёт, так и сделаю. — Он прямо взглянул на неё в ответ. — Но лучше бы мне кто-нибудь помог.

* * *

— Вы выглядите почти также злобно, как я себя чувствую.
— А? — Трясучка отвёл ненавидящий взгляд от счастливой парочки. — А-а. — С ним разговаривала женщина. — О. — Она смотрелась очень здорово, настолько, что казалось её окружает сияние. Тут он заметил, что сияние окружает все предметы. Он нажрался в говно. Всё же она казалась отличающейся от остальных. Ожерелье красных камней на длинной шее, белое, свободно надетое платье, подобно тем, что носили в Вестпорте чёрные женщины, хотя она была бледнее снега. В том как раскованно она стояла не было ничего натянуто-неискреннего. А в улыбке было что-то открытое. На мгновение он чуть не улыбнулся вместе с ней. Первый раз за всё это время.
— Здесь есть свободное место? — Она говорила по стирийски с акцентом Союза. Чужая, как и он.
— Вы хотите присесть… со мной?
— Почему нет, вы что, разносчик чумы?
— С моим везеньем я бы не удивился. — Он повернул к ней левую сторону лица. — Хотя он и сам по себе отталкивает от меня большинство народа. — Её глаза переместились туда, затем обратно и улыбка даже не дрогнула. — У всех нас есть свои шрамы. У кого-то снаружи, у кого-то…
— Те, что внутри всё ж далеко не так плохо влияют на взгляды других, да?
— Я обнаружила что их взгляды чересчур переоценивают.
Трясучка медленно оглядел её сверху донизу и ему понравилось. — Вам легко говорить, их вам девать некуда.
— Умеете себя вести. — Оглядев зал, она разочарованно выдохнула. — Уже не чаяла отыскать хоть что-то подобное среди этой толпы. Клянусь, вы наверняка здесь единственный честный человек.
— Особо на это не рассчитывайте. — Хотя сам уже широко ухмылялся. Покадриться с мило выглядящей женщиной неплохо в любое время. У него есть гордость. Она протянула ему руку и он заморгал глядя на неё. — Мне поцеловать, да?
— Если хотите. Она не растает.
Она была мягкой и гладкой. Ничего общего с рукой Монзы — жилистой, выгоревшей, мозолистой как у какого-нибудь Названного. А уж с другой рукой, в перчатке, перекрученной как крапивный корень, и того меньше. Трясучка прижался губами к тыльной стороне ладони, обоняя лёгкий запах духов. Словно цветов и ещё что-то, от чего дыхание режет горло.
— Я, у-у… Коль Трясучка.
— Я знаю.
— Знаете?
— Мы виделись, хотя и кратко. Моё имя Карлотта дан Эйдер.
— Эйдер? — У него ушно несколько мгновений на сопоставление. Полумельком пролетевшее во мгле лицо. Женщина в красном пальто, в Сипани. Любовница принца Арио. — Вы та, которую Монза…
— Избила, угрожала, сломала и оставила подыхать? Тогда видимо это я. — Она хмуро поглядела на главный стол. — Монза, вот как? Даже не просто по имени, но по его ласкательному уменьшению. Вы с ней должны быть очень близки.
— Вполне близки. — Никак не настолько близки как тогда в Виссерине. Перед тем как у него отняли глаз.
— И всё же она восседает там наверху с великим герцогом Рогонтом, а вы сидите тут внизу в замешательстве среди убогих нахлебников.
Будто прознала его мысли. Снова в нём всколыхнулся гнев и он попытался направить разговор в другую сторону. — Что привело вас сюда?
— После побоища в Сипани у меня не оставалось выбора. Герцог Орсо несомненно пообещал изрядную цену за мою голову. Последние три месяца я провела ожидая от каждого прохожего удара ножом, яда, удавки или чего похуже.
— Хех. Такое чувство мне знакомо.
— Тогда примите мои сочувствия.
— Известно мёртвым, они бы мне не помешали.
— Так или иначе, на мои можете полностью рассчитывать. Разве вы не всего лишь такая же фишка в этой подлой мелочной игре как и я? И потеряли ещё больше меня. Ваш глаз. Ваше лицо.
Вроде бы она и не двигалась, а всё равно как-то приближалась. Трясучка ссутулил плечи. — Пожалуй.
— С герцогом Рогонтом мы давно знакомы. Несколько ненадёжный мужчина, хоте без сомнений симпатичный.
— Пожалуй, — сумел проскрежетать он.
— Я оказалось вынуждена броситься и пасть ему на милость. Жёсткое приземление, но всё же какая-то временная поддержка. Хотя, кажется, он завёл себе новую прихоть.
— Монзу? — Никак не спасало то, что он всю ночь думал то же самое. — Она не такая.
Карлотта дан Эйдер неверяще фыркнула. — Правда? Не коварная лживая душегубка, которая использует всё и вся чтобы добиться своего? Она не предала Никомо Коску и не отняла его кресло? Почему по-вашему герцог Орсо пытался её убить? Потому что на этот раз она собиралась онять кресло уже у него. — От выпитого он здорово отупел и не мог придумать ни единого возражения в ответ. — Почему бы в своих целях не воспользоваться Рогонтом? Или она влюблена в кого-то другого?
— Нет, — прорычал он. — Ладно… откуда мне знать… блядь, нет же! Ты всё перекрутила!
Она коснулась бледной груди ладонью. — Я всё перекрутила? По этой причине её и прозвали Талинской Змеёй! Змея никого не любит, кроме себя!
— Ты скажешь всё, что угодно. Она тобою пользовалась в Сипани. Ты её ненавидишь!
— Согласна, я не оросила бы её труп слезами. Человек, всадивший в неё клинок получил бы мою признательность и ещё много чего впридачу. Но я от этого не стала лгуньей. — Она шептала на полпути к его уху. — Монцкарро Муркатто, Мясник Каприла? Они там детей убивали. — Он почти чувствовал на себе её дыхание, от того что она так близко покалывало кожу, похоть и злость свирепо сплелись воедино. — Убивали! Посреди улиц! Она даже собственному брату изменяла, я слышала…
— А? — Трясучка желал чтоб им было выпито поменьше — зал начал понемногу крутиться.
— Ты не знаешь?
— Знаю что? — в него вползала непривычная смесь любопытства, страха и омерзения. Эйдер положила руку на его предплечье, вполне близко, чтобы он почуял очередной отголосок аромата духов — сладкий, дурманящий, тошнотворный. — Они с братом были любовники. — Она протяжно промурлыкала последнее слово.
— Чего? — Его исполосованную щеку жгло как от пощёчины.
— Любовники. Они вместе спали, как муж и жена. Они друг с другом трахались. Здесь нет никаких секретов. Спроси любого. Спроси её.
Трясучка обнаружил, что едва ли может вдохнуть. Он уже должен был понять. Некоторые вещи, что сбивали его с толку тогда, сейчас обрели смысл. Может быть он уже понимал. Но всё равно почувствовал себя обманутым. Преданным. Жертвой насмешки. Будто рыбу вытащили из ручья руками и оставили задыхаться. Ярость вскипела в нём так горячо, что вряд ли он смог бы сдержаться.
— Завали поганое ебло! — Он отбросил руку Эйдер. — Думаешь, я не понимаю, что ты меня подстрекаешь? — Он как-то поднялся с лавки, вставая над ней, вокруг качался чертог. Расплывались огоньки и колебались лица. — Держишь меня за дуру, женщина? Т, ни вчто меня не ставишь?
Вместо того, чтобы отпрянуть назад, она пошла вперёд, почти толкая его. Глаза огромные — по виду будто тарелки. — Я? Не для меня ты собою жертвовал! Разве я тебя порезала? Разве я та, кто ни во что тебя не ставит?
Трясучкино лицо всё горело. Кровь ломилась в череп, так сильно, что грозила вытолкать наружу глаз. Спасало то, что его уже выжгли. Он сдавленно тявкнул, глотку перекрыло яростью. Он нетвёрдо шагнул назад, раз уж либо так — либо задушить её, пошатнулся прямо в слугу, вышибая серебряный поднос из его рук, опрокидывая стаканы, рассаживая бутылки, разбрызгивая вино.
— Сэр, я скромно прошу…
Трясучкин левый кулак мясисто въехал в его рёбра и скрутил его набок, правый хрустнул ему в лицо, перед тем как тот упал. Слуга ударился о стену и распростёрся на осколках своих бутылок. На трясучкином кулаке кровь. Кровь и белая заноза между пальцев. Обломок зуба. Что ему больше всего хотелось, встать на колени над этой мразью, обхватить его голову руками и крушить её о прекрасный резной орнамент на стене, пока не полезут мозги. И он почти что принялся за дело.
Но взамен заставил себя повернуться. Заставил себя повернуться и спотыкаясь, побрести прочь.

* * *

Время ползло.
Монза лежала на боку, спиной к Трясучке, на самом краю постели. Сохраняя между ними как можно больше пространства без скатывания на пол. Уже промеж штор протиснулись первые следы рассвета, делая комнату грязно серой. Хотелось блевать. Вино выветривалось наружу и оставляло её ещё более изнурённой и беспомощной чем всегда. Ты надеешься, что нахлынувшая волна очистит засорённый пляж, но та лишь рассасывается обратно и оставляет за собой скопление дохлой рыбы.
Она пыталась представить, что бы сказал Бенна. Что бы он сделал чтоб она почувствовала себя лучше. Но ей больше не удавалось вспомнить звучание его голоса. Он угасал в прошлом, забирая с собой всё лучшее, что было в ней. Она представляла его мальчишкой, в давние времена — маленьким, больным и беспомощным. Она представляла его мужчиной, смеющимся, скачущим на гору направляясь в Фонтезармо. По прежнему нуждающимся в её заботе. Она знала цвет его глаз. Она знала морщинки от частых улыбок в их уголках. Но увидеть его улыбку у неё не получалось.
Вместо неё во всех своих кровавых подробностях к ней подступили лица. Это были те пятеро, кого она убила. Гобба, заплетаясь, щупал удавку Дружелюбного вздувшимися перебитыми руками. Мофис, трепыхающийся на спине как кукла, булькал розовой пеной. Арио хватался руками за шею, пока из него струилась чёрная кровь. Ганмарк с окаянной ухмылкой, пронзённый в спину непомерным мечом Столикуса. Верный, тот кто был не хуже её, болтался на колесе, с утопленника стекала вода. Лица пятерых убитых ею и двоих живых. Юный живчик Фоскар, едва ли ещё стал мужчиной. И, конечно же, Орсо. Великий герцог Орсо, который любил её, как родную дочь.
Монза, Монза, что бы я без тебя делал…
Она рванула одеяло и скинула с постели вспотевшие ноги, натянула штаны. Её колотило, хотя в комнате было очень жарко. В голове стучало недовыветрившееся вино.
— Что ты делаешь? — раздалось карканье Трясучки.
— Надо курнуть. — Пальцы так погано тряслись, что неясно, удастся ли ей зажечь лампу.
— Ты не задумывалась, может стоит курить поменьше?
— Задумывалась. — Она неловко откупоривала банку с шелухой, моршилась, шевеля сломанными пальцами. — Решила наоборот.
— Сейчас середина ночи.
— Тогда спи давай.
— Хуёвая привычка. — Он сел на свою сторону кровати, обратив к ней широкую спину и повернув голову так, что можно было увидеть насупленный уголок целого глаза.
— И то правда. Наверное вместо этого стоит начать вышибать слугам зубы. — Она взялась за нож и начала заколачивать шелуху в чашечку трубки, рассыпая мелкую пыль. — Могу сообщить, Рогонт от тебя не в особом восторге.
— Не так давно, насколько я помню, ты была не в особом восторге от него. Однако сдаётся мне твоё отношение к людям — куда ветер, туда дым.
У неё раскалывалась башка. Она не испытывала ни малейшего желания разговаривать с ним, а тем более ругаться. Но в такие времена люди ранят друг друга гораздо глубже. — Что тебя грызёт? — повысила голос она, всё зная наперёд и не желая ничего о том слышать.
— А ты-то как считаешь?
— Знаешь что, у меня и своих проблем полно.
— Ты меня бросаешь, вот что!
Она бы ухватилась за такую возможность. — Бросаю?
— Вечером! Оставила меня внизу с мудачьём, а сама уселась как госпожа с Глистоползучим Герцогом.
— Ты чё думаешь, я, блядь, распоряжаюсь где кто сидит? — презрительно выругалась она. — Он засунул меня туда, чтобы красиво выглядеть самому, только и всего.
Наступило молчание. Он отвернул голову, сутуля плечи. — Что-ж. По моему там где нужно красиво выглядеть от меня в последнее время мало толку.
Её передёрнуло — от неловкости и досады. — Рогонт может помочь. Только и всего. Там, снаружи стоит Фоскар с армией Орсо. Там, снаружи Фоскар… — И он умрёт любой ценой.
— Всё мстишь?
— Они убили моего брата. Не тебе мне это объяснять. Ты знаешь, каково мне.
— Нет. Не знаю.
Она нахмурилась. — А как же твой брат? Помнишь, ты сказал что его убил Девять Смертей? Я думала…
— Я ненавидел его. Моего пидараса братца. Люди звали его новым Скарлингом, но он был сучьей мразью. Учил меня лазить по деревьям, ловить рыбу, теребил за подбородок — когда отец был неподалёку. Когда тот уходил, он избивал меня ногами, пока я еле мог дышать. Он твердил — я убил нашу мать. А всё что я сделал плохого, это родился. — Его глухой голос выцвел, в нём не осталось злобы. — Когда я услышал, что он сдох, мне хотелось ликовать, однако вместо этого я плакал, потому что все остальные плакали. Я поклялся отомстить убийце и всё такое, ну, есть же правила, которым надо следовать, правда? Мне бы не хотелось вести себя недостойно. Но когда я услыхал, что Девять Смертей прибил башку моего сволочного брата гвоздями, я не понимал, то ли я ненавижу того человека за такой поступок, то ли ненавижу за то, что он украл у меня мой шанс, а может быть вообще хочу расцеловать его из благодарности, типа как ты бы расцеловала бы… брата, наверное…
На мгновение она была готова встать, подойти к нему и положить руку на плечо. Затем его глаз повернулся к ней, холодный и сузившийся. — Да ведь ты пожалуй и так всё об этом знаешь. Как целовать своего брата.
Кровь внезапно гулко ударила по глазам, так сильно, как никогда раньше. — Кем для меня был брат — моё, ёб твою мать, дело! — Она осознала что замахивается ножом и швырнула его на стол. — Привычкой обсуждать себя я не страдаю. И не собираюсь начинать с человеком, который на меня работает!
— Значит вот кто я для тебя?
— Кем бы ещё тебе быть?
— После того, что я для тебя сделал? После всего что я потерял?
Она вздрагивала, руки тряслись ещё сильнее. — За хорошую плату, разве нет?
— Плату? — Он наклонился в её сторону, показывая на своё лицо. И почём мой глаз, злоебучая ты проблядь?
Она сдавленно рыкнула, сорвалась с кресла, схватила лампу, повернулась к нему спиной и двинулась к балконной двери.
— Ты куда? — Его голос внезапно стал вкрадчивым, будто бы он понял, что зашёл слишком далеко.
— Проветриться от твоей жалости к себе, скотина, пока меня не стошнило! — Она рванула настеж дверь и шагнула на холод.
— Монза… — Он, резко утихнув, сидел на кровати с выражением глубочайшей печали на лице. По крайней мере на действующей его половине. Сломленный. Безнадёжный. Отчаявшийся. Поддельный глаз съехал и смотрел вбок. Северянин выглядел будто вот вот заплачет, припадёт к ней, станет молить о прощении.
Она захлопнула дверь. У неё есть предлог. Отвернуться от него и испытать временное чувство вины предпочтительнее бесконечной вины его лицезрения. Гораздо, гораздо предпочтительнее.
Вид с балкона мог запросто числиться среди самых захватывающих в мире. Вниз обрывалась Осприя, сумасшедший лабиринт полосатых медных крыш, каждый из четырёх городских ярусов обнесён собственными укреплениями — стенами и башнями. За ними тесно сгрудились высокие строения старого, белесого камня — с узкими окнами, пронизанные чёрным мрамором, бок о бок втиснутые в круто поднимающиеся улицы, изогнутые переулки с тысячей ступеней, глубокие и тёмные как ущелья горных потоков. Несколько ранних огней светили в рассыпку из окон, мерцающие точки факелов часовых передвигались по стенам. А за стенами долина Сульвы тонула в тени гор, на её дне можно было заметить лишь смутный отблеск реки. С той стороны, на макушке высочайшего холма, вырисовывавшегося на фоне неба, вроде бы заметны булавочные острия огней. Наверное лагерные костры Тысячи Мечей.
Людям с боязнью высоты здесь не место.
Но у Монзы на уме другое. Единственное, что было важным — сделать так, чтобы важным не было ничего, и как можно скорее. Она присела на корточки в самый тёмный угол, ревностно съёжилась над лампой и трубкой, словно замерзающий насмерть над последним языком пламени. Зажала в зубах мундштук, приподняла дрожащими руками звякнувшую крышечку, подалась вперёд…
Внезапный порыв ветра налетел, завихрился в углу, хлестнул по глазам немытыми волосами. Пламя всколыхнулось и исчезло. Она не двигалась, продрогшая, уставившись на лампу сперва в недомогании растерянности, а затем неверяще покрывшись потом. Её лицо обмякло от ужаса, когда вытекающие из этого последствия наощупь выстроились в её шумящей голове.
Нет огня. Нет курева. Нет пути назад.
Она распрямилась, сделала шаг навстречу перилам и изо всех сил запустила лампой в город. Наклонила голову набок, делая глубочайший из всех вдохов, обхватила перила, качнулась вперёд и заорала во всю ширь своих лёгких. Криком выпуская наружу ненависть к лампе, что падала вниз, к ветру что задул её, к городу, что раскинулся под ней, к долине за его пределами, к целому миру и к каждому в нём.
Вдали, разгневанное солнце начало выползать из-за гор, окрашивая кровью небеса вокруг темнеющих склонов.

Хватит отползать

Коска стоял перед зеркалом наводя лоск в последний раз, поправляя чудесный кружевной воротник, поворачивая все пять перстней так, чтобы драгоценные камни торчали точно наружу, укладывая каждый волосок бороды, так как ему нравилось. Чтобы полностью подготовиться у него ушёл час и ещё половина — по расчётам Дружелюбного. Двенадцать проходов бритвой по точильной ленте. Тридцать одно сбривающее щетину движение. Одна крошечная царапка под скулой. Тринадцать щипков пинцета удаляя волосы из носа. Сорок пять пуговиц застёгнуто. Четыре пары коклюшек. Восемнадцать затянутых ремешков и закреплённых пряжек.
— И-и, всё готово. Мастер Дружелюбный, я хочу назначить тебя на должность первого бригадного сержанта.
— Я ничего не знаю о войне. — Ничего кроме того, что она безумие, и полностью вышибает его изо всех рамок.
— Тебе и не надо ничего знать. Твоей обязанностью будет держаться ко мне вплотную, хранить зловещее молчание, поддерживать меня и при необходимости следовать моим приказам, а прежде всего присматривать за нашими спинами. Мир полон коварства, друг мой! Плюс некоторые задания по случаю, и порой — подсчитывать суммы выданных и полученных денег, переписывать численный состав, оружие и всякие мелочи в нашем распоряжении…
Всё буквально совпадало с тем, что Дружелюбный делал для Саджаама. В Безопасности и снаружи. — Это я умею.
— Лучше любого ныне живущего, не сомневаюсь! Не приступишь ли начав с застёгивания для меня этой пряжки? Проклятые оружейники. Клянусь они его туда засунули только чтобы меня взбесить. — Он ткнул большим пальцем в боковой ремешок позолоченной кирасы, вытянувшись, втянув живот и не дыша, пока Дружелюбный его затягивал. — Спасибо, друг незыблемый, ты глыба! Якорь! Стержень вкруг чего в безумии вращаюсь я. Что бы я без тебя делал?
Дружелюбный не понял вопроса. — То же самое.
— Нет, нет. Не то же. Хотя мы знакомы не долго, я ощущаю… взаимопонимание меж нами. Связь. Мы так похожи, ты и я!
Дружелюбного порой пугало каждое слово, которое ему приходилось произносить, каждый новый человек и каждое новое место. Лишь благодаря счёту всех и вся он, цепляясь когтями, доползал из утра до ночи. Коска, прямая противоположность, без усилий плыл сквозь жизнь как листик на ветру. Его манера говорить, улыбаться, смеяться и порождать то же самое у других, казалась Дружелюбному таким же несомненным волшебством, как и зрелище образовавшейся из ниоткуда гурчанки Ишри. — Мы не похожи вообще никак.
— Ты совершенно верно уловил мою мысль! Мы полная противоположность, как земля и воздух, но у нас обоих… чего-то нет… того, что даровано другим. Какой-то детали механизма, который делает человека пригодным для общества. При этом у нас с тобой не хватает разных зубцов на валу. Настолько разных, что вместе мы можем составить, говоря между нами, неплохую личность.
— Единое целое из двух половинок.
— И даже выдающееся целое! Я никогда не был надёжным товарищем — нет, нет, не пытайся отрицать. — Дружелюбный не пытался. — Но ты, мой друг, постоянен, ясномыслящ, прям. Твоей… честности хватит… чтобы и я стал более честным.
— Я провёл в тюрьме большую часть жизни.
— Не сомневаюсь что среди особо опасных стирийских заключённых честность в ходу куда более чем у всех судей на континенте. — Коска шлёпнул Дружелюбного по плечу. — Честных людей так мало что их часто принимают за преступников, бунтовщиков, безумцев. Да в чём же заключались твои преступления, кроме как в отличии ото всех?
— Вначале разбой, и я отсидел семь лет. Когда меня снова поймали на мне было сорок две статьи, в том числе четырнадцать убийств.
Коска вскинул бровь. — Но был ли ты в самом деле виновен?
— Да.
Тот на мгновение нахмурился, затем отмахнулся. — Никто не совершенен. Давай оставим прошлое позади. — Он в последний раз щёлчком поправил перо и нахлобучил на голову шляпу под несуразно щёгольским углом. — Как я выгляжу?
Чёрные сапоги по колено с острыми мысами и приделанными золотыми шпорами в виде бычьих голов. Кираса воронёной стали с золотым узором. Чёрные бархатные рукава со вставками из жёлтого шёлка, манжеты сипанийского кружева свисали с запястий. Меч с пышным позолоченым плетением и кинжал ему под стать, на нелепо низкой перевязи. Огроменная шляпа, чьё жёлтое перо грозило цепляться за потолок. — Как чокнувшийся на военной одежде сутенёр.
Коска разверзся лучезарной ухмылкой. — В точности такого вида я и добивался! Итак, за дело, сержант Дружелюбный! — Он выступил вперёд, откинул полог шатра и вышел под яркое солнце.
Дружелюбный держался вплотную к нему. Теперь это его работа.

* * *

В тот миг когда он ступил на большой бочонок грянули аплодисменты. Он приказал присутствовать на его выступлении каждому командиру Тысячи Мечей, и конечно все они здесь; хлопают, ухают, подбадривают и свистят в полную меру своих способностей. Впереди капитаны, дальше за ними сгрудились лейтенанты, в тылу роились прапорщики. В большинстве воинских соединений здесь должны находиться самые лучшие и выдающиеся, самые молодые и высокородные, самые отважные и возвышенные. Но это — бригада наёмников, и они — всё с точностью до наоборот. Самые старослужащие, самые погрязшие в пороке, самые коварные перебежчики, самые опытные мародёры и самые быстрые удиральщики. Люди с наименьшим числом иллюзий и с наибольшим — предательств за душой. Другими словами как раз те, на кого опирался сам Коска. Сезария, Виктус и Эндике стали в ряд подле бочонка, все трое тихонько хлопали — крупнейшие и отвратительнейшие подлецы из всех.
— Нет, нет! Нет, нет! Вы, ребята, оказываете мне слишком большую честь! Своим восторгом и вниманием вы меня застесняли! — И он взмахами усмирил низкопоклонство, низведя его до выжидательной тишины. Скопление порезанных, угреватых, загорелых и нездоровых лиц, изготовившись, обратилось к нему. Алчно, как бандитская шайка. Ею они и были.
— Отважные воины Тысячи Мечей! — звенел тёплым утром его голос. — Что ж, давайте лучше скажем, отважные мужчины Тысячи Мечей. Ладно, по крайней мере просто скажем — люди! — Посыпался смех, возгласы одобрения. — Парни, уклад мой всем вам известен! Кое-кто из вас сражался со мной бок о бок… ну или впереди меня, уж точно. — Смех усилился. — Остальные знают мою… безупречную репутацию. — И снова. — Вам всем известно что я, прежде всего, один из вас. Да, солдат! Конечно, боец! Но такой, который первым делом любит вложить своё оружие в ножны. — И, слегка кашлянув, он поправил ширинку. — А уж потом обнажить сталь! — И он шлёпнул по рукояти меча, распространяя волну веселья.
— Да не посмеет никто заявить, будто мы не бывалые мастера и подмастерья славного ратного дела! Никак не меньше всяких собачонок у сапог какого-нибудь лорда! Мужи, сильные телом! — И он хлопнул по громадной лапе Сезарии. — Мужи, с острым чутьём! — И он указал на немытую голову Эндике. — Мужи, жаждущие славы! — Он мотнул пальцем в сторону Виктуса. — Да не посмеет никто заявить, будто мы не идём на риск, преисполнившись отваги ради вознаграждения! И да будет риск как можно более скромным, а вознаграждение как можно более щедрым! — Очередной вал одобрения.
— Вашему работодателю, юному принцу Фоскару, не терпелось отправить вас через нижний брод сойтись с главными силами врага в решающей битве… — Тревожное молчание. — Но я сказал — нет! Несмотря на то, что вам заплатили, чтоб вы сражались, сообщил ему я, оплата для вас намного увлекательнее сражений! — Восторженные крики. — Таким образом, мы намочим сапоги выше по течению, при значительно более лёгком сопротивлении! И что бы ни случилось сегодня, каким бы ни показался вам расклад, вы всегда можете положиться на то, что я держу все ваши… помыслы близко к своему сердцу! — И он щёлкнул пальцами к ещё более громкому восторгу..
— Не стану оскорблять вас взывая к отваге, стойкости, верности и чести! Я отлично знаю, что вы и так обладаете всеми этими качествами в превосходной степени. — Всеобщий хохот. — Итак, по ротам, офицеры Тысячи Мечей и ждать моей команды! Да пребудет со мной и с вами Госпожа Удача! В конце концов, её влечёт к тем, кто её не заслужил! Да встретим мы ночную тьму победителями! Уцелевшими! И главное — богатыми!
Сокрушительный шквал оваций. Щиты и мечи, кольчуги и латный доспех, кулаки в боевых перчатках потрясали в воздухе.
— Коска!
— Никомо Коска!
— Генерал-капитан!
С улыбкой он спрыгнул с бочонка, когда офицеры начали рассасываться. С ними отправились Сезария и Виктус, готовить свои полки — или свои шайки подхалимов, воров и бандитов — к бою. Коска прогулялся до бровки холма, перед ним открылась живописная долина, клочья туманных облаков цеплялись за ложбины по её бокам. Осприя высокомерно взирала вниз со своей горы, при свете дня прекраснее, чем когда-либо, вся из кремовых оттенков камня, окаймлённого сине-чёрной кладкой. Медные крыши подёрнулись бледной патиной от старости, либо на нескольких только-что отремонтированных строениях ярко сверкали в утреннем свете.
— Милая речь, — заметил Эндике. — Для тех кому по душе речи.
— Спасибо, уважил. Например мне.
— Ты всё ещё не утратил дар убеждения.
— Ах, друг мой, ты повидал как приходят и исчезают генерал-капитаны. Тебе отлично известна та счастливая пора, сразу после того, как человека возведут в командирское звание, во время которой он в глазах своих людей не может ни сказать ни сделать ничего дурного. Как сразу же после свадьбы муж в глазах новоиспечённой жены. Увы, не долго она длится. Сазайн, я сам, Муркатто, злополучный Верный Карпи. Наши приливы с разной скоростью сменялись отливами, оставляя каждого из нас либо преданным, либо мёртвым. И вот снова мой черёд. Мне придётся потрудиться, чтобы заработать следующие аплодисменты.
Эндике оскалился зубастой ухмылкой. — Ты всегда умеешь воззвать к благородной цели.
— Ха! — Коска опустился в генерал-капитанское кресло, в пёстрой тени раскидистой оливы с чудесным видом на сверкающие броды. — Ненавижу сраные цели! Поводы и отговорки, да и только. Ни разу не встречал столько невежества, насилия и злого своекорыстия, как в людских поступках, побуждаемых правым делом. — Он скосил глаза на восходящее солнце, бриллиантом сверкавшее в ярко голубом небе. — Чему мы без сомнений будем свидетелями в грядущие часы…

* * *

Рогонт обнажил клинок, приглушенно зазвенела сталь.
— Вольный народ Осприи! Вольные люди Лиги Восьми! Великие соотечественники!
Монза отвернулась и сплюнула. Речи. Лучше быстрее двигаться и сильнее бить, чем тратить время на разговоры об этом. Если бы она обнаружила что у неё есть время на речь перед битвой, она бы сочла, что прозевала свой миг, откатилась назад и искала бы схватку в другой раз. Полагать, что его слова могут что-то существенно изменить, способен только человек с раздутым собственным я.
Поэтому не стало неожиданностью, что Рогонт хорошо проработал свою речь.
— Вы идёте за мной уже долгое время! Долгое время вы ждали тот день, когда могли бы явить свой бовой пыл! Благодарю вас за терпение! Благодарю вас за храбрость! Благодарю вас за веру! — Он встал в стременах и поднял меч высоко к небу. — Сегодня наш бой!
Он являл замечательное зрелище — никто не отрицал. Высокий, сильный и симпатичный, тёмные локоны топорщились на ветру. Доспехи инкрустированы сверкающими другоценными камнями, сталь так ярко надраена, что на неё почти больно смотреть. Но и его люди тоже постарались. В центре тяжёлая пехота, в надёжной броне под лесом копий и широких мечей, сжимаемых в кольчужных кулаках, на щитах и голубых туниках везде нашита осприйская белая башня. На флангах лёгкая пехота, все стоят напряжённо внимая, в клёпаном кожаном обмундировании, пики держат точно вертикально. Также и стрелки — арбалетчики в стальных касках, лучшики в капюшонах. Далеко справа отдельный расчёт аффойцев слегка портил выверенную структуру разномастым оружием и немного покосившимися шеренгами, но всё равно отличная слаженность, чётче чем у любой армии, которой когда-либо командовала Монза.
И всё это до того, как она повернулась к кавалерии, выстроенной позади неё. Сверкающий строй под сенью самой внешней стены Осприи. Каждый высок рожденьем и душой, кони в шлифованой сбруе, шлемы с налепленными плюмажами, наточены и готовы обагриться славой полосатые копья. Всё вместе будто нечто, вышедшее из скверной книжонки.
Она высморкала сопли из самой переносицы и снова сплюнула. По её опыту, а опыта у неё хоть отбавляй, чистые люди впереди всех рвутся в бой и впереди всех начисто оттуда сваливают.
Рогонт не отвлекался, врубив свой пыл до невиданных высот. — Сейчас мы стоим на поле битвы. Через годы люди скажут — здесь воевали герои! Здесь, скажут люди, решилась судьба Стирии! Здесь, друзья, тут, на нашей родной земле! Под взорами окон наших родных домов! У древних стен гордой Осприи! — Воодушевлённые крики доносящиеся от рот оглушали даже самых ближайших к нему людей. Ей не верилось, что остальные могут расслышать хотя бы одно его слово. Ей не верилось, что большинство может хотя бы его видеть. А те, что могли — ей не верилось, что взгляд на яркое пятнышко где-то вдалеке сильно укрепит их боевой дух.
— Ваша судьба в ваших руках! — Их судьба была в руках Рогонта и он её разбазарил. Теперь она у Коски и Фоскара, и похоже обещается стать кровавой.
— За свободу! — В лучшем случае за более привлекательную на вид тиранию.
— За славу! — Доблестное местечко в грязи на дне реки.
Рогонт свободной рукой дёрнул поводья и вздыбил своего орехового боевого жеребца, тот замолотил в воздухе передними копытами. Эффект лишь чутка подпортила пара увесистых кизяков, которых угораздило вывалиться сзади в тот самый момент. Конь умчался мимо массированных шеренг пехоты, каждая рота приветствовала проезжающего Рогонта, вздымая в унисон копья и издавая рёв.
Должно быть впечатляющее зрелище. Но Монза сто раз видела подобное прежде, и с печальным итогом. Хорошая речь не шибко компенсирует численное превосходство три к одному.
Герцог Глистоползучий прорысил к ней и остальному своему штабу, тому самому скопищу обильно разукрашенных и слабо подготовленных людей, которых она уже выставила дураками в банях Пуранти, теперь выстроенных для битвы, вместо парадного плаца. Однозначно, они к ней не потеплели. Однозначно, ей было наплевать.
— Милая речь, — заметила она. — Для тех кому по душе речи.
— Спасибо, уважила. — Рогонт развернул коня и подвёл его к ней. — Например мне.
— Ни за что бы не догадалась. Доспехи тоже ничего.
— Подарок юной графини Котарды. — Кучка дам собралась наблюдать с верха склона в тени городских стен. Они сидели в дамских сёдлах, броско разодетые и искрящиеся камнями, словно собрались прийти на свадьбу, а не на бойню. Сама Котарда, молочно бледная в струящемся жёлтом шёлке, застенчиво помахала рукой и Рогонт без особого усердия вернул жест. — Я думаю у её дяди на уме поженить нас. Если конечно, я переживу этот день.
— Юная любовь. Моё сердце вспыхнуло.
— Охлади свою чувствительную душу, она не в моём вкусе. Я люблю женщин которые слегка… кусаются. Всё равно, доспехи отличные. Безучастный наблюдатель может запросто по ошибке принять меня за героя.
— Хех. "Отчаяние печёт героев даже из прокисшего теста", писал Фаранс.
Рогонт испустил тяжкий вздох. — У нас нет времени, чтобы данная буханка успела подняться.
— А я думала все пересуды о ваших проблемах с поднятием — сплошные непристойные сплетни. — В одной из дам из кружка графини Котарды было что-то знакомое. Одета попроще остальных, изящная, с длинной шеей. Она повернула голову, а затем и лошадь, и поскакала вниз по склону в их сторону. Монзу пронзило головной болью и холодом узнавания. — Какого хрена она тут делает?
— Карлотта дан Эйдер? Вы её знаете?
— Я её знаю. — Если дать по морде в Сипани считается.
— Старая… подруга. — Он так произнёс слово, что вложил в него куда большее. — Она приехала ко мне в смертельной опасности, умоляя о защите. Не могу себе представить обстоятельств, при коих я смог бы ей отказать.
— Если б она была уродиной?
Рогонт пожал плечами, чуть слышно звякнув сталью. — Признаюсь добровольно, я в точности такой же простак, как все остальные.
— Вы гораздо проще всех, ваша светлость. — Эйдер подтолкнула лошадь к ним вплотную и изящно склонила голову. — А это кто здесь? Мясник Каприла! А я-то думала, что вы только воровка, шантажистка, убийца невинных и любительница инцеста! Теперь похоже вы ещё и солдат.
— Карлотта дан Эйдер, вот так сюрприз! Я то думала нас ждёт битва, а теперь чудится запашок как борделе. Что же это всё-таки?
Эйдер вскинула бровь на многочисленные полки. — Судя по всем этим мечам, я думаю… первое? Но не могу опровергнуть вашего мнения специалиста. Я видела вас у Кардотти и вижу здесь — вам равно удобно одеваться и воином и шлюхой.
— Как-то странно выходит? Я ношу шлюшечью одежду, а ты занимаешься шлюхиными делами.
— Наверное взамен мне стоит наловчиться убивать детей?
— Да хватит уже, довольно! — резко оборвал Рогонт. — Я что, обречён всегда попадать в окружение выставляющихся женщин? На случай если вы обе не заметили, мне тут ещё битву проигрывать. И для полного счастья не хватает, чтобы эта исчезающая дьяволица Ишри выскочила из задницы моего коня. Вы бы тогда составили трио и меня бы хватил удар! Моя тётка Сефелина была такой же, всегда всем доказывала, что у неё самый большой хер в палате! Если вам нужно встать в позу, займитесь этим за городской стеной и оставьте меня переживать падение в одиночестве.
Эйдер наклонила голову. — Ваша светлость, я не хотела навязываться. Я здесь только чтобы пожелать вам удачи.
— Не горишь желанием поучаствовать в сражении? — огрызнулась на неё Монза.
— О, есть и другие способы сражаться, кроме как кровавить грязь, Муркатто. — Она наклонилась в седле и прошипела. — Увидишь!
— Ваша светлость! — Взбудораженный зов, вскоре подхватили другие, среди конников распространилось волнение. Один из офицеров Рогонта указывал за реку, в сторону хребта на другом конце долины. Там на фоне бледных небес возникло движение. Монза тронула коня в том направлении, вытаскивая позаимствованную подзорную трубу и просматривая местность до того хребта.
Впереди шла россыпь всадников. Эскорт, офицеры и знаменосцы высоко вздымали штандарты, белые флаги несли чёрный талинский крест, по краям красной и серебряной нитью вышиты названия битв. И наврядли становилось легче от того, что она сама приложила руку к доброй доле побед. Позади них продвигалась широкая колонна воинов, с копьями на плечах твёрдо печатая шаг вдоль коричневой полосы Имперского тракта, навстречу нижнему броду.
Впереди идущий полк остановился и начал развёртывание примерно за полмили от воды. Другие колонны стекались с тракта, образуя боевой строй поперёк долины. Их замысел, насколько она могла видеть, не содержал ничего заумного. Но на их стороне численный перевес. Им нет нужды умничать.
— Талинцы прибыли, — бессмысленно пробормотал Рогонт.
Аримая Орсо. Люди с которыми она год назад в это же время вместе воевала, вела к победе в Светлом Бору. Люди которыми командовал Ганмарк, пока на него не рухнул Столикус. Люди которыми теперь командует Фоскар. Тот игривый юноша с пушком усов, кто смеялся с Бенной в садах Фонтезармо. Тот игривый юноша, которого она поклялась убить. Она закусила губу, пока перемещала подзорную трубу по пыльным передним рядам, всё больше и больше людей стекалось позади них через холмы.
— На правом крыле полки Этрисани и Цезала, какие-то баолийцы на левом. — Идущие рваным строем люди в мехах и тяжёлых кольчугах, воины-дикари с гор и холмов дальнего востока Стирии.
— Подавляющее большинство — регулярные войска герцога Орсо. Но где же, где, ваши товарищи из Тысячи Мечей?
Монза кивнула в сторону холма Мензеса, зелёного бугра испещрённого оливковыми рощами над верхним бродом. — Ставлю свою жизнь они там, за гребнем. Фоскар в полной мощи пересечёт нижний брод и не оставит вам выбора кроме как встретить его лицом к лицу. Как только вы окончательно ввяжетесь, Тысяча Мечей без сопротивления пересечёт верхний брод и ударит вам во фланг.
— Весьма вероятно. Каков будет ваш совет?
— Вам надо было вовремя подойти к Светлому Бору. Или к Мусселии. Или на Высокий Берег.
— Увы, на те битвы я и тогда-то опоздал. А сейчас уж опаздываю и подавно.
— Вам надо было нападать задолго до этого. Пойти на риск пока они двигались от Пуранти по Имперскому тракту. — Монза сурово оглядела долину, великое множество солдат по обеим берегам реки. — У вас меньше сил.
— Но лучше позиция.
— Ради неё вы отдали инициативу. Потеряли шанс на неожиданное нападение. Загнали себя в угол. Генералу в численном меньшинстве всегда желательно наступать.
— Столикус? Я бы не позвал тебя в гости ради книжной премудрости.
— Я своё дело знаю, Рогонт, в том числе и книги.
— Моя грандиозная благодарность тебе и твоему приятелю Столикусу за объясненье моих провалов. Быть может один из вас предоставит выкладку как мне сейчас добиться успеха?
Монза обводила глазами местность, оценивая крутизну склонов, расстояние от холма Мензеса до верхнего брода, от верхнего брода до нижнего, от полосатых стен до реки. Позиция была хуже, чем казалась. У Рогонта слишком большой участок для защиты и недостаточно людей.
— Всё что вам остаётся сейчас — очевидно. Ударьте по талинцам залпом всех лучников, пока они переправляются, затем всей пехотой как только их первый ряд ступит на твёрдую землю. Придержите кавалерию, чтобы по крайней мере притормозить Тысячу Мечей, когда они объявятся. Надейтесь быстро разбить Фоскара, пока он не вышел из воды, затем повернитесь к наёмникам. Они не пойдут до конца, если увидят, что игра не в их пользу. Но вот разбить Фоскара… — Она смотрела как великий монолит из людей образует строй во всю ширину брода, а Имперский тракт извергал всё новые присоединяющиеся к ним колонны. — Если б Орсо думал, что у вас есть шанс, он бы поставил более опытного и менее ценного полководца. Фоскар превосходит вас числом более чем вдвое, и всё что ему нужно — продержаться. — Она оглядела склон. Гуркские жрецы уселись наблюдать за ходом битвы невдалеке от стирийских леди. В ярко белых на солнце мантиях, с мрачными тёмными лицами. — Если Пророк пошлёт вам чудо, теперь самое время.
— Увы, он послал лишь деньги. И слова участия.
Монза фыркнула. — Чтобы сегодня выиграть слов участия вам маловато.
— Нам маловато, — поправил он, — раз ты сражаешься вместе со мной. Кстати, а почему ты сражаешься вместе со мной?
Потому что она слишком измученна и слишком больна, чтобы по прежнему сражаться в одиночку. — Кажется я не в силах устоять перед попавшими в беду красавчиками. Когда весь расклад был за вами, я дралась за Орсо. Вот такая вот я.
— Вот такие вот мы оба. — Он сделал глубокий вдох и счастливо ухнул.
— И какого хрена вы так довольны?
— А что, надо пасть духом? — Рогонт улыбнулся ей, красивый и обречённый. Может одного без другого и не бывает. — Говоря начистоту, я в облегчении, что скоро всё решится, как бы не легли карты. Те из нас, кто несёт великую ответственность должны научиться терпению, но меня оно всегда отвращало.
— Не такова ваша репутация.
— Люди куда более сложны, чем их репутации, генерал Муркатто. Вам бы стоило это знать. Мы уладим наши дела здесь, сегодня. Хватит ползти. — Он погнал коня прочь, обсудить что-то с одним из своих советников и оставил Монзу плюхаться в седле, с безвольно обнимающими лук руками, насупившись в даль к холму Мензеса.
Она задумалась, а что если Никомо Коска сейчас там наверху, щурится на них в свою подзорную трубу.

* * *

Коска щурился в свою подзорную трубу на скопление солдатни на том берегу реки. Враги, хотя личной ненависти у него к ним не было. Поле боя не место для ненависти. Голубые флаги несли над ними белые башни, но один крупнее других, с золотой каймой. Штандарт самого Глистоползучего Герцога. Вокруг него рассыпались всадники, заодно и стайка дам, судя по всему решили проследить за битвой, в самых лучших платьях. Коске даже почудилось, что он видел несколько гуркских жрецов, хотя он и представить не мог, что они здесь забыли. Он праздно задумался, там ли Монцкарро Муркатто. Мысль о ней, сидящей в дамском седле в развевающихся шелках достойных коронации позабавила его на краткий миг. Поле боя определённо место для забавы. Он опустил трубу, отхлебнул из фляги и счастливо закрыл глаза, ощущая как солнце мелькает в ветвях старой оливы.
— Ну что? — донёсся грубый голос Эндике.
— Что? А, да ничего. Всё ещё строятся.
— Риграт прислал весть, что талинцы начали наступление.
— Ах! Вот и они. — Коска выдвинулся вперёд, настраивая подзорную трубу на гребень справа от себя. Передние шеренги пехоты Фоскара уже близко к реке, упорядоченным строем рассредотачиваясь на усыпанном цветами дёрне. Слежавшаясь грязь Имперского тракта не видна под людской массой. Ему едва уловимо слышалась поступь их ног, разрозненные окрики офицеров, мерное дум, дум барабанов растекалось в тёплом воздухе и он тихонько помахал рухой вперёд-назад. — Вот это я понимаю зрелище воинского духа!
Он сдвинул своё круглое окно в мир вниз к тракту, к переливающимся, вялотекущим водам, и через них на другой берег, вверх по склону. Осприйские полки выстроились им навстречу, наверное шагах в ста от реки. Лучники образовали позади них длинный ряд на более высокой земле, на коленях, приводя луки в боевую готовность. — Знаешь, Эндике… у меня чувство, что мы вскоре станем свидетелями кое-какого кровопролития. Скомандуй войскам передвинуться вперёд, прямо перед нами. Шагов так пятьдесят за бровку холма.
— Но… их заметят. Мы упустим неожиданность.
— Срать на неожиданность. Дай им посмотреть на битву, и дай битве посмотреть на них. Пусть они её вкусят.
— Но генерал…
— Командуй, воин. Не прекословь.
Эндике помрачнев отвернулся, и подозвал одного из своих сержантов. Коска откинулся с удовлетворённым вздохом, вытянул ноги и положал один начищенный сапог на другой. Добрая обувь. Сколько прошло времени с тех пор как он носил хорошие сапоги? Первая шеренга людей Фоскара в реке. Бредут с озлобленной решимостью, не иначе, по колено в холодной воде, без удовольствия смотрят на увесистое солдатское скопление, вытянувшееся в стройном порядке впереди с преимуществом в высоте. Ждут когда начнут валиться стрелы. Ждут когда начнётся штурм. Незавидный приказ, форсировать такой брод. Он был вынужден признаться, что чертовски рад, что от него отбоярился. Поднёс морвееровскую флягу и промочил губы, чуть-чуть.

* * *

Трясучке послышались смутные вопли приказов, порывистый стук пары сотен стрел спущенных одновременно. Первый залп выпустили стрелки Рогонта. Чёрные деревяшки взмыли и опустились дождём на талинцев, пока они пробирались сквозь мелководье.
Трясучка сдвинулся в седле, легонько потёр чешущийся шрам когда увидел как строй съехал и изогнулся, показались дыры, поникли флаги. Некоторые бойцы замедлились, желая податься назад, другие ускорились, желая больше надавить. Страх и злость, две стороны одной монеты. Никто не любит такую работу — идти тесным строем по неровной местности пока в тебя стреляют. Переступать через трупы. Может быть и друзей. Стрёмный шанс — знать что легчайший порыв ветра может означатьразницу между стрелой впившейся в землю рядом с твоим башмаком и стрелой пробившей твоё лицо.
Трясучка конечно навидался битв. Всю жизнь с ними. Он наблюдал как они разворачиваются либо улавливал их отзвуки, ожидая услышать клич и принять участие, изводился угадывать свою судьбу, стараясь скрыть страх от начальников и людей под своим началом. Он помнил Чёрный Колодец, бег сквозь мглу, долбёжку сердца, шараханье от тени. Камнур, где он орал боевой клич с пятью сотнями других, когда они гремели вниз по длинному склону. Дунбрек, где он вслед за Руддой Тридубой набросился на Наводящего Ужас, почти, блядь, положив жизнь, чтобы не отступить. Битву в Высокогорье и бурлящих на равнине шанка и чокнутый восточный народ, рвущийся на стены. Он бился спиной к спине с Девятью Смертями — выстоять или умереть. Воспоминания до того острые, что можно порезаться — запахи, звуки, осязание ветра на коже, отчаянная надежда и сумасшедшая злость.
Он увидел как отправился высь очередной залп, смотрел как огромная масса талинцев приближалась по воде, и не чувствовал ничего кроме обескураженности. Ни малейшей приязни ни к той ни к другой стороне. Ни жалости к павшим. Ни страха за самого себя. Он узрел как люди падают под смертельным салютом, и рыгнул, и слабое першение в горле встревожило его куда сильнее, чем если бы река внезапно разлилась и смыла каждую ихнюю сволочь в океан. Утони мир нахуй. Ему до пизды чем всё закончится. Это не его война.
Вот поэтому он и задумался, зачем он собрался в неё вступить, и почти наверняка на стороне побеждённых.
Его глаз перескочил от назревавшей битвы к Монзе. Он хлопала по плечу Рогонта и у Трясучки защипало лицо как от пощёчины. На миг ветром откинуло назад её чёрные волосы, открывая ему её лицо сбоку, твёрдо сжатую челюсть. Он не соображал, любит ли её, хочет ли её, или просто ненавидит за то, что она не хочет его. Она была коркой на ране, что он не мог прекратить отдирать, рассечением губы, что он не мог не прикусывать, вылезшей ниткой, что он не мог не вытягивать, пока рубашка не развалится на части.
Ниже в долине у переднего ряда талинцев возникли проблемы похуже, они барахтаясь выбирались из реки на берег, потеряв строй от изнурительной ходьбы под стрельбой. Монза что-то выкрикнула Рогонту, и он подозвал своего человека. Трясучка услышал крики поднимающиеся с нижних склонов. Приказ атаковать. Осприйская пехота опустила копья, мечи блеснули волной в одновременном взмахе. Затем пехотинцы начали движение. Сперва медленно, затем поживее, затем ломанулись рысью, валя прочь от лучников, всё ещё перезаряжавшихся и стрелявших насколько можно быстро, вдоль по склону к искрящимся водам, а талинцы попытались как-то упорядочить построение на берегу.
Трясучка увидел как обе стороны сходятся вместе, сливаются. Мгновением позже он услышал соприкосновение, нечётко донесённое ветром. Такой грохот, стук, звонкий гул металла словно град по свинцовой крыше. С ним из ниоткуда неслись вой, рёв и стоны. Ещё один залп обрушился на отряды, всё ещё пробивающиеся сквозь течение. Трясучка всё видел и снова рыгнул.
Штаб Рогонта притих как вымер, каждый таращился в сторону брода, распахнув глаза и рты, побледнев и обеспокоенно стиснув поводья. Уже талинцы вывели арбалетчиков, посылая с воды вал зарядов, летящих плашмя и с шипением прорезающих лучников. Упал не один. Кто-то завизжал. Шальной болт бухнул в дёрн недалеко от одного из офицеров Рогонта, конь вздрогнул и едва не выбросил того из седла. Монза подогнала своего коня на пару шагов вперёд, выпрямилась в стременах, чтобы лучше видеть. Её одолженные доспехи неярко отражали утреннее солнце. Трясучка насупился.
Так или иначе, он здесь ради неё. Драться за неё. Защищать её. Пытаться наладить дела между ними. Или может хотя бы ранить её так, как она ранила его. Он сомкнул кулаки, ногти впились в ладонь, костяшки саднило от выбитых зубов того слуги. Одно он знал наверняка — у них ещё не кончено.

Все дела

Верхний брод лежал пятном медленно движущейся воды, искрившейся под утренним солнцем, пробиваясь сквозь отмели. Незаметная тропа вела с того берега меж нескольких покосившихся построек, а потом через сад и вверх по длинному склону к вратам в опоясанной чёрным самой внешей стены Осприи. Всё выглядело покинутым. Пехота Рогонта практически приняла жестокий бой у нижнего брода. Лишь пара мелких отрядов околачивалась в охране лучников, перезаряжавшихся и палящих в скопище народа посередине реки настолько быстро, насколько они могли.
Осприйская конница выжидала под сенью стен последним резервом, но слишком малочисленным и слишком отдалённым. Путь к победе Тысячи Мечей никто не преграждал. Коска легонько щёлкнул по шее. По его суждению, сейчас лучшее время для атаки.
Эндике явно согласен. — Внизу заваривается. Мне приказать людям по коням?
— Давай пока не будем их утруждать. Ещё рано.
— Ты уверен?
Коска повернулся к нему точно спиной. — Я выгляжу неуверенным? — Эндике сдул рябые щёки, затем утопал посовещаться с одним из своих офицеров. Коска вытянулся, сжал руки за головой, и стал наблюдать за неторопливым развитием бытвы. — О чём я говорил?
— О возможности оставить всё это, — подсказал Дружелюбный.
— Ах да! У меня была возможность всё это оставить. Но я решил вернуться. Поменяться-то не так просто, а, сержант? Я всецело вижу и понимаю что всё это бессмысленно и напрасно, но снова поступаю так. Становлюсь ли я хуже или лучше человека, что поступает так мня себя благородным из-за праведной цели? Или человека, что поступает так ради собственной выгоды, без малейшей крупицы представлений о дурном и правильном? Или мы все одинаковы?
Дружелюбный лишь пожал плечами.
— Людей убивают. Людей калечат. Рушаться жизни. — Судя по эмоциям, он точно так же мог излагать список названий овощей. — Я потратил полжизни в ремесле разрушения. А другую половину в упрямой гонке за саморазрушением. Я ничего не создал. Ничего кроме вдов, сирот, разрухи и отчаяния, может пары бастардов и изрядной кучи рвоты. Слава? Честь? Моя моча стоит больше, ведь от неё хотя бы лучше растут сорняки. — Но если его целью было пробудить уколами свою совесть, то она продолжала безучастно дремать. — Я сражался во многих битвах, сержант Дружелюбный.
— Во скольких?
— В дюжине? Паре десятков? Больше? Расплывчата граница между битвой и стычкой. Некоторые осады тянулись со множеством боёв. Их считать за один или за несколько?
— Ты солдат, тебе видней.
— И даже у меня нет ответа. На войне нет чётких линий. О чём я говорил?
— О многих битвах.
— Ах, да! Многих! И хотя я всегда старался избегать вступать в бой, у меня часто не получалось. Я прекрасно понимаю, что такое быть в центре рукопашной. Сверканье клинков. Треснутые щиты и расщепленные копья. Сотрясение, жара, пот, зловонье смерти. Крохотные подвиги и мелкие злодейства. Горделивые знамёна и достопочтенные мужи хрустят под ногами. Отрубленные конечности, кровавые брызги, расколотые черепа, выпавшие кишки, и всё прочее. — Он поднял брови. — При данных обстоятельствах стоит упомянуть также нескольких утопленных.
— По твоему сколько их?
— Определить непросто. — Коска подумал об утонувших в канале у Дагоски гурках, смытых морем храбрецах, чьи трупы прибивало с каждым приливом и глубоко вздохнул. — Всё-таки оказалось, что я могу смотреть туда без особых переживаний. Это что, безжалостность? Необходимая командиру отстранённость? Или сочетанье звёзд при моём рождении? Оказалось, что я всегда невозмутим перед лицом опасности и смерти. Более чем в любое иное время. Счастлив когда должен быть напуган, в страхе, когда должен быть спокоен. Я, на полном серьёзе, загадка, даже для себя. Я человек шиворот-навыворот, сержант Дружелюбный! — Он заржал, затем подхихикнул, затем вздохнул, затем замолчал. — Человек наизнанку и вверх ногами.
— Генерал. — Эндике снова нависал над ним, касаясь прилизанной шевелюрой.
— Что ещё, милостивый сударь? Я пытаюсь философствовать!
— Осприйцы взялись всей силой. Вся их пехота усердно навалилась на войско Фоскара. У них нет резервов, кроме пары лошадок.
Коска скосил глаза на равнину. — Я вижу, капитан Эндике. Нам всем это отчётливо видно. Нет нужды напоминать очевидное.
— Ммм… мы сметём этих гадов без труда. Отдайте приказ и я отвечу за это. Удобнее случая у нас не будет.
— Благодарю вас, но на вид сейчас там ужасно жарко. Я полностью доволен свои теперешним местоположением. Возможно, позже.
— Но почему не…
— Смешно, что после стольких походов правила распределения ответственности за приказы приводят тебя в замешательство! Пойми, не такое уж хлопотное дело — вместо предугадывания моих распоряжений просто ждать пока я их отдам. Серьёзно, это же основной из военных принципов.
Эндике почесал грязную голову. — Общее понятие я уяснил.
— Тогда согласно нему и действуй. Забирайся под тень, парень, в ногах правды нет. Хватит бестолку носиться. Учись у моей козы. Разве она суетлива?
Коза на мгновение оторвала голову от травы между оливами и заблеяла.
Эндике упёр руки в боки, поморщился, вгляделся в долину, затем посмотрел на Коску, на козу, потом повернулся и отошёл прочь, качая головой.
— Все бегают, суетятся. Сержант Дружелюбный, обретём ли мы мир? Неужели миг тишины на солнышке и впрямь непомерная просьба? О чём я говорил?

* * *

— Почему он не нападает?
Когда Монза заметила осторожно переваливающую через бровку холма Тысячу Мечей, малюсенькие черные на фоне утренней небесной голубизны силуэты людей, лошадей, копий, она знала что они намереваются атаковать. Весело плескаясь перейти верхний брод и врезать рогонтовым людям во фланг, точно так как она и сказала. Точно так как она бы сделала сама. Утопить в крови битву, Лигу Восьми и её какую ни есть, а надежду. Не было человека быстрее рвущего доступный плод, чем Никомо Коска и не было людей пожрущих его с большей жадностью, чем те, которыми она прежде командовала. Но Тысяча Мечей лишь сидели себе на виду, на вершине холма Мензеса и ждали. Незнамо чего. Тем временем талинцы Фоскара боролись на берегах нижнего брода с натиском копий осприйцев Рогонта, водой, почвой и склоном — всё против них, стрелы хлестали дождём за первую линию с бичующей методичностью. Течение уносило тела, прибивало к берегу — обмякшие и бесформенные, бултыхало на мелководье пониже брода. Тысяча Мечей по прежнему не шевелилась.
— Зачем вообще ему показываться, если он не собирается спускаться? — Монза закусила губу, не веря. — Коска не дурак. Зачем упускать неожиданность?
Герцог Рогонт лишь пожал плечами. — С чего бы нам жаловаться? Чем он дольше ждёт, тем лучше для нас, не так ли? У нас и с Фоскаром полно хлопот.
— Что он затеял? — Монза уставилась на скопление всадников, протянувшееся через гребень холма, возле оливковой рощи. — Что этот старый мудак задумал?

* * *

Полковник Риграт подхлестнул своего взмыленного коня к палаткам, от чего праздны болтающиеся наёмники побежали врассыпную. В гневе грубо натянул поводья неподалёку. Соскочил с седла, чуть не упал, выдернул сапог из стремени и притопнул, сдирая перчатки. Лицо налилось потом от ярости. — Коска! Никомо Коска, твою мать!
— Полковник Риграт! Доброго вам утра, мой юный друг! Надеюсь всё в порядке?
— Ну? И почему ты не идёшь в атаку? — Он ткнул пальцем как копьём в сторону реки, на этот раз сочтя жезл неуместным. — Мы бьёмся в долине! Схватка в самом разгаре!
— Да, само-собой. — Коска качнулся вперёд и учтиво поднялся с генерал-капитанского кресла. — Наверное нам лучше обсудить это подальше от парней. Пререкаться — дурной тон. Вдобавок вы пугаете мою козу.
— Что?
Коска нежно похлопал животное по спине походя мимо. — Она единственная, кто меня по настоящему понимает. Идёмте в мою палатку. У меня там фрукты! Эндике! Давай с нами!
Он зашагал, Риграт неистово ринулся следом, позади в ногу шёл озадаченный Эндике. Мимо Нокау на страже у полога с великим ятаганом наголо, внутрь в мглистую прохладу шатра, всего обвешанного прошлыми победами. Коска с любовью провёл тыльной стороной ладони по изношенной тряпке с обугленными краями. — Флаг, что некогда свисал со стен Муриса во время осады… неужели и в правду дюжину лен назад? — Он повернулся, чтобы увидеть скромно прошедшего за остальными и затаившегося у входа Дружелюбного. — Знаете, я собственноручно сбросил его с высочайшей бойницы.
— После того как выдернул его из руки мёртвого героя, первым забравшегося туда, — пояснил Эндике.
— Какой же толк от мёртвых героев, если они не передают захваченные знамёна более рассудительным товарищам в задних рядах? — Он сцапал миску с фруктами со стола и придвинул к самому носу Риграта. — Вы нездорово выглядите, полковник. Возьмите винограду.
Подрагивающее лицо мужчины моментально приобрело виноградный цвет. — Винограду? Винограду?
Он хлестнул парусину перчатками. — Я требую, чтобы вы атаковали немедля! Я категорически настаиваю!
— Атаковали. — Коска наморщился. — Через верхний брод?
— Да!
— Согласно великолепно изложенному вами прошлой ночь плану?
— Да, проклятие! Да!
— Со всей прямотой заявляю, ничто не доставило бы мне большего удовольствия! Я влюблён в доброе наступление, спросите любого, но проблема в том… видите ли… — Когда он развёл руками воцарилась напряжённая тишина. — Я получил огроменнейшую сумму от гуркской подруги герцога Рогонта, чтобы этого не делать.
Ишри возникла из ниоткуда. Сгустилась из теней на краю шатра, выскользнула из складок древних знамён и странной горделивой походкой объявилась на свет. — Приветствую, — сказала она. Равно ошарашенные Риграт и Эндике вытаращились на неё.
Коска уставился вверх на слегка похлопывавший полог палатки, постукивая пальцем по сжатым губам. — Дилемма. Нравственное затруднение. Меня так немилосердно тянет напасть, но я не могу напасть на Рогонта. И я вряд ли могу напасть на Фоскара, ведь его отец также щедро мне заплатил. В молодости я бы так и дёргался то туда то сюда, смотря как на меня подует ветер, но я серьёзно пытаюсь измениться, полковник, как я и объяснял вам тем вечером. В самом деле, по совести, положа руку на сердце, единственное, что я могу — сидеть здесь. — Он закинул в рот виноградину. — И ничего не делать.
Риграт издал бессвязный звук и запоздало схватился за меч, но большая ладонь Дружелюбного уже была на его рукояти, а в другой его руке блестел нож. — Нет, нет, нет. — Полковник замер, когда Дружелюбный осторожно вынул меч из ножен и бросил через палатку.
Коска поймал его в воздухе и сделал пару натренированных взмахов. — Прекрасная сталь, полковник, поздравляю вас если не с выбором стратегии, то хотя бы с выбором оружия.
— Тебе заплатили оба? Чтобы не драться ни за кого? — Эндике улыбался до ушей, обнимая за плечи Коску. — Старый дружище! Что-ж ты мне не сказал? Ё-моё, как же здорово когда ты с нами!
— Думаешь? — Коска плавно пронзил его грудь мечом Риграта, по самую ошкуренную рукоять. Глаза Эндике вылезли, рот распахнулся и поперхнулся протяжным всасыванием, рябое лицо скривилось в попытке закричать. Но оттуда донёсся лишь слабый кашель.
Коска склонился вплотную. — Думаешь я позволю пойти против меня? Предать меня? Отдать моё кресло другому за пару кусочков серебра, а затем улыбнуться и дружить со мной? Ты ошибся во мне, Эндике. Смертельно. Я могу рассмешить людей, но я не клоун.
Курка наёмника блестела тёмной кровью, дрожащее лицо окрасилось ярко красным, на шее вздулись жилы. Он вяло царапнул кирасу Коски, на губах проступили кровавые пузыри. Коска выпустил рукоять, вытер руку об рукав Эндике и толкнул его. Тот упал на бок, пустил слюну, издал лёгкий стон и перестал шевелиться.
— Интересно. — Ишри присела над ним на корточки. — Меня удивить непросто. Ведь та, которая отняла твоё кресло — это Муркатто. Как же ты её отпустил?
— Поразмыслив, я усомнился, что факты об измене мне целиком соответствуют тому, что о них говорят. Да и в любом случае, человек готов простить прекрасной женщине все виды недостатков, которые в уродливых мужиках покажутся ему абсолютно нестерпимыми. И если я чего-то не могу вынести, так это неверности. По жизни надо быть с кем-то.
— Неверности? — просрежетал Риграт, наконец обретя голос. — Ты за это заплатишь, Коска, ты, вероломная…
Нож Дружелюбного, хлюпнув, вошёл в его шею и вышел, кровь ударила ливнем на пол шатра и забрызгала мусселийский флаг, что захватил Сазайн в день, когда образовалась Тысяча Мечей.
Риграт рухнул на колени, вцепился рукой за горло, кровь лилась с рукава его кителя. Он шлёпнулся лицом вперёд, потрясся мгновение, потом затих. На ткани половицы шатра расцвёл тёмный круг и слился с таким же, уже разползшимся из-под трупа Эндике.
— Ах, — сказал Коска. Он собирался за выкуп вернуть Риграта обратно его семье. Теперь на это шанс небольшой. — Весьма… некрасиво с твоей стороны, Дружелюбный.
— Ох. — Сиделец нахмурился на свой окровавленный нож. — Я думал… ну типа. Делай как ты по твоей команде. Я действовал как первый сержант.
— Конечно, как сержант. Беру всю вину на себя. Мне надо было быть более конкретным. Я всегда страдал от… недоконкретности? Есть такое слово?
Дружелюбный пожал плечами. Также как и Ишри.
— Ну. — Коска несильно поскрёб шею, бросив взгляд на тело Риграта. — Надоедливый, высокомерный, надутый тип, судя по тому что я видел. Но если это преступления достойные высшей меры, то скажу я вам — висеть будет полмира, и я в числе первых отправлюсь на виселицу. Наверное у него было множство чудесных качеств о которых я не осведомлён. Уверен, его мать так бы и сказала. Но это битва. Трупы есть печальная неизбежность. — Он пересёк палатку, мгновение собирался, затем бешено зацарапал борта палатки с краю, растягивая холстину. — Кто-нибудь, на помощь! Умоляю, кто-нибудь помогите!
— Он метнулся обратно к телу Эндике и присел подле него, встал на колени сначала так, потом этак, наконец принял по его мнению наиболее драматичную позу, как раз когда ворвался Сезария.
— Господний выдох! — он увидел два трупа, следом впихнулся Виктус с расширенными зрачками.
— Эндике! — Коска жестом указал на меч Риграта, по прежнему там, где он его оставил. — Пронзил! — По его наблюдениям люди при потрясениях часто высказывают очевидное.
— Кто-нибудь приведите хирурга! — проревел Виктус.
— А лучше жреца. — Ишри в развалочку пересекла шатёр им навстречу. — Он мёртв.
— Что произошло?
— Полковник Риграт заколол его.
— А ты нахрен кто?
— Ишри.
— У него было великое сердце! — Коска тихонько дотронулся до лица Эндике, с его глазами-гляделками, провалом рта и пятнышками крови. — Настоящий друг. Он шагнул и встал на пути удара.
— Эндике? — Сезария выглядел неубеждённым.
— Он отдал жизнь… чтобы спасти мою. — Голос Коски в конце захрипел и оборвался, и из уголка его глаза брызнула слеза. — Спасибо Судьбам, что сержант Дружелюбный двигался так быстро — иначе я бы тоже был готов. — Он стукнул Эндике в грудь, кулак хлюпнул по тёплому, пропитанному кровью кителю. — Я виноват! Я виноват! Всё из-за меня!
— Ну почему? — прорычал Виктус, сверкнув взглядом на труп Риграта. — В смысле, почему этот гад так поступил?
— Я виноват! — причитал Коска. — Я взял деньги у Рогонта, чтобы не участвовать в битве!
Сезария и Виктус обменялись молниеносными взглядами. — Вы взяли деньги… чтобы не участвовать?
— Громадную кучу денег! Их, кончено же поделят по старшинству. — Коска махнул рукой, будто бы теперь это напрасный пустяк. — Надбавка за риск, каждому, гуркским золотом.
— Золотом? — прогрохотал Сезария, брови поползли вверх, словно Коска произнёс волшебное слово.
— Но я бы всё утопил в океане за одну лишь минуту с моим старым другом! Снова услышать его речь! Увидеть его улыбку. Больше никогда. Навеки…
Коска смахнул шляпу, осторожно положил её на лицо Эндике и склонил голову. — Помолчим.
Виктус прочистил глотку. — И сколько точно того золота, о котором речь?
— Не… ме… рено! — Коска, затрясшись, всхлипнул. — Столько же сколько Орсо заплатил чтобы мы за него сражались.
— Эндике мёртв. Дорогой ценой нам досталось то золото. — Но выглядел Сезария так, будто всё же отметил положительные стороны.
— Очень дорогой. Чересчур дорогой. — Коска медленно встал. — Друзья… вы сможете взяться за приготовления похорон? Я должен следить за битвой. Мы должны продолжать мешкать. Ради него. Думаю, он был утешился этим.
— А деньги? — спросил Виктус.
Коска опустил руки на плечи каждого из двух капитанов. — Благодаря моей сделке нам не нужно сражаться. Эндике будет единственной потерей Тысячи мечей за сегодня. Можете сказать, что он умер за всех нас. Сержант Дружелюбный! — И Коска повернулся и протолкнулся мимо них на яркое солнце. Подле его локтя безмолвно скользила Ишри.
— Безупречное представление, — шепнула она. — Тебе в самом деле стоило стать актёром, а не генералом.
— Между ними не такая большая пропасть, как ты можешь вообразить. — Коска подошёл к генерал-капитанскому креслу и прислонился к его спинке, внезапно чувствуя усталость и раздражение. Учитывая долгие годы мечтаний о возмездии за Афьери, расплата разочаровала его. В ужасной потребности глотнуть, он нашарил фляжку Морвеера, но та была пуста. Он угрюмо всмотрелся вдаль. Талинцы отчаяяно рубились в жестокой схватке, шириной наверное в полмили на берегу нижнего брода, ожидая помощи Тысячи Мечей. Помощи, что никогда не придёт. По прежнему преимущество в численности за ними, но осприйцы всё ещё держали свой участок, суживали простор битвы, теснили их на отмели. Великая сеча налилась и сверкала, брод кишел людьми и разбухал запрудой из тел.
Коска тяжело вздохнул. — Вы, гурки, считаете у всего есть смысл? Что у Бога есть план и так далее?
— Слышала, так говорили. — Чёрные глаза Ишри скакнули с равнины на него. — И как ты думаешь, каков Божий план, генерал Коска?
— У меня большие подозрения что он заключается в том, чтобы посильнее мне досадить.
Она улыбнулась. Ну по крайней мере её рот приизогнулся к верху, показав острые белые зубы. — Ярость, паранойя и легендарное самомнение, ужатые до одной фразы.
— Сплошь замечательные качества, требующиеся командиру… — Он прикрыл рукой глаза от солнца, прищуриваясь к западу, в сторону хребта позади талинских линий. — А вот и они. Точно по расписанию. — Там показались первые флаги. Блеснули первые копья. Первые из того, что оказалось развёртывающимся большим войском.

Судьба Стирии

— Наверху. — Затянутый в перчатку указательный палец Монзы (и мизинец естественно тоже), торчал в направлении горного кряжа.
Ещё больше новых солдат переваливало через гребень, милей-другой южнее того места, откуда сперва появились талинцы. Гораздо больше. Кажется у Орсо оказалось припасена ещё пара сюрпризов про запас. Наверно подкрепление из Союза. Монза провела ободранным языком по нёбу и сплюнула. Из умирающей надежды да в безнадёжность. Мелкий шажок, но никому не в радость. Ведущие знамёна подхватили порыв ветра и на мгновение развернулись. Она поймала их в подзорную трубу, нахмурилась, потёрла глаз и посмотрела в стекло снова. Ошибки нет, это раковина Сипани.
— Сипанийцы, — пробормотала она. Ещё минуту назад самые нейтральные люди в мире. — Какого хрена они бьются за Орсо?
— Это кто ещё сказал? — Когда она повернулась к Рогонту он улыбался будто вор, срезавший самый толстый кошелёк в своей карьере. Он широко раскинул руки.
— Возрадуйся, Муркатто! Ты просила — вот оно, чудо!
Она моргнула. — Они на нашей стороне?
— Несомненно, и прямо в тылу у Фоскара! И самое смешное, что всё это сделала ты.
— Я?
— Ты одна! Помнишь переговоры в Сипани, устроенные гордящимся собой угрюмцем, королём Союза?
Великое шествие по заполненным толпами улицам, хвала приветствий открывающим процессию Рогонту и Сальеру, насмешки презрения замыкающим Арио и Фоскару. — И что там?
— Я стремился к миру с Фоскаром и Арио не больше, чем они стремились к миру со мной. Моей единственной заботой было уговорить старого канцлера Соториуса встать на мою сторону. Я пытался убедить его, что если Лига Восьми проиграет, то жадность герцога Орсо не остановится у границ Сипани, каким бы тот не был нейтральным городом. Уж если мою молодую головушку снимут, следующей на плахе окажется его старая.
Вполне правдоподобно. Нейтралитет защищал от герцога Орсо не лучше, чем от оспы. Его властолюбие никогда не ограничивалось той или иной конкретной рекой. Одна из причин, почему он так нравился Монзе в качестве работодателя — до того, как попытался её убить.
— Но старик вцепился в свой заветный нейтралитет как капитан в штурвал тонущего корабля, и я уже отчаялся оттащить его и всерьёз решил бежать из Стирии в тёплые края. — Рогонт закрыл глаза и подставил лицо солнцу. — А потом, о, счастливый день, о моя чуткая интуиция… — Он открыл их и прямо взглянул на ней. — Ты убила принца Арио.
Чёрная кровь била из его бледного горла, тело падало в окно. Огонь и дым в горящем здании. Рогонт ухмыльнулся со всем самодовольством волшебника объясняющего как работает его последний трюк.
— Соториус был хозяином. Он отвечал за безопасность Арио. Старик понял, что Орсо ни за что не простит ему гибели сына. Он понял, что Сипани обречён. Если только Орсо не остановить. Мы пришли к согласию в ту самую ночь — пока Дом Удовольствий Кардотти ещё догорал. Сохранив тайну, канцлер Соториус от имени Сипани вступил в Лигу Девяти.
— Девяти, — пробормотала Монза, наблюдая как сипанийское войско целеустремлённо спускается по пологому склону к переправе и практически незащищённому тылу Фоскара.
— Моё продолжительное отступление от Пуранти, казавшееся тебе таким неблагоразумным, обеспечило его временем на подготовку. Я по своей воле пятился в эту маленькую западню, чтобы сыграть роль приманки в куда более существенной.
— Вы умнее, чем выглядите.
— Мне не трудно. Тётя всегда говорила, что я выгляжу как долбоёб.
Она хмуро взглянула на неподвижное войско на вершине холма Мензеса, на той стороне равнины. — А что насчёт Коски?
— Иных ничем не изменить. Он взял у моих гуркских поручителей очень большие деньги и воздерживается от битвы.
Внезапно стало казаться, что она и близко не понимает мир так, как привыкла считать. — Я предлагала ему деньги. Он не стал их брать.
— Представляю себе, ведь умение вести переговоры твоя самая сильная черта. Он не принял денег от тебя. Зато, кажется, Ишри умеет разговаривать поласковее. "Война есть лишь торчащее наружу остриё политики. Клинки убивают людей, но побуждать их возможно лишь словом, а добрые соседи есть надёжнейшее укрытие в бурю." Цитата из "Основ высокого искусства" Иувина. В основном ля-ля и дремучие суеверия, но том об осуществлении власти завораживает напрочь. Тебе стоило б расширить круг чтения, генерал Муркатто. У твоих книжных штудий слишком узкий охват.
— Я поздно начала читать, — буркнула она.
— Ты сможешь полностью насладиться всей моей библиотекой, как только я порублю талинцев и завоюю Стирию. — Он счастливо улыбнулся в сторону дна долины, где армия Фоскара оказалась в смертельной опасности окружения. — Естественно, если бы рать Орсо возглавлял более умудрёный чем юный принц Фоскар командир всё могло бы быть совсем по другому. Сомневаюсь, что в мою ловушку до такой степени влез бы человек со способностями генерала Ганмарка. Или с огромным опытом Верного Карпи. — Он свесился с седла и приблизил свою самодовольную ухмылку. — Но в последне время Орсо как на зло пострадал от нехватки командного состава.
Она хмыкнула, повернула голову и сплюнула. — Несказанно рада помочь.
— О, без тебя у меня бы ничего не вышло. Всё что нам нужно — удержать нижний брод пока наши отважные союзники из Сипани не доберуться до реки, раздавить бойцов Фоскара между нами и властолюбие герцога Орсо утонет на этих отмелях.
— Только и всего? — Монза обеспокоенно обернулась к воде. Аффойцы, беспорядочная красно-коричневая масса на далёком безнадзорном правом крае, оттеснялись от берега. Не более чем на двадцать шагов взболтанной грязи, но достаточно, чтобы дать талинцам точку опоры. А теперь по видимому кто-то из баолийцев переправился через омуты выше по течению и обошёл их с фланга.
— Так точно, и похоже мы уже на пути к… — И Рогонт тоже это заметил. — Ох. — Люди начали выламываться из боя, взбираясь вверх по склону холма по направлению к городу.
— Похоже ваши отважные союзники из Аффойи подустали от вашего гостеприимства.
Самодовольное ликование накрывшее рогонтов штаб, когда появились сипанийцы, моментально угасло, в то время как всё новые и новые точки отваливались от выгнувшихся аффойских шеренг и устремлялись врассыпную по всех направлениях. Над ними стрелковые роты приобрели неровный зазубренный вид, лучники беспокойно поглядывали на город. Очевидно их не очень-то прельщало близкое знакомство с людьми, в которых они всаживали стрелы весь последний час.
— Если те сволочи-баолийцы прорвутся, они выйдут вашим людям во фланг, и скатают весь ваш строй. Это будет разгромом.
Рогонт закусил губу. — Сипанийцы менее чем в получасе отсюда.
— Превосходно. Они успеют как раз вовремя, чтобы пересчитать наши трупы. А потом свои.
Он нервно зыркнул назад, на город. — Наверное нам стоит отойти за стены…
— Уже поздно выпутываться из этого боя. Даже такому опытному отводильщику войск как вам.
Лицо герцога обесцветилось. — Что нам делать?
Внезапно стало казаться, что она прекрасно понимает мир. Монза с протяжным звоном обнажила меч. Кавелерийский меч, который она позаимствовала в оружейне Рогонта, простой, тяжёлый и убийственно остро заточенный. Его глаза вылупились на него. — А. Это.
— Да. Оно.
— Полагаю приходит время, когда человек и впрямь должен отбросить предусмотрительность в сторону.
Рогонт выставил челюсть, напряглись желваки. — Кавалерия. По моей… — Его голос оборвался до треска в горле.
Громкий голос генерала, писал Фаранс, стоит целого полка.
Монза выпрямилась в стременах и заорала во всю ширь лёгких. — Стройся!
Герцогский штаб начал выкрикивать, указывать, размахивать оружием. Конники съезжались со всех сторон, формируя длинные шеренги. Гремела сбруя, цокали доспехи, стучали друг о друга копья, кони храпели и рыли землю. Люди занимали свои места, сдерживая своих беспокойных верховых, рычали и матерились, застёгивали шлемы и захлопывали забрала.
Баолийцы и в самом деле прорывались, выплёскивались из ширящихся разрывов на раздробленном правом крыле Рогонта как приливная волна сквозь песчаную стену. Монза услышала вопли их боевых кличей, когда они хлынули вверх по склону, увидела их развевающиеся ободранные знамёна, блеск движущегося металла. Шернеги лучников наверху рассыпались все разом, люди бросали луки и бежали к городу вперемешку с удирающими аффойцами и теми немногими осприйцами, кто уже начал обдумывать ситуацию в целом по новой. Её постоянно изумляло как быстро армия готова распасться, сразу как только начинает распространяться паника. Как вытащить из под моста опорный камень. Неделимое целое, стойкое и несокрушимое минуту назад, в последующую минуту — ничто кроме развалин. Теперь она чувствовала — они на грани того самого мгновения краха.
Монза заметила как рядом с ней осадили лошадь и перед её взглядом предстал Трясучка, с топором в одной руке, поводьями и тяжёлым щитом в другой. Он не утруждался доспехами. Лишь надел рубашку с золотой вышивкой на рукавах. Ту, что выбрала ему она. Ту, что мог бы носить Бенна. Только теперь она ничуть не выглядела ему к лицу. Будто хрустальный ошейник на собаке-убийце.
— Думала, может ты уже отправился на Север.
— Без тех денег, что ты мне должна? — Его единственный глаз переместился на равнину. — Ни разу не поворачивался к бою спиной.
— Здорово. Рада, что ты здесь. — Это было правдой, на сей момент. Как бы то ни было, у него есть полезная привычка спасать ей жизнь. Она уже отвернулась вперёд, как в это время почувствовала, что он на неё смотрит. И в это самое время, настало время двигаться.
Рогонт поднял меч, и поймал на зеркально-ярком лезвии луч полуденного солнца и блеснул огненной вспышкой. Прямо как в сказках.
— Вперёд!
Языки щёлкнули, каблуки стукнули, поводья дёрнули. Одновременно, словно они были одним животным, громадная линия конников пришла в движение. Сначала шагом, лошади волновались, фыркали, мотались в стороны. Ряды искривились и растянулись, когда полные сил люди и кони рванули вперёд. Истошно ревели офицеры, возвращая их в строй.
Они двигались всё быстрей и быстрей, стучали доспехи и сбруя, и вместе с ними у Монзы быстрее билось серце. Та звенящая смесь страха и радости, что приходит когда раздумьям конец и впереди лишь действие. Баолийцы заметили их, и постарались образовать некое подобие строя. Монза мгновения видела их лица, когда мир замер — длинноволосые мужчины, с бранью на устах, в тусклых кольчугах и разорванных шкурах.
Копья всадников вокруг неё начали опускаться, сверкая остриями. Конница перешла на рысь. Дыхание сипело и холодило в носу, першило в пересохшем горле, жгло грудь огнём. Не думая о боли и о шелухе, чтоб её утолить. Не думая о содеянном, и о том, что сделать не смогла. Не думая о мёртвом брате и о людях, которые его убили. Просто хватаясь изо всех сил за лошадь и за меч. Просто не сводя глаз с простиравшихся перед ней по склону баолийцев, уже поколебавшихся. Их потрепала и вымотала схватка у берега, пробежка наверх, на холм. А пара сотен тонн конской плоти несущейся вниз на человека способна истощить нервы и в лучшее время.
Их полусформированная линия начала разрушаться.
— Бей! — заревел Рогонт. Монза заорала с ним вместе, услышала как рядом завыл Трясучка. Каждый воин в ряду вопил и кричал. Она с силой вдавила каблуки и лошадь отклонилась в сторону, выправилась и ринулась вниз по склону галопом от которого затрещали кости. Копыта бухали по земле, мелькали, взлетали клочья травы и грязь. В голову Монзы отдавал зубовный стук. Долина содрогалась и подпрыгивала вокруг неё, ослепительная река бросилась ей навстречу. Глаза наполнил ветер, она сморгнула слёзы, мир превратился в переливающуюся, сверкающую зыбь и вдруг неожиданно и безжалостно снова стал отчётливо резким. Она увидела как баолийцы разбегаются, как спасаясь бросают оружие на землю. Затем конница оказалась среди них.
Коня во главе отряда проткнули копьём, древко согнулось, сломалось. Конь увлёкая за собой и всадника и копейщика, кувырнулся вниз под уклон, в воздухе болтались ремни и сбруя.
Она увидела как пика поймала сзади бегущего человека, распорола его от задницы до плечей и завертела его труп. Удирающих баолийцев рубили, закалывали, затаптывали и крушили.
Одного отшвырнуло от груди передней лошади, по спине проехался меч и он взвизгнув, ударился о ногу Монзыи оказался перемолот копытами штурмового коня Рогонта.
Другой выронил копьё, бросился прочь с белым и расплывшимся от страха лицом. Она со взмахом опустила меч, почувствовала толчок отдачи, когда тяжёлый клинок с гулким звоном глубоко вмял его шлем.
В её уши врывался ветер, тяжко били копыта. Она кричала — до сих пор, хохотала, кричала. Зарубив ещё одного пытавшегося уйти, едва не отделив от плеча его руку и выпуская на волю чёрную струю крови. Замахом сплеча промахнулась по следующему и едва удержалась в седле, когда её завернуло вбок вслед за собственным мечом. Как раз вовремя выровнялась, цепляясь за повод больной рукой.
Они уже проехали сквозь баолийцев, оставив шлейф из изорванных и окровавленных тел. Прочь сломанные копья, мечи наголо! Уклон выровнялся, когда они рванули дальше, всё ближе к реке, по усеянной аффойскими павшими земле. Битва, теперь разворачиваясь до мельчайших подробностей, представала донельзя плотной бойней. Всё больше и больше талинцев пересекали брод и добавляли свой вес к к безумной давке на берегу. Сверкало, вздымаясь, оружие на длинных древках, вспыхивали клинки, мужчины боролись и прижимались друг к другу. Сквозь ветер и собственную одышку Монзе слышалось, как сплетаются сталь и голоса, подобно отдалённой буре. Позади шеренг скакали офицеры, тщетно крича, пытаясь привнести в это безумие хотя бы намёк на порядок.
Свежий талинский полк тяжёлой латной пехоты начал проталкиваться сквозь брешь проделанную баолийцами на правом крае. Они зашли флангом и прижали конец осприйского строя, люди в синем растянули ряды и навалились, чтобы отбить их но значительно уступали в численности. Всё больше бойцов каждую секунду подходило с того берега реки и теснясь расширяло разрыв.
Рогонт, сияющая броня измазалась в крови, повернулся в седле и указал на них мечом, крича что-то, что никто не мог расслышать. Не важно. Сейчас нет остановок. Талинцы построились клином вокруг белого боевого стяга, чёрный крест искривлялся на ветру, впереди офицер безумно колол в пространство пытаясь привести их в готовность отражать атаку. Монзе кратко подумалось, не видела ли она его раньше. Солдаты встали на колено, гора сверкающих доспехов на конце клина ощетинилась бердышами и копьями, дальше гремел и колыхался, всё ещё наполовину увязший в осприйцах, лес спутанных друг с другом мечей.
Монза увидела тучу арбалетных зарядов, взметнувшуюся из-за давки у брода. Она скривилась, когда они мелькнули в её сторону, задержала дыхание безо всякого смысла. Задержка дыхания стрелу не остановит. Со стуком и шорохом они посыпались вниз, щёлкали в торф, отскакивали от тяжёлой брони, впивались в лошадей.
Одна лошадь напоролась шеей на арбалетный болт, её перекосило и она опрокинулась набок. Другая наскочила на неё и её всадник выпал из седла, молотя руками в воздухе, копьё свалилось к подножию холма, взрывая чёрную землю. Монза рывком отвернула лошадь в обход крушения. Что-то с грохотом отскочило от её нагрудника и раскрутилось ей в лицо. Она ощутила удушье, свернулась в седле, по щеке потекла боль. Стрела. Её корябнуло перьями на хвосте. Она открыла глаза чтобы увидеть как мужчина в доспехах вцепился в заряд в плече, встряхнувшись раз, другой, затем повалился набок, и со стуком поволокся за бешено галопирующим конём, застряв одной ногой в стремени. Тут ударили остальные, кони хлынули потоком обходя павших или по ним, оставляя растоптанных.
Она где-то прикусила язык. Отхаркнула кровь, снова всаживая шпоры и принуждая коня двигать вперёд, губы оттопырились, холодный ветер устремился в её рот.
— Нам надо было оставаться земледельцами, — проговорила она. Тяжело грохоча, ей навстречу двинулись талинцы.

* * *

Трясучка никогда не понимал откуда каждый раз берутся рвущиеся в бой придурки. Всё же всегда набиралось достаточно этих тварей чтобы исполнить номер на славу. В данном случае они направили коней прямо к белому флагу, на самый кончик клина с прочнее всего укреплёнными копьями. Головная лошадь приостановилась перед броском туда, её занесло и она встала на дыбы, всадник едва удерживался на ней. Лошадь позади врезалась в неё и отправила обоих, человека и зверя на блестящие острия. Полетели брызги крови и щепки. Ещё одна взбрыкнула сзади, высаживая всадника поверх своей головы и опрокидывая его в грязь, где его с удовольствием заколол первый ряд.
Конники похладнокровней рванули в стороны, обтекая вокруг клина, будто ручей вокруг камня, к его более мягким флангам, где копья не укрепили. Визжащие солдаты громоздились друг на друга, когда на них набросились всадники, пробиваясь куда угодно лишь бы не вперёд. Во все стороны качались копья.
Монза двинула вправо и следом Трясучка, сосредоточив на ней свой глаз. Прямо впереди пара лошадей перескочила раздробленный первый ряд и попала в гущу, всадники колошматили кругом мечами и палицами. Другие врезались в стиснутых, карабкающихся людей, давили их, топтали их, заставляли их метаться, орать, умолять, гнали к реке. Монза зарубила какого-то споткнувшегося придурка, пронёсшись мимо, и попала в давку, отмахиваясь мечом. В неё ударил копейщик, и попал в нагрудник, чуть не сорвав её с седла.
На ум пришли слова Чёрного Доу — где лучше всего убивать человека, так это в битве, и лучше вдвое если он на твоей стороне. Трясучка пришпорил коня и подогнал его к Монзе, высоко поднявшись на стременах, занося высоко над её головой секиру. Его губы оттопырились. Он с рёвом обрушил секиру вниз и прямо на лицо копейщика, распотрошив его и отбрасывая труп. Он точно также занёс секиру обратно и ударил в другую сторону — она врезалась в щит и оставила в нём великую выщербину, сшибив держащего его человека под молотящие рядом копыта лошади. Может быть он был одним из людей Рогонта, но настало не то время, чтобы раздумывать кто на чьей стороне.
Убивай всех, кто не на коне. Убивай всех, кто на коне, но заступил тебе путь. Убивай всех.
Он прокричал свой боевой клич, тот, что применил под стенами Адуи, когда они одним криком распугали гурков. Истошный вой, исходящий из ледяного Севера, даром что сейчас его голос треснул и стал скрипучим. Он неистово бил, едва ли смотря, кого рубит, лезвие секиры звенело, грохало, бухало, пронзительные голоса вопили, рыдали, визжали.
Прерывистый голос взревел на северном наречии. — Сдохни! Сдохни! В грязь, уёбки! — Уши глохли от бездумного рёва и грохота. Колышущееся море угрожающего оружия, скрежещущих щитов, сияющего металла. Вдребезги бьются кости, брызжет кровь, яростные, страшные лица окатывают его со всех сторон, извиваясь и изгибаясь, и он рассекал и крошил и раскалывал, их словно безумный мясник расправлялся с тушей.
Его мышцы взвинченно пульсировли, кожа горела до самых кончиков пальцев, потела на раскалённом солнце. Вперёд, только вперёд, частью стаи, к воде, оставляя позади кровавый след изломанных тел, мёртвых людей и лошадей. Разверзлась битва и он был там, перед ним разбегались люди. Он пришпорил коня за двумя из них, сорвался с берега на мелководье реки. Он рассёк одного на бегу между лопаток, затем обратным движением всадил секиру глубоко в шею второго, перевернув того в воду.
Теперь вокруг него одни лишь всадники, с плеском ломятся вброд, копыта взметают ливни ярких брызг. Он на мгновение засёк Монзу, по прежнему впереди, её конь пробивается сквозь воду поглубже, лезвие меча высверкнуло поднимаясь вверх и хлёстко рубя вниз. Атака выдохлась. Взмыленные лошади спотыкаясь, барахтались на отмелях. Всадники свешивались с сёдел, секли наотмашь, огрызаясь, солдаты в ответ кололи копьями, подрубали мечами их ноги и их лошадей. Конник безнадёжно барахтался в воде, гребень его шлема перекосился, а другие колотили по нему палицами, отталкивая то в одну, то в другую сторону, оставляя громадные вмятины в тяжёлой броне.
Трясучка захрипел, как что-то перехватило его поперёк живота, согнулся назад, порвалась рубаха. Он брыкнул локтём но не смог замахнуться как следует. Рука сжала его голову, пальцы воткнулись в изрезанную сторону лица, ногти царапали мёртвый глаз. Он ревел, бил ногами, изворачивался, пытался вытащить левую руку но кто-то удерживал и её. Он выпустил щит, и его стащили назад, с коня на землю. Он перекрутившись впечатался в отмель, перекатываясь на бок и поднимаясь на колени.
Молодой пацан в куртке клёпанной кожи был в реке сразу справа от него, вокруг лица свисали мокрые волосы. Он всё смотрел уставивишись на что-то в своей руке. Что-то плоское и блестящее. По виду будто глаз. Оболочка из эмали, которая до последней секунды была на лице у Трясучки. Пацан поднял взгляд и они таращились друг на друга. Трясучка почуял что-то возле себя, пригнулся, голову обдало ветром, когда мимо пролетел его собственный щит. Он взвился, секира описала вслед за ним великий, широкий круг и воткнулась в чьи-то рёбра, дождём полилась кровь. Того согнуло набок, и воющего сбило с ног, отшвырнув на шаг-другой вспенивая воду.
Когда северянин развернулся, парень нападал на него с ножом. Трясучка свернулся набок, умудрился схватить и удержать его предплечье. Они зашатались, сплелись воедино, опрокинулись в холодную воду. Нож кольнул трясучкино плечо, но он был намного больше, много сильней и перекатился наверх. Они боролись, царапались, хрипели в лицо друг друга. Он пропустил рукоять секиры сквозь несжатый кулак, пока не схватил ей под самое лезвие, парень поймал свободной рукой его запястье, его голову омывала вода, но сил остановить у него не было. Трясучка стиснул зубы, перекрутил секиру пока тяжёлое лезвие не встало поперёк шеи.
— Нет, — зашептал пацан.
Пора говорить нет была перед битвой. Трясучка навалился всем свом весом, рыча, постанывая. Глаза парня выкатились когда металл медленно вгрызся в его горло, глубже, глубже, алая рана открывалась шире и шире. Кровь полилась наружу липкими струйками, по руке Трясучки, на его рубашку, в реку и та уносила её прочь. Паренёк на мгновение задрожал, красные губы широко распахнулись, затем он обмяк, неподвижно глядя на небо.
Трясучка шатаясь поднялся. Лохмотья его рубашки отягощали его, пропитавшись водой и кровью. Он разорвал её и сбросил, рука так затекла от сжиманья щита крепко как смерть, что он выдрал волосы на груди пока это делал. Он огляделся, мигая на безжалостном солнце. Кони, люди бились в сверкающих речных водах, взбаламученных и загрязнённых. Он наклонился и выдернул секиру из полуперерезанной шеи парня, кожа её рукояти неровно сморщилась, подходя под все выемки его ладони как ключ подходит своему замку.
Он с хлюпаньем побрёл по воде пешком, ища продолжения. Ища Муркатто.

* * *

Головокружительный прилив мощи, что придал ей штурм, быстро угас. От крика саднило горло, ноги ломило от сдавливания конских боков. Её правая рука стала скрбченным сгустком боли на поводьях, руку на мече жгло от пальцев до самого плеча, по глазам, изнутри, била пульсирующая кровь. Она изогнулась, осматриваясь, больше не уверенная где восток, где запад. Да теперь уже и не важно.
На войне, писал Вертурио, не бывает чётких линий.
По всей низине брода не было никаких линий вообще, лишь всадники и пешие все спутавшиеся в сотню гибельных, бездумных мелких схваток. Вряд ли можно отличить своего от врага, и поскольку никто не проверял слишком дотошно, особой разницы между ними не было. Твоя смерть может прийти отовсюду.
Она увидела копьё, но слишком поздно. Лошадь встрепенулась, когда наконечник погрузился ей в бок, как раз возле её ноги. Голова перекосилась, глаз дико вылез наружу, вспенились оскаленные зубы. Монза стиснула луку седла когда та накренилась набок, копьё вбилось глубже, ноге стало горячо от лошадиной крови. Она беспомощно завизжала, когда завалилась вниз, нога всё ещё оставалсь в стремени, меч вылетел из руки пока она хваталась за пустоту. Вода ударила её в бок, седло вдавилось ей в живот и вышибло из неё дыхание.
Она была внизу, голова наполнилась светом, у лица мелькали пузыри. Её сковало холодом и холодным страхом. Несколько мгновений она колотилась, выбиваясь из тьмы, и внезапно оказалась ослеплена блеском, в уши снова врезались звуки боя. Она поперхнулась на вдохе, зачерпнула воды, выкашляла её, снова задыхаясь. Она левой рукой царапала седло, пытаясь вытащить себя наружу, но нога была зажата под дёргающимся телом лошади.
Что-то треснуло её по лбу и она опять оказалась под водой, ошеломлённая, вихляющаяся. Лёгкие горели, руки погрузились в ил. Снова пробилась наверх, но в этот раз слабее, хватило лишь один раз глотнуть воздуха. Голубые небеса вращались, лоскуты белых облаков, подобно небу во время её падения с Фонтезармо.
Солнце подмигнуло ей, ярко вспыхнув одновременно с её ухающим вдохом, затем расплылось и заиграло пузырьками, когда река захлестнула ей лицо. Изгибаться, удерживаясь над водой не осталось сил. Были ли похожи на это последние минуты Верного, утягиваемого мельничным колесом?
Здесь своя справедливость.
Чёрная фигура заслонила солнце. Трясучка встал над ней, показавшись десяти футов роста. Что-то сверкало в в его слепой глазнице. Он медленно поднял над поверхностью один сапог, сурово хмурясь, вода струилась с подошвы её на лицо. На мгновение она уверилась, что он собирается поставить ногу ей на шею и вдавить её вниз. Затем нога плеснула рядом с ней. Она услышала как он рычит, с натугой взявшись за труп лошади. Почувствовала как вес на её ноге чуть-чуть ослаб. Потом ещё чуть-чуть. Она рванулась, простонала, вдохнула воду и выкашляла её обратно, наконец вытащила ногу и, барахтаясь, приподнялась.
Она дрожала на четвереньках, по локти в реке, журчащая вода искрилась и мерцала перед ней, с мокрых волос падали капли.
— Блядь, — прошептала она, каждый вдох отдавался в ноющих рёбрах. — Блядь. — Ей надо покурить.
— Они близко, — донёсся Трясучкин голос. Она ощутила его ладонь, пихающую её подмышку, поднимая её на ноги. — Меч возьми.
Она, шатаясь под весом мокрой одежды и промокших доспехов добрела до зацепившегося за камень, покачивающегося трупа. Тяжёлая палица с железной рукоятью всё ещё болталась на ремешке у запястья, и она неловкими пальцами высвободила её, потянула длинный кинжал с её пояса.
Как раз вовремя. На неё надвигался мужик в латах, осторожно ступая, вглядываясь маленькими твёрдыми глазками поверх щита. Меч в каплях воды смотрел в сторону. Она, пятясь, отступила на пару шагов, притворяясь, что с ней покончено. Не слишком-то и притворяясь. Когда он сделал очередной шаг, она напала. Броском это назвать нельзя. Больше усталый полунырок, с трудом сумев протолкнуть свои ноги сквозь воду с той же скоростью, что и остальное тело.
Она не обдумывая замахнулась на него булавой и он отбил щитом, от чего её рука загудела до самого плеча. Она захрипела, схватилась с ним вплотную, ударила, но кинжал попал в бок латного доспеха и без вреда процарапал его. В неё впечатался щит и она споткнулась. Заметила приближение бокового взмаха его меча и её самообладания едва хватило чтобы пригнуться. Она двинула булавой и задела лишь воздух, провернулась, теряя равновесие, наврядли сохранив хоть какие-нибудь силы, с трудом глотая воздух. Его меч снова поднялся.
Она увидела позади него сумасшедшую ухмылку Трясучки, вспышку, когда луч солнца поймало покрасневшее лезвие секиры. Оно, тяжело ткнувшись, раскололо наплечник воина до самой груди, расплёскивая кровь в лицо Монзы. Она одёрнулась и отвернулась, уши забил его визгливый клёкот, нос забила его кровь. Она попыталась прочистить глаза тыльной стороной ладони.
Первое что она увидела — новый солдат, открытый шлем с бородатым лицом внутри. Тычет копьём. Попыталась изогнуться, но оно с силой попало ей прямо в грудь, наконечник чиркнул по нагруднику, заваливая её навзничь, голова мотнулась вперёд. Она оказалась на спине посреди переправы, солдат оступился, наткнувшись на выемку в ложе реки, брызжа водой ей в глаза. Она, продираясь, встала на колено, окровавленные волосы опутали лицо. Он повернулся, занося копьё, чтобы ткнуть её ещё раз. Изворачиваясь, она описала круг и вогнала кинжал по самую крестовину между двумя пластинами под его коленом.
Он завис над ней, выкатив глаза, широко раскрыл рот, чтобы закричать. Она с урчаньем выбросила вверх булаву и разбила ему нижнюю челюсть. Голова мотнулась назад, кровь, и зубы, и осколки зубов взлетели вверх. Какое-то время казалось, что он так и останется стоять, свесив руки, затем она обрушила булаву на его вытянутый кадык, плюхнулась сверху, когда он упал, перекатилась в воду, и отплёвываясь встала.
Вокруг были люди, но никто из них не дрался. Стояли, либо сидели в сёдлах, глазея по сторонам. Трясучка смотрел на неё, в руке покачивалась секира. По непонятной причине он разделся, по пояс, белая кожа забрызгана и испещрена красным. С глаза пропала эмаль и железный шарик внутри сиял в глазнице на полуденнос солнце, орошённый каплями влаги.
— Победа! — Раздался чей-то крик. Нечётко, затуманенно, мокрыми глазами она увидела посередине реки человека на гнедом коне, вставшего в стременах и высоко вознёсшего пылающий меч. — Победа!
Она заплетаясь шагнула к Трясучке, и он выронив свою щербатую секиру поймал её в падении. Обхватила его за плечи правой рукой, левая свисала, до сих пор стискивая палицу, видимо лишь потому, что она не могла разжать пальцы.
— Мы выиграли, — шепнула она ему и почувствовала, что улыбается.
— Мы выиграли, — сказал он, сдавив её крепче, почти отрывая ноги от земли.
— Мы выиграли.

* * *

Коска опустил подзорную трубу, моргнул и потёр глаза — один наполовину ослепший от того, что добрых полчаса был закрыт, другой наполовину ослепший от того, что всё то же время прижимался к окуляру. — Ну вот и готово. — Он неудобно поёрзал в генерал-капитанском кресле. Его штаны начали вклиниваться в запотевшую и раздражённую жопу и он извиваясь, рывком пристустил их. — Господь улыбается содеянному, так вы, гурки, говорите?
Тишина. Ишри растворилась также быстро как и возникла. Коска развернулся в другую сторону, к Дружелюбному. — Спектакль на уровне, да, сержант?
Арестант оторвал взгляд от костей, угрюмо зыркнул в долину и ничего не сказал. Своевременный натиск герцога Рогонта заткнул прорванную дыру в его рядах, сокрушил баолийцев, глубоко вонзился в талинский строй и сломал его. Вовсе не то, чем известен Глистоползучий Герцог. На деле, Коска со странной приязнью прозревал за всем этим дерзновенную руку, а наверное скорее кулак Монцкарро Муркатто.
Осприйская пехота, когда погасла угроза на правом крыле, полностью блокировала восточный берег нижнего брода. Их нежданные Сипанийские альянты с ходу ринулись в свару, выиграли короткую схватку с расплошным арьергардом Фоскара и почти запечатали западный берег. Добрая половина армии Орсо — вернее тех, что не валялся мёртвым на склонах, на берегах ниже по течению или не направлялся лицом вниз к синему морю — оказалась безнадёжно зажатой между двумя войсками на мелководье и складывала оружие. Другая половина сбегала, на западной стороне долины по зелёным склонам рассыпались чёрные точки. По тем самым склонам по которым они так гордо маршировали не более нескольких коротких часов назад, уверенные в победе. Сипанийская конница двигалась с краю небольшими отрядами, окружая выживших — доспехи переливались под палящим дневным солнцем.
— Теперь всё, да, Виктус?
— Походу так.
— Любимейшая всеми часть битвы. Разгром. — Если, конечно, разгромили не тебя. Коска смотрел как крохотные человечки тикают с бродов, врассыпную по вытоптанной траве и ему пришлось унять дрожь от воспоминаний об Афьери. Он силой привязал к лицу беззаботную улыбку. — Ничто не сравнить с хорошим разгромом, да, Сезария?
— Кто бы мог себе представить? — Здоровяк медленно покачал головой. — Рогонт победил.
— Великий герцог Рогонт показал себя самым непредсказуемым и находчивым джентльменом. — Коска зевнул, потянулся, причмокнул губами. — Он пришёлся мне по сердцу. В будущем я вижу его нашим работодателем. Наверное нам стоит помочь ему со сбором павших. — С обшариванием трупов. — Захватом пленных для выкупа. — Или ограбления и убийства, в зависимости от их общественного статуса. — С незащищёнными обозами, которые полагается конфисковать, пока их содержимое не испортилось на открытом воздухе. — Пока его не разграбили и не сожгли до того как они запустят в него свои лапы.
Виктус прорезался зубастой ухмылкой. — Я прослежу, чтобы ничего не протухло.
— Так держать, бравый капитан Виктус, так держать. Указываю на то, что солнце уже на пути вниз и людям давно пора выдвигаться. Мне будет стыдно, если по прошествии времени поэты скажут, что Тысяча Мечей была при Битве за Осприю… и ничего не сделала. — Коска широко улыбнулся и на этот раз искренне. — Может, пополдничаем?

Победителям…

Чёрный Доу говорил, что лучше битвы только одно — битва, а после ебля, и Трясучка не стал бы возражать. Кажется, как и она. Она ждала его там после всего, когда он прокрался в тёмную комнату. Голая как младенец, вытянулась на кровати сложив руки за головой и выставила ему гладкую длинную ногу.
— Что тебя задержало? — спросила она, качая бёдрами с боку на бок.
Было время, когда он считал себя шустро соображающим, но единственное, что быстро двигалось прямо сейчас — был его член. — Я был… — Он был не в силах подумать о чём-то ином, кроме пучка тёмных волос между её ног, его злость вся вытекла, как пиво из разбитого кувшина. — Я был… ну… — Он пинком захлопнул дверь и медленно подошёл к ней. — Неужто это так важно?
— Не особенно. — она соскользнула с кровати, и начала расстёгивать его позаимствованную рубашку, так невозмутимо, будто они зараньше обо всём сговорились.
— Не скажу, что я… ждал. — Он потянулся к ней, прикоснулся почти со страхом — а вдруг окажется что всё это ему снится. Пробежал пальцами по её голым рукам, в пупырышках гусиной кожи. — Не после нашего последнего разговора.
Она просунула пальцы в его волосы и пригнула к себе его голову, дыша ему в лицо. Она поцеловала его в шею, затем в щёку, затем в губы. — Мне уйти? — Она снова нежно присосалась к его рту.
— Ну уж нахуй, — его голос не больше чем хрип.
Она уже расстегнула его пояс, зарылась внутрь и вытащила его член, начиная обрабатывать его одной рукой пока его штаны медленно опадали вниз, зацепились за колени, пряжка царапнула пол.
Её губы — прохлада на его груди, на его животе. Язык щекотал.
Её рука залезла ему под яйца, холодная и щекотная, и он ёрзнул, по женски ойкнув. Он услышал приглушённое хлюпанье, когда она сомкнула вокруг него губы и так и застыл, нагнувшись, с ослабшими и дрожащими коленями и раззявленным ртом. Её голова начала медленно колебаться вперёд и назад, и он не думая задвигал бёдрами в такт, хрюкая про себя будто хряк дорвавшийся до помоев.

Монза вытерла рот предплечьем, ёрзая заползла на кровать, подталкивая за собой его, целующего её в шею, в ключицу, пощипывающего грудь, рыча при этом как пёс, дорвавшийся до косточки.
Он подтянула колени и перевернула его на спину. Он нахмурился, левую часть лица скрывала темнота, по правой ползли тени от изменчивого света лампы. Нежно провёл пальцами по шрамам на её рёбрах. Она шлепком откинула его руку. — Я тебе рассказывала. Упала с горы. Скидывай штаны.
Он живо извернулся, освобождаясь от них, перекрутив их вокруг лодыжек. — Блядь, сука, падла… А! — Он наконец отбросил их ногой и она надавив, уложила его на спину, взобралась сверху, одна его рука скользнула вверх по бедру, влажные пальцы шевелились между её ног. Она какое-то время сидела так, склоняясь над ним, рыча ему в лицо и чувствуя как быстро доносится в ответ его дыхание, ёрзая бёдрами по его ладони, ощущая как его хер трётся о ляжку…
— Ах, подожди! — Он вывернулся в сторону, сел, поморщившись завозился с кожей на конце члена. — Готово. Давай.
— Я тебе скажу, когда давай. — Она продвинулась вперёд на коленях, найдя нужную точку и затем потихоньку, мягко подсаживала на него вульву, не до конца внутри и не до конца снаружи, а как-то наполовину.
— Ох. — Он выгнулся на локтях, напрягшись, тщетно пытаясь упереться в неё.
— Ах. — Она нависла над ним, волосы шекочат его лицо, а он улыбнулся, щёлкнув их зубами.
— Ох-ургх. — Она затолкала в его рот большой палец, потянула его голову набок и он всосал его, вонзился в него, поймал её запястье, лизнул её ладонь, потом её подбородок, потом её язык.
— Ах. — Она начала проталкиваться на нём всё ниже, улыбаясь сама себе, хрипло бурча горлом и он зарычал ей в ответ.
— Ох.

* * *

В одной руке она держала основание члена и тёрлась об его головку, не до конца внутри и не до конца снаружи, а как-то наполовину. Другая обвила затылок Трясучки, удерживая его лицо у её сисек, пока он тискал их, мял их, кусал их.
Её пальцы ощупывали его скулы, подушечка большого донельзя мягко прошлась по изувеченной щеке, щекоча, возбуждая, царапая. Он ощутил внезапный укол ярости, схватил её за кисть, грубо сжал, выкрутил, выкрутив, бросил её саму на колени, выкручивая ей руки за спиной, уткнул лицом в простыню, она захрипела.
Он что-то рыкнул на северном наречии, и даже сам не понял что. В нём разгорелось жгучее желание сделать ей больно. Сделать больно себе. Он запустил свободную руку в её волосы и жёстко толкнул её к стене, рыча и поскуливая сзади неё, пока она не застонала, одышливо вдохнула, открыла рот, волосы спадающие на лицо терепетали вместе с дыханием. Он всё ещё держал её руки скрученными за спиной и её ладонь выгнулась, стиснула его запястье пока он стискивал её, подтаскивая его на себя сверху.
Ух, ух — их бессознательное урчание. Скрип, скрип — стонала вместе с ними кровать. Шлёп, шлёп — его живот хлопал её по заднице.

Монза ещё несколько раз подвигала бёдрами, с каждым движением издавая лёгкое уханье, голова запрокинута назад, на вытянутой от напряжения шее проступили вены. С каждым движением она издавала рычание сквозь стиснутые зубы, до боли туго сжимая все мышцы, затем медленно начала расслабляться. Она оставалась там ещё немного, согнулась, обмякнув, как мокрый лист, жёсткое дыхание царапало в глубине глотки. Затем она соскользнула прочь, собрала простыню в горсть и вытерлась об неё.
Он лежал на спине, неотрывно глядя в позолоченную отделку потолка, потная грудь учащённо вздымалась и опадала, широко раскинуты руки. — Так вот на что похожа победа. Если б я знал, я бы рискнул пораньше.
— Нет, ты б не стал. Ты же Герцог Глистоползучий, помнишь?
Он скосил глаза на свой мокрый хуй, пихнув его сначала в одну сторону, потом в другую. — Что ж, некоторые вещи лучше принимать в своё время…

* * *

Трясучка разжал пальцы, истёртые, изрезанные, заскорузлые и хрустящие от хватки на секире целый день. От них поперёк её запястья остались белые полосы, медленно наливающиеся розовым. Он откатился назад на ляжках, тяжело втягивая воздух, тело обмякло, распрямились ноющие мускулы. Его похоть вся вышла и ярость ушла вместе с ней. Покамест.
Её ожерелье красных камней стучало, когда она перекатилась к нему. На спину, груди сплющились на рёбрах, выпирали шишки — тазовых костей внизу живота, острых ключиц у плечей. Она вздрогнула, повращав кистью и потрев запястье.
— Не хотел сделать тебе больно, — проворчал он, неумело соврав и не очень-то переживая.
— О, я вовсе не такая уж хрупкая. И можешь звать меня Карлоттой. — Она потянулась и нежно потрепала его губы кончиками пальцев. — Я думаю мы для этого достаточно неплохо друг друга знаем…

Монза слезла с кровати и прошла к столу, ноги ныли и подкашивались, ступни шлёпали по прохладному мрамору. Рядом с лампой лежала шелуха. Лезвие ножа отливало тусклым светом, блестел отполированный чубук трубки. Она присела перед ней. Сегодня, даже с легионом свежих ссадин, ушибов, порезов после битвы трубка не взывала к ней и вполовину так сильно как раньше. Она подняла левую руку, костяшки начали обрастать коркой, и недоумённо насупилась. Рука была твёрдой.
— Никогда всерьёз не думала, что смогу, — прошептала она.
— А?
— Побить Орсо. Я рассчитывала поиметь троих из них. Может, четверых, прежде чем меня убъют. Ни за что не думала, что протяну так долго. Ни за что не думала, что взаправду смогу.
— А теперь любой скажет, что расклад в твою пользу. Как же быстро надежда оживает снова. — Рогонт напомаживался перед зеркалом. Высоким, с обрамлением из цветных бутонов виссеринского стекла. Глядя на его позу, она с трудом верила, что некогда сама была совершенно также тщеславна. Часы, что проводила прихорашиваясь перед зеркалом. Состояния, что они с Бенной тратили на одежду. Падение с горы, изувеченное тело, разбитая рука и шесть месяцев жизни гончей собаки, казалось уж от этого-то её излечили. Наверное ей бы стоило посоветовать такое же исцеление Рогонту.
Герцог парадным жестом поднял подбородок, грудь колесом. Он помрачнел, осунулся, прикоснулся к длинной царапине сразу под ключицей. — Вот падла.
— Поранились пилкой для ногтей?
— Знай же, такая страшенная рана могла запросто принести смерть не столь могучему мужу, как я! Но я вынес её без намёка на жалость и продолжал драться как тигр, кровь стекала ручьём, ручьём я сказал, с моих доспехов! Начинаю подозревать, что от неё даже может остаться шрам.
— Который вы, без сомнений, будете носить с огромной гордостью. Можете прорезать дыры во всех рубашках, чтобы публично его показывать.
— Не знал бы я наперёд, решил бы что надо мной насмехаются! Вы отдаёте себе отчёт, что если события будут разворачиваться согласно моему замыслу — а пока, должен отметить, они так и идут — вскоре вы станете метать свои остроты в короля Стирии. Я-то на самом деле уже заказал себе корону у Зобена Касума, всемирно известного мастера-ювелира из Коронтиса…
— Естественно отлитую из гуркского золота.
Рогонт замолчал, посмурнел. — Мир не так прост, как вы думаете, генерал Муркатто. Бушует великая война.
Она фыркнула. — Думаете, я не заметила? Идут Кровавые Годы.
Он фыркнул в ответ. — Кровывае Годы есть лишь короткая стычка. Эта война началась задолго до твоего или моего рождения. Противостояние между гурками и Союзом. Ну, или между доминирующими в них силами — Гуркхульской церковью и Союзными банками. Их поле боя — везде, и каждый муж обязан выбрать сторону. Посередине останутся одни лишь трупы. Орсо стоит за союз, банкиры обеспечивают Орсо. А у меня своё… обеспечение. Даже могучий муж должен склониться перед кем-то.
— Может вы не заметили, я не муж.
Улыбка Рогонта прорезалась снова. — О, я-то заметил. И это второе, что меня в тебе привлекает.
— А первое?
— Ты поможешь мне объединить Стирию.
— И с чего бы мне?
— Единая Стирия… она могла бы стать такой же великой как Союз или Гуркхульская империя. И даже более! Она смогла бы выйти из их борьбы и жить независимой. Вольной. Мы ни разу не были так близки к успеху. Никанте и Пуранти из кожи лезут вновь обрести мою милость. Аффойя всегда с ними. Соториус мой человек, не без определённых пустячных уступок в пользу Сипани — пара островов, не более, и город Борлетта.
— И что на это заявляют граждане Борлетты?
— Всё что я велю им заявлять. Они переменчивый сброд, как ты уже обнаружила, когда они дрались за право передать тебе голову их обожаемого герцога Кантайна. Мурис давным давно склонился перед Сипани, а сейчас Сипания склоняется предо мной, по крайней мере номинально. Мощь Виссерина сломлена. Что касается Мусселии, Этреи и Каприла, что ж. И ты, и Орсо на мой взгляд полностью вышибли из них все независимые порывы.
— Вестпорт?
— Мелочи, мелочи. Частица либо Союза, либо Канты, смотря кого ты спросишь. Нет, Талинс — вот что заботит меня сейчас. Талинс есть ключ в замке, ступица колеса, недостающий кусок моей королевской мозаики.
— Вам нравиться слушать собственный голос, не правда ли?
— По моему он вещает о многих здравых вещах. Рассеяна армия Орсо и с нею улетучилась его власть, как дым на ветру. Он просто напросто первым прибегнул к мечу, как любят поступать некоторые… — Он многозначительно поднял на неё брови, и она отмахнулась. — Теперь он увидел, что его меч сломан, что у него нет друзей для опоры. Но чтобы уничтожить Орсо, этого мало. Мне нужен кто-то ему на замену, кто-то кто бы отвёл буйных талинцев в загон моего доброго правления.
— Дайте знать, когда найдёте подходящего пастуха.
— О, я уже нашёл. Кое-кого умелого, хитрого, бесподобно упругого и обладающего устрашающей репутацией. Кое-кого, любимого в Талинсе много больше самого Орсо. Кого-то кого он пытался убить, кстати… за попытку свержения его с трона.
Она сузила глаза. — Я и тогда не хотела его трон. Я и сейчас его не хочу.
— Но раз уж мы завели речь… что наступит после того как ты исполнишь свою месть? Ты заслуживаешь, чтобы тебя помнили. Ты заслуживаешь строить нашу эпоху. — Так сказал бы Бенна, и Монзе пришлось признать что часть её получала от лести удовольствие. Получала удовольствие и от близости к власти. Она привыкла к обеим и прошло много времени с тех пор как она их испытывала в последний раз. — Вдобавок, какая месть сгодиться лучше, чем облечённый в плоть величайших страх Орсо? — Это прозвучало для неё чудесной ноткой, и Рогонт лукаво улыбнулся, показывая, что всё понял. — Позволь сказать честно, ты мне нужна.

* * *

— Позволь сказать честно, ты мне нужен. — Это подогрело гордость Трясучки, и она лукаво улыбнулась, показывая, что всё поняла. — Едва ли у меня остался хоть один друг на всём Земном Круге.
— Кажется, ты горазда заводить новых.
— Трудней, чем ты думаешь. Везде быть изгоем. — Ему-то не надо было рассказывать об этом после проведенных последних месяцев. Она не лгала, насколько он мог судить, просто направляла правду по тому пути, по которому её устраивало. — А порой бывает трудно отличить друзей от врагов.
— Верно. — Ему не надо было рассказывать и об этом.
— Видимо, там, откуда ты приехал, верность — однозначно благородное качество. Здесь, внизу, в Стирии, человек должен держать нос по ветру. — Трудно поверить, что кто-то так светло улыбающийся может таить нечто тёмное на душе. Но сейчас для него всё во тьме. Отовсюду торчит скрытый нож. — К примеру, наши с тобой друзья, генерал Муркатто и великий герцог Рогонт. — Два глаза Карлотты подплыли к одному его. — Ума не приложу, чем это они занимаются, прямо сечас?
— Ебутся! — гавкнул он, ярость вскипела в нём так резко, что она отшатнулась, будто боялась, что он разобъёт её голову об стену. Может он и правда на грани так поступить. Так, или разбить свою собственную голову. Но вскоре её лицо разгладилось и она заулыбалась сильнее, будто убийственный гнев её любимая мужская черта.
— Талинская Змея и Осприйский Червь, сплелись в липкий клубок. Эта коварная парочка хорошо друг другу подходит. Величайший стирийский обманщик и величайшая стирийская убийца. — Она одним кончиком пальца слегка коснулась шрама на его груди. — Что наступит после того как она исполнит свою месть? Когда Рогонт возвеличит её и помашет ею перед талинским народом, как игрушкой перед детьми? Для тебя найдётся место когда завершатся Кровавые Годы? Когда кончится война?
— Мне нигде нет места, кроме как на войне. Уж это-то я попробовал.
— Тогда мне за тебя страшно.
Трясучка фыркнул. — Повезло мне, что ты приглядишь за моей спиной.
— Хотела бы я сгодиться на большее. Но ты знаешь, как решает проблемы Мясник Каприла, а герцог Рогонт скудно платит за преданность…

* * *

— Я всегда плачу за преданность по высшему разряду, но сражаться, раздевшись по пояс? Это так… — Рогонт скорчил рожу, будто отведал прокисшего молока. — Тривиально. Меня ты за этим не застанешь.
— Не застану за сражением?
— Как ты смеешь, женщина, я сам возрождённый Столикус! Сама знаешь о чём я. Твой северный сообщник, с… — Рогонт лениво показал рукой на левую сторону лица. — Глазом. Вернее без такового.
— Уже ревнуете? — проворчала она. Ей подурнело от одного упоминания этой темы.
— Немножко. Его ревность — вот что меня беспокоит. Этот человек весьма склонен к насилию.
— Поэтому я и взяла его.
— Возможно пришло время положить его обратно. Бешеные псы чаще кусают своих хозяев, чем врагов своих хозяев.
— А в первую очередь любовников своих хозяев.
Рогонт нервозно прочистил горло. — Нам бы уж точно этого не захотелось. С виду он крепко к тебе привязан. Если к корпусу корабля крепко пристаёт морской жёлудь, порой необходимо убрать его внезапной, неожиданной и… необратимой силой.
— Нет! — Её голос пронзил намного резче, чем она намеревалась. — Нет. Он спас мне жизнь. Не один раз и при этом рисковал собой. Только вчера он спас меня, а сегодня его убьём? Нет. Я перед ним в долгу. — Она вспомнила запах когда Лангриер ткнула раскалённым железом ему в лицо, и вздрогнула. Такой была бы ты. — Нет! Я не позволю тронуть его!
— Подумай об этом. — Рогонт начинал на неё дуться. — Я понимаю твоё нежелание, но погляди сама — это осмотрительный поступок.
— Благоразумный поступок? — издевательски усмехнулась она. — Предупреждаю. Оставь его в покое.
— Монцкарро, пожалуйста пойми, твоя безопасность — вот что меня… ууууф! — Она взметнулась с кресла, подсекла его ногу, схватила за руку, когда тот пошатнулся и упал на колени, завернула его запястье к лопатке, заставив его согнуться вниз и сама припала к его спине. Его лицо впечаталось в холодный мрамор.
— Я сказала нет, ты не слышал? Если я захочу применить внезапную, неожиданную и необратимую силу… — Она выкрутила его руку чуть сильнее и он ойкнул, бесполезно сопротивляясь. — … я справлюсь сама.
— Да! А! Да! Вижу совершенно ясно!
— Хорошо. Не упоминай о нём больше. — Она отпустила его руку и он мгновение лежал так, тяжело дыша. Извернулся на спину, осторожно потирая руку, глядя с угрюмой обидой, как она встала над ним, расставив ноги.
— Не надо было тебе так делать.
— Может мне так нравится. — Она оглянулась через плечо. Его член наполовину привстал, упираясь в её ногу. — И не уверена, что не нравится тебе.
— Ну раз ты об этом упомянула… должен сознаться, я люблю когда на меня смотрит сверху вниз сильная женщина. — Он погладил её колени кончиками пальцев, медленно провёл ладонями по внутренней стороне её бёдер до самого верха, а затем нежно спустился вниз. — Нельзя ли предположить… можно попросить тебя… в общем, на меня пописать.
Монза нахмурилась. — Мне не хочется.
— Может быть… тогда, немножко попить? А потом…
— Думаю, я привыкла к горшку.
— Какая расточительность. Горшок этого не оценит.
— Ну, раз он наполнится, можете делать с ним всё, что захотите, как вам такое?
— Пфу. Вовсе не тоже самое.
Монза медленно покачала головой, сходя с него. — Самозванная великая герцогиня писает на предполагаемого короля. Такое придумать-то не получится.

* * *

— Хватит. — Трясучку покрывали синяки, царапины, ссадины. Сучий порез на спине, как раз там, где труднее всего почесаться. Теперь, когда его хуй начал сдуваться, они снова заизводили его нестерпимым зудом, срывая его терпение. Его мутило от болтовни вокруг да около, от лжи друг другу, заметной с первого взгляда, как гнилой труп в постели. — Хочешь убить Муркатто, возьми да так и скажи.
Она замерла, приоткрыв рот. — Неожиданно ты попёр напролом.
— Нет, я пру напролом, вполне ожиданно тобой от одноглазого убийцы. Почему?
— Что почему?
— Почему ты так неистово хочешь её смерти? Я идиот, но не самый уж большой идиот. Не думаю, что такую женщину, как ты привлекло моё симпатичное личико. Ни даже моё чувство юмора. Возможно ты худо-бедно жаждешь отомстить за то, что мы сделали с тобой в Сипани. Мстить все любят. Но в этом лишь часть причины.
— Не малая часть… — Она отстранённо повела пальцем вверх по его ноге. — Насчёт насколько меня к тебе влекло — меня всегда больше интересовали настоящие мужчины, чем симпатичные личики, но я изумилась… я могу на тебя положиться?
— Нет. Если б ты могла, я бы не очень-то подошёл для работы, правда? — Он поймал её скользящий палец и завернул его перед собой, подвигая ближе её вздрогнувшее лицо. — Что всё это значит?
— Ах! В Союзе есть человек! Человек на кого я работаю, тот, кто послал меня в Стирию, в первую очередь шпионить за Орсо!
— Калека? — Его имя назвала Витари. Человек, который стоял за королём Союза.
— Да! А! А! — Она запищала, как только он выкрутил палец сильнее, затем выпустил его и она одёрнула руку. Приложив её к груди, выпятив на него нижнюю губу.
— Не надо было тебе так делать.
— Может мне так нравится. Продолжай.
— Когда Муркатто заставила меня предать Орсо… она заставила меня предать и Калеку. Орсо во врагах я смогу пережить, если некуда деваться…
— Но не этого Калеку?
Она сглотнула. — Нет. Не его.
— Худший враг, чем могущественный герцог Орсо, да?
— Гораздо худший. Его цена — Муркатто. Она угрожает сорвать все его тщательно вынашиваемые планы по включению Талинса в Союз. Он хочет её смерти. — Маска уравновешенности слетела и показался её собственный взгляд, с опущенными плечами и вперившимися в простыню широко открытыми глазами. Алчный, болезненный и очень, очень напуганный. Трясучка понравилось то, что он увидел.
Наверное первый честный взгляд, с тех самых пор, как высадился на стирийский берег. — Если я найду способ убить её, я верну себе жизнь.
— И твой способ — я.
Она подняла на него взор, и глаза были твёрдыми. — Ты сможешь всё сделать?
— Я мог бы всё сделать сегодня. — Он собирался разрубить секирой ей голову. Он собирался поставить сапог ей на лицо и вдавить её под воду. Вот тогда б ей пришлось его уважать. Но взамен он её спас. Потому что надеялся. Может и до сих пор… но надеяться — строить из себя дурака. А Трясучка уже заманался выглядеть дураком.
Сколько народу он поубивал? Во всех тех битвах, стычках, отчаянных схватках наверху, на Севере? Да даже в те полгода, с тех пор как приехал в Стирию? У Кардотти, в дыму и безумии? Среди скульптур во дворце герцога Сальера? В бою всего лишь несколько часов назад? Должно быть пару десятков. Больше. Женщины в том числе. Он окунулся в кровь, глубоко, как сам Девять Смертей. Не похоже, что прибавка ещё одного трупа к общему итогу обойдётся ему ценою места среди праведников. Его губы скривились.
— Смогу. — Ясно с первого взгляда, как шрам у него на морде, что Монза не испытавает к нему ни черта. Так с какой стати ему испытывать к ней хоть что-то? — Легко.
— Тогда сделай. — Она подползла вперёд на четвереньках с полуоткрытым ртом, пронзительно глядя в его единственный глаз. Тяжело свисали бледные сиськи. — За меня. — Её соски притёрлись к его груди, в одну сторону, потом в другую, пока она медленно пресмыкалась на нём. — За себя. — Её ожерелье кроваво-красного камня тихонько стучало по его подбородку. — За нас.
— Мне нужно выбрать подходящее время. — Он провёл по спине и положил руку на задницу. — Первым делом убедись, так?
— Конечно. Ничего путного не выйдет… в спешке.
Его наполнил её аромат, сладкий запах цветов смешался с острым запахом порева. — Она мне денег должна, — последним возражением пробурчал он.
— А, деньги. Знаешь, раньше я была купцом. Покупала. Продавала. — Её дыханье обжигало ему шею, рот, лицо. — И по моему долгому опыту, когда люди начинают обсуждать цену, сделка считай заключена. — Она уткнулась в него, губы слегка касались клубка шрамов на его щеке. — Сделай для меня эту штуку и обещаю, ты получишь столько, что не сможешь потратить. — Прохладный кончик языка обвёл ободранную плоть вокруг его металлического глаза, ласково и нежно. Навевая спокойствие. — У меня договорённость… с банковским домом… Валинт и Балк…

Так много за просто так

Серебро играло в лучах солнца тем особенным, от которого текут слюни, блеском, какой почему-то бывает только у денег. Полный несгораемый ящик, сложенных столбиками в пределах всеобщей видимости, притягивал взгляды каждого в лагере, более надёжно, чем если б на столе непристойно разлеглась голая графиня. Штабельки искромётных, искрящихся монет свежей чеканки. Валюта, одна из благороднейших в Стирии, вложена в одни из подлейших рук этой земли. Забавная ирония. На монетах с одной стороны конечно же весы, традиционный символ стирийской коммерции со времён Новой Империи. На другой — строгий профиль великого герцога Орсо Талинского. Ещё более забавная ирония, по мнению Коски — так как он расплачивался с членами Тысячи Мечей лицом человека, которого они только что предали.
Прыщавой и паршивой, косящей и чешущейся, кашляющей и неопрятной вереницей, солдаты и офицеры первой роты первого полка Тысячи Мечей, подходили к импровизированному столику получать свою неправедную долю. Над ними вплотную надзирал старший писарь бригады и дюжина её наиболее испытанных ветеранов, праведных в точно такой же степени, ведь с течением утра Коска, вгоняясь в тоску, нагляделся на все мыслимые уловки.
Люди подходили к столику многократно в другой одежде, называли фальшивые имена или имена погибших товарищей. Они как положено преувеличивали, приукрашивали или открыто врали в отношении своего звания либо срока службы. Они рыдали о больных матерях, детях или знакомых. Они выдавали всесокрушающий поток жалоб о пище, питье, снаряжении, поносе, начальстве, вони от других, погоде, украденных вещах, поврежденьях полученных, поврежденьях нанработанные гроши из своего командира, они стали бы величайшей ратной силой всех времён.
Но первый сержант Дружелюбный бдил. Он годами работал на кухнях в Безопасности, где дюжины самого отпетого в мире жулья ежедневно воевали друг с другом за хлеб насущный, и он знал каждую подлую уловку, хитрость и надувательство, примяняемые по эту сторону ада. Ничто не упускал его взор василиска. Сиделец не пропустил мимо очереди ни единого сверкающего портрета герцога Орсо.
Коска покачал головой в глубоком смятении, наблюдая, как тащится прочь последний. Невыносимая хромота, за которую тот требовал компенсацию, исцелилась на глазах. — Клянусь Судьбами, можно было предположить что они обрадуются прибавке! Уж если не тому, что им не пришлось за неё драться! Или даже самим её красть! Клянусь, чем больше ты человеку даёшь, тем больше он требует, и тем менее счастливым становится. Ни один не поблагодарил за то, что он получил за просто так. Сифилис на вашу благотворительность! — Он хлопнул по плечу писаря, от чего тот провёл неряшливую закорючку через аккуратно заполненную страницу.
— Наёмники уже не те, что раньше, — проворчал мужик, мрачно поставив кляксу.
— Неужели? На мой взгляд они кажутся вполне такими же буйными и нахальными как и всегда. "Уже не то, что раньше" общее нытьё недалёких умов. Когда люди говорят, что нечто раньше было лучше, они имеют в виду, что раньше лучше были они сами, потому что были молоды и все их чаяния лежали перед ними. Мир неизбежно темнеет, по мере твоего сошествия в могилу.
— Значит всё осталось по прежнему? — спросил писарь, грустно поднимая глаза.
— Кто-то стал лучше, кто-то хуже. — Коска выдавил тяжёлый вздох. — Но по большому счёту, я не заметил значительных изменений. Скольким нашим героям уже уплачено?
— Это все из роты Оруженосца, из полка Эндике. Да, то был полк Эндике.
Коска закрыл глаза рукой. — Прошу, не упоминай это храброе сердце. Его потеря до сих пор укол для меня. Скольким уже уплачено?
Писарь облизнул пальцы, прошелестел парой шуршащих листов своей книги, начал подсчитывать записи. — Одна, две, три…
— Четырёмстам и четырём, — сказал Дружелюбный.
— А сколько служит в Тысяче Мечей?
Писарь поморщился. — Считая весь вспомогательный состав, слуг и торговцев?
— Несомненно.
— И шлюх?
— Считай их в первую очередь, они трудятся добросовестней всех в целой, нахрен, бригаде!
Стряпчий покосился в небо. — Эээ…
— Двенадцать тысяч восемьсот девятнадцать, — сказал Дружелюбный.
Коска уставился на него. — Говорят, что хороший сержант стоит трёх генералов, но ты стоишь трёх дюжин, друг мой! Однако, тринадцать тысяч? Мы просидим здесь до завтрашней ночи!
— Вполне вероятно, — проворчал писарь, перелистнув страницу. — Рота Говномеса полка Эндике следующая. Полка Эндике… в смысле раньше… как-то так.
— Пофиг. — Коска отвинтил колпачок фляжки, что Морвеер швырнул в него в Сипани, поднёс её к губам, взболтал и обнаружил, что она пуста. Он насупился на потрёпанный металлический сосуд, вспоминая с некоторой неприязнью насмешливые суждения отравителя, о том, что человека не изменить ничем. На самом деле с достаточной неприязнью, чтобы его потребность глотнуть резко возросла. — Короткий перерыв, пока я добываю пополнение. Постройте роту Говномеса. — Он встал, корча гримасу пока его ноющие колени с хрустом возвращались к жизни, затем прорезался улыбкой. Крупный мужчина целеустремлённо подходил к нему сквозь грязь, дым, холсты и неразбериху лагеря.
— Ба, мастер Трясучка, с холодного и кровавого Севера! — Северянин явно бросил наряжаться и носил кожаную солдатскую безрукавку и рубаху грубой пряжи с закатанными до локтей рукавами. Его волосы, в точности как у мусселийского щёголя когда Коска впервые бросил на него взгляд, отросли во взъерошенную путаницу, массивная челюсть распушилась порослью — среднее между щетиной и бородой. Ничто из этого не прятало покрывавшее одну сторону лица сплетение шрамов. Чтобы их скрыть потребуется большее, чем волосы. — Мой старый соратник по приключениям! — Или по убийствам, как на самом деле и было. — Вижу блеск в твоих глазах. — Буквально, ведь светлый металл в глазнице отразил луч полуденного солнца и сверкал почти до боли ярко. — Хорошо выглядишь, друг мой, просто превосходно! — Хотя на самом деле тот выглядел искалеченным дикарём.
— Радость на лице — и на сердце радость. — Северянин явил кривобокую улыбку — палёная плоть сдвинулась лишь мельчайшим краешком.
— Именно так. Улыбнись на завтрак, и будешь дристать счастьем до самого полдника. Ты был одним из воинов в битве?
— Да вот и был.
— Так я и думал. Ты ни разу не производил впечатления человека, которому боязно засучить рукава. Кровищи-то было! Да?
— Да вот и было.
— Однако ведь некоторые на крови цветут и пахнут, правда? Осмелюсь сказать, ты кое-кого из их породы знаешь.
— Да вот и знаю.
— И где-же твой наниматель, моя злосчастная ученица, преемница и предшественница, генерал Муркатто?
— Сзади тебя, — послышался резкий голос.
Он крутанулся вокруг своей оси. — Божьи зубы, женщина, а ты не утратила уменья заставать людей врасплох! — Он притворился потрясённым, чтобы сгладить наплыв волнительных чувств всегда сопровождавших её появление и угрожавших сорвать ему голос. Вдоль щеки у неё шла длинная царапина, на лице несколько кровоподтёков, но в остальном она выглядела неплохо. Очень даже неплохо. — Разумеется радость зреть тебя живой не знает границ. — Он взмахнул шляпой, чьи перья смущённо поникли, и упал перед ней на колени прямо в грязь. — Скажи, что прощаешь мою игру? Тепрь видишь, как я думаю всё время лишь о тебе. Моя нежность к тебе неистощима.
Она фыркнула в ответ. — Нежность, ага? — Больше чем она доселе могла догадываться, или чем он давал ей понять. — Значит то было представление для моего же блага? Я сейчас грохнусь в обморок от избытка признательности.
— Одна из черт, за которые тебя нельзя не любить — готовность в любое время грохнуться в обморок. — Он вздёрнул себя обратно на ноги. — А всё, полагаю, из-за твоего ранимого женского сердца. Пошли со мной, я тебе кое-что покажу. — Он повёл её оттуда сквозь деревья в сторону небольшой хатки, побеленные стены лучились под полуденным солнцем, Дружелюбный и Трясучка тянулись следом, как плохие воспоминания. — Должен признать, что наряду с оказанием любезности тебе и мучительным соблазном в конце концов дать Орсо хороший поджопник, требовали решения и несколько пустяковых шкурных вопросов.
— Иных не изменить ничем.
— Никогда, да и с какой стати? Предложение включило в себя изрядное количество гуркского золота. Впрочем ты знаешь, ты же первой его предлагала. Вот, а Рогонт был так добр, пообещав мне, при случае, теперь уже весьма вероятном, его коронации королём Стирии — великое герцогство Виссеринское.
Он с чувством глубокого удовлетворения наблюдал её вздох замешательства.
— Ты? Великий герцог Виссеринский? Пиздец!
— Я скорее всего не буду употреблять слово "пиздец" при подписи моих указов, но в остальном верно. Великий герцог Никомо звучит просто здорово, а? Да и вообще, Сальер помер.
— Уж я-то в курсе.
— У него нет наследника, даже отдалённого. Город разграблен, выжжен дотла, провинция в упадке, большинство населения сбежало, убито или ещё как-то злоупотребило ситуацией. Виссерину нужен сильный и самоотверженный вождь, чтобы вернуть былую славу.
— Но вместо него у них будешь ты.
Он позволил себе похихикать. — А кто лучше-то? Иль я не уроженец Виссерина?
— Как и множество других. Что-то не видать, чтобы они хапали себе герцогский титул.
— Вот и хорошо, ведь он один и он мой.
— Да зачем тебе вообще это надо? Обязанности? Ответственность? Мне казалось, тебя со всего такого воротит?
— Мне самому всегда так казалось, но моя путеводная звезда завела меня в сточную канаву. Я прожил неплодотворную жизнь, Монцкарро.
— Не говори.
— Я растратил свой дар за просто так. Самооплакивание и самобичевание дурной тропинкой самонебрежения и самоущемления подвели меня на самый край саморазрушения. В чём же основная проблема?
— В тебе самом?
— Вот именно. Тщеславие, Монза. Зацикленность на себе. Признак незрелости. Мне нужно, ради самого себя и моих верных последователей, повзрослеть. Направить свой талант во вне. Это как раз то, с чем ты пыталась до меня достучаться — приходит время, когда человек должен чего-то держаться. Что же может быть лучше, чем искренне посвятить себя служению моему родному городу?
— Ты искренне посвящаешь себя служению. Увы бедному Виссеринскому граду.
— Им будет лучше, чем было с этим падким на плохо лежащее искусство обжорой.
— Теперь у них будет падкий на плохо лежащее всё на свете пьяница.
— Ты меня недооцениваешь, Монцкарро. Человек способен измениться.
— Мне казалось, ты только что сказал никогда?
— Передумал. И почему бы нет? Одним днём я убил двух зверей — состояние и одно из богатейших герцогств в Стирии впридачу.
Она покачала головой одновременно с изумлением и раздаженьем. — И всё что ты сделал — просто сидел здесь.
— В этом и состоит настоящее уменье. Заработать-то награду все могут. — Коска запрокинул голову, улыбаясь чёрным ветвям и голубому небу. — Знаешь, по моему небывалый случай, чтобы когда-либо в истории хоть один человек получил так же много за то, что абсолютно ничего не делал. Но наврядли вчерашние подвиги принесли пользу лишь мне одному. Великий герцог Рогонт, уверен, доволен результатом. А ты сделала большой шаг к своему большому возмездию, не так ли? — Он прислонился к ней. — Кстати о нём. У меня для тебя есть подарок.
Она встревоженно взглянула на него. Вечно недоверчива. — Какой подарок?
— Ненавижу портить сюрприз. Сержант Дружелюбный, не могли бы вы взять вашего экс-нанимателя и её спутника-северянина в дом, и показать нашу вчерашнюю находку? Естественно пусть она делает всё что ей вздумается. — Притворно усмехаясь, он отвернулся. — Ведь мы же теперь друзья!

— Сюда. — Дружелюбный толкнул заскрипевшие двери. Монза бросила взгляд на Трясучку. Он в ответ пожал плечами. Она пригнулась под притолокой и оказалась в полутёмной комнате, зябкой после солнца снаружи, со сводчатым кирпичным потолком и обрывками света на запылённом каменном полу. Когда её глаза привыкли к полмраку, она различила в дальнем углу мужчину. Тот прошаркал ближе, негромко загремела цепь на его щиколотках, и перекрестье теней с грязных оконных рам упало на его лицо.
Принц Фоскар, младший сын герцога Орсо. Монза почувствовала как одеревенело всё её тело. Похоже он наконец подрос, с тех пор как она видела его в последний раз бегущим из отцовской палаты в Фонтезармо, ноющим, что он не желал участвовать в её убийстве. Он лишился пушка над верхней губой, приобрёл цветущий синяк кольцом вокруг глаза и сменил извиняющийся вид на испуганный. Он посмотрел на Трясучку, затем на Дружелюбного, когда они входили в комнату после неё. В целом не те двое, чтобы подарить узнику надежду. Он встретился глазами с Монзой, окончательно, против воли, с измученным выражением человека, который знает, что сейчас будет.
— Значит, правда, — прошептал он. — Ты жива.
— В отличие от твоего брата. Я пробила ему горло и выкинула его из окна. — Острый кадык Фоскара дёргался вверх и вниз, пока он сглатывал. — Я отравила Мофиса. Проткнула Ганмарка тонной бронзы. Верного заколола, зарубила, утопила и повесила на водяном колесе. Он до сих пор там крутится, насколько я знаю. Гоббе повезло. Я только раскатала в муку его руки, его колени, и его башку. Молотком. — От списка вместо жестокого удовлетворения, её жестоко затошнило, но она продолжала, переборов себя. — Из семерых, что были в том месте, когда убивали Бенну, остался только твой отец. — Она вынула из ножен Кальвес, клинок легонько скрипнул, страшно, как детский крик. — Твой отец… и ты.
Комната была тесной, затхлой. Лицо Дружелюбного пусто, как у трупа. Трясучка прислонился к стене рядом с ней, сложил руки, улыбаясь.
— Понимаю. — Фоскар подошёл ближе. Маленькими, неохотными шажками, но всё же навстречу ей. Он остановился не более чем в шаге, и повалился на колени. Неловко, ведь его руки были связаны за спиной. И всё время его глаза не сходили с её. — Прости.
— Ты охуел, прощения просишь? — выдавила она сквозь сжатые зубы.
— Я не знал, что будет! Я любил Бенну! — Дрожали губы и по скуле побежала слеза. Страха, вины или и того и того. — Твой брат был… мне как брат. Я бы ни за что не пожелал… такого, никому из вас. Прости… за моё участие. — Он в этом не участвовал. Она это знала. — Я всего лишь… хочу жить.
— И Бенна хотел.
— Пожалуйста. — Закапали новые слёзы, оставляя на его щеках блестящие дорожки. — Я просто хочу жить.
Её желудок перетряхнуло, желчь обожгла глотку и залила истекающий слюной рот. Давай. Она прошла весь свой путь ради этого, всё выстрадала и заставила страдать всех тех, остальных, ради одной этой возможности.
Делай что должно. Совесть — отмазка. Пощада и трусость — одно и тоже. Пора действовать. Он должен умереть.
Да делай уже.
Но её оцепеневшая рука похоже отяжелела до тысячи тонн. Она вгляделась в пепельное лицо Фоскара. В его большие, расширенные, беспомощные глаза. Что-то в нём напоминало Бенну. Когда тот был молод. До Каприла, до Светлого Бора, до того, как они предали Коску, даже до того, как вступили в Тысячу Мечей. Когда ей лишь хотелось сажать и сеять. Давным давно, тот мальчик смеялся средь пшеницы.
Острие Кальвеса дрогнуло, опустилось, стукнулось об пол.
Фоскар издал долгий, дрожащий вздох, закрыл глаза и снова открыл их, в уголках блестела влага. — Спасибо. Я всегда знал, что у тебя есть сердце… что бы не говорили. Спасибо…
Громадный кулак Трясучки врезался ему в лицо и сшиб его навзничь, кровь брызнула из сломанного носа. Он что-то потрясённо пролепетал, прежде чем северянин оказался над ним, крепко сомкнув ладони на его горле.
— Жить захотелось, пидарас? — прошипел Трясучка, оскалив зубы в глумливой ухмылке, на его предплечьях извивались жилы, пока он сдавливал всё туже и туже. Фоскар беспомощно брыкался, безмолвно сопротивлялся, выворачивал плечи, лицо налилось розовым, потом красным, потом лиловым. Трясучка зацепил кверху голову Фоскара обеими руками, поднял её к себе, так близко, что почти мог поцеловать, затем с силой вбил её в каменную плиту. Пронзительно треснуло. Башмаки Фоскара дёрнулись, загремела цепь между ними. Трясучка покрутил головой в одну сторону, потом в другую, сдвигая ладони, чтоб сподручней ухватиться, сухожилия окостенело выпирали из его заскорузлых кистей. Он снова подтащил его кверху, не спеша, и вбил его голову в пол с глухим хрустом. Язык Фоскара свесился, замигало одно веко, из-под волос поползла чёрная кровь.
Трясучка что-то прорычал на северном наречии, она не понимала слов, поднял голову Фоскара и обрушил её вниз, со всей аккуратностью каменщика стыкующего нужные блоки. Снова, и снова. Монза смотрела, полураскрыв рот, по прежнему еле удерживая меч, не предпринимая ничего. Не определившись что она может сделать и что должна. Остановить, или помочь ему. Кровь запятнала оштукатуренные стены и каменную плитку капельками и брызгами. Сквозь шум ударов и хруст раскалываемых костей ей послышался голос. Голос Бенны, на минуту показалось ей, всё ещё шепчущией ей — давай. Затем до неё дошло, что это Дружелюбный, спокойно подсчитывает сколько раз череп Фоскара ударяется о камни. Дошёл до одиннадцати.
Трясучка приподнял исковерканную голову принца ещё раз, спутанные в ком волосья все блестели чёрным. Затем он моргнул и выпустил её.
— По моему хорош. — Он медленно выпрямлялся, поставив по башмаку по обе стороны трупа Фоскара. — Хе. — Посмотрел на руки, огляделся, чем бы их вытереть, в итоге потёр их друг о друга, размазывая до локтей чёрные полоски запекшейся крови. — Ещё очко в нашу пользу. — Он искоса посмотрел на неё единственным глазом, уголок рта изогнулся в нездоровой улыбке. — Шесть из семи, а, Монза?
— Шесть и один, — пробурчал себе под нос Дружелюбный.
— Всё оборачивается как ты и хотела.
Она уставилась на Фоскара, сплющенная голова свернулась набок, перекрещенные глаза вытаращились на стену, кровь из проломленного черепа чёрной лужей разливалась по каменному полу. Её голос похоже, доносился откуда-то издалека, гнусавый и тонкий. — Зачем же ты…
— Почему нет? — просипел Трясучка, подходя ближе. Она увидела собственное бледное, в струпьях, стянутое лицо, отражённое, изогнутое и перекрученное в мёртвом металлическом шарике его глаза. — Ради чего мы сюда пришли? Ради чего мы сражались в грязи целый день? Мне казалось, для тебя нет обратной дороги? Пощада и трусость — одно и тоже, и прочие суровые речи, какими ты меня поучала. Клянусь мёртвыми, вождь. — Он насмешливо улыбнулся, клубок шрамов через его лицо скорчился и сморщился в складки, здоровая щека вся в красных точках. — Я почти готов поспорить, что ты и вполовину не такая злобная тварь, какую из себя строишь.

Сыплется песок

Крайне тщательно стараясь не привлекать ненужного внимания, Морвеер прокрался на задворки большого чертога для аудиенций герцога Орсо. Для такого обширного и впечатляющего помещения, в нём пребывало всего-то ничего обитателей. Наверное следствие затруднений в которых великий человек сейчас пребывал. Всё же Морвеера всегда притягивали работодатели в затруднённом положении. Они как правило платили не скупясь.
Великий герцог Талинский, без сомнений, сохранил величественную осанку. Он восседал на золочёном кресле, на высоком помосте, весь в вышитом золотом траурном бархате, и взирал с царственным гневом на сияние шлемов не менее полудюжины стражей. По бокам стояли двое и более противоположных надо было ещё поискать. Слева округлый, румяный старикан стоял почтительно, хотя и с виду болезненно согнувшись, золотые пуговицы на пухлом горле застёгнуты тесно до предела и даже далеко за этот предел. Он неудачно попытался прикрыть свою полнейшую и всем очевидную лысину, по всякому разложив нескольких жалких прядей седых ниточек-волос, взрощенных до ненормальной длины специально с этой целью. Камергер Орсо. Справа кудрявый молодой человек в пыльной дорожной одежде неподобающе вольготно сутулился, опираясь на нечто, смахивающее на длинную палку. У Морвеера возникло обманчивое ощущение, что он где-то его видел, но не мог определить где, и отношение того к герцогу пока представляло несколько беспокоящую тайну.
Единственный посетитель чертога стоял к Морвееру хорошо одетой спиной, преклонившись на одно колено на алой полосе ковровой дорожки и сжимая в руке шляпу. Даже из самого дальнего уголка зала был ясно виден отливающий блеском пот на его залысине.
— Какую помощь окажет мой зять, — вопрошал Орсо зычным тоном, — Верховный король Союза?
В голосе посла, ведь по всему выходило, что тот не мог быть никем другим, слышалось скуленье собаки, выпоротой и ждущей дальнейшего наказания. — Ваш зять шлёт свои глубочайшие соболезнования…
— Серьёзно? Но не солдат! И что я должен по его мнению делать? Кидаться его соболезнованиями во врагов?
— Его армии всецело и безуспешно погружены в наши Северные войны, восстание в городе Ростоде также добавило трудностей. При этом знать сопротивляется. Крестьяне снова беспокойны. Торговцы…
— Торговцы задерживают выплаты. Понимаю. Если б оправдания были солдатами, несомненно, он бы уже отправил неисчислимые полчища.
— Он кругом осаждён бедами…
— Он осаждён? Он? Его сыновей убили? Его солдат перерезали? Его надежды рухнули, все до одной?
Посол заломал руки. — Ваша светлость, он распылил все силы! Его сожалениям нет конца, но…
— Но его помощи нет начала! Верховный король Союза! Убедительный говорун, и улыбчивый симпатяга, когда ярко светит солнце, но когда сгустились тучи, укрытия в Адуе не жди, так? Моё вмешательство ради него было своевременным или нет? Когда у его ворот шумела орда гурков! А теперь, когда я уповаю на его помощь — прости, отец, я распылил все силы. Прочь с моих глаз, погань, пока сожаленья твоего хозяина не стоили тебе языка! Прочь с моих глаз, и передай Калеке, что я вижу, что он приложил сюда руку! Передай ему, что он мне заплатит своей облезлой шкурой! — Яростные крики великого герцога эхом заглушали семенящую поступь посла, боком отступающего назад, настолько быстро, насколько он осмеливался, согнутого дальше некуда и потеющего ещё сильнее. — Скажи ему, за меня отомстят!
Посол подгибая колена миновал Морвеера, и двойные двери бухнули, захлопываясь за ним.
— Что там за лазутчик в конце зала? — Голос Орсо вовсе не обнадёживал своим внезапным затишьем. Совсем наоборот.
Морвеер сглотнул, вступив на кроваво-красную полосу ковра. Глаза Орсо испепеляли неодолимой властностью. Они нерадостно напомнили Морвееру о его встрече с главным наставником приюта, когда его вызвали дать ответ за мёртвых птиц. При воспоминанье о той беседе его уши горели стыдом и ужасом даже сильнее, чем ягодицы при воспоминанье о наказании. Он вскинулся в своём нижайшем и льстивейшем поклоне, но к несчастью из-за нервозности подпортил эффект, стукнувшись костяшками об пол.
— Это некто Кастор Морвеер, ваша светлость, — нараспев объявил камергер, выставив свой нос-луковицу.
Орсо выдвинулся вперёд. — И что есть за человек сей Кастор Морвеер?
— Отравитель.
— Мастер… отравитель, — поправил Морвеер. Когда требовалось, он мог быть подобострастным, не хуже любого другого, но категорически настаивал на полном поименовании. В конце-то концов, разве он не заслужил его, своим потом, риском, глубокими, физическими и душевными ранами, обилием тренировок, отсутствием жалости, и множеством, множеством мучительных превратностей?
— Мастер, да ну? — усмехнулся Орсо. — И кого же из знаменитостей ты отравил, чтобы заслужить такую приставку?
Морвеер позволил себе тончайшую из своих улыбок. — Это великая герцогиня Сефелина Осприйская, ваша светлось. Граф Бинарди Этрейский, с обоими сыновьями, правда в последствии их судно затонуло и их никогда не нашли. Гассан Мар, сатрап Кадира, а затем, когда обозначились дальнейшие проблемы, его преемник Сувон-йин-Саул. Старый лорд Ишер из Срединных Земель, он тоже мой. Принц Амрит, он был бы наследником трона Муриса…
— Я думал, он умер естественной смертью.
— Разве для сильных мира сего есть смерть естественней дозы Барсового Цветка, через болтающуюся ниточку в ухо? Адмирал Брант, бывший мурисианский флотоводец с супругой. И, увы, его юнга, оказавшийся где не надо, жизнь оборвалась, не успев начаться. Я бы не хотел отнимать время у вашей светлости, список определённо долог, весьма славен и… утомляет в усмерть. С вашего разрешения я добавлю лишь самое последнее имя.
Орсо ответил чётким наклоном головы, больше, к удовлетворению Морвеера, не насмехаясь. — Некий Мофис, глава Вестпортского отделения банковского дома Валинт и Балк.
Лицо герцога сделалось пустым, как гладкий валун. — Кто нанял тебя на это последнее задание?
— Отмечу, что моим пофессиональным правилом является никогда не разглашать имён моих работодателей… но уверен, данные обстоятельства — исключительны. Меня наняла никто иная, как Монцкарро Муркатто, Мясник Каприла. — Его кровь взыграла и он не устоял перед последней бравадой. — По моему вы знакомы.
— Как… бы да, — прошептал Орсо. Герцогская дюжина стражей угрожающе зашевелилась будто ими напрямую управляло настоение их хозяина. Морвеер осознал, что возможно зашёл слишком далеко, почувствовал слабость в мочевом пузыре и был вынужден сжать колени. — Ты проник в контору Валинта и Балка в Вестпорте?
— Именно так, — каркнул Морвеер.
Орсо бросил взгляд вбок на кудрявого парня. — Поздравляю с успешным выполнением. Хотя в связи с ним у меня и моих соратников определённо возникли кое-какие неудобства. Умоляю, объясни, почему я не должен тебя за это убить?
Морвеер попытался отшутиться бодрым смешком, но тот умер мучительной смертью на холодных просторах зала. — Я… э… конечно и понятия не имел, что как-то задену вас. Отнюдь. В самом деле, ведь лишь из-за прискорбной неудачи — умышленного недосмотра, преднамеренной халатности, даже лжи со стороны моей окаянной ассистентки, я вообще взялся за эту работу. Нельзя было доверять той жадной суке… — До него дошло, что сваливать вину на мёртвых не доведёт его до добра. Великим требуются несущие ответственность живые, чтобы можно было их пытать, вешать, рубить головы и так далее. С трупов возмещения не взять. Он быстро сменил курс. — Я был лишь орудием, ваша светлость. Оружием и только. Оружием, которое сейчас вручаю вам, чтобы вы направили его как сочтёте уместным. — Он опять поклонился, на этот раз ещё ниже, мышцы поясницы, уже отяжелевшие от карабканья на проклятые склоны сюда в Фонтезармо, дрожали от усилий не дать ему воткнуться лицом в пол.
— Ищешь нового нанимателя?
— Муркатто проявила по отношению ко мне такое же коварство, как и к вашей прославленной светлости. Эта баба и в самом деле змея. Изворотливая, ядовитая и… чешуйчатая, — нескладно закончил он. Я счастлив уйти живым из её отравленных объятий, и теперь стремлюсь к… компенсации. Чтобы её добиться я приготовил убедительнейшие доводы, от которых нельзя отказаться!
— Компенсация была бы превосходной вещью для всех нас, — пробормотал кудрявый. — Новости о выжившей Муркатто расходятся по Талинсу как лесной пожар. На каждой стене плакаты с её портретами. — Факт, Морвеер заметил их, когда проходил через город. — Говорят вы закололи её, ваша светлость, прямо в сердце, но она осталась в живых.
Герцог презрительно фыркнул. — Если б я её убивал, я бы ни за что не метил в сердце. Без малейших сомнений её наименее уязвимый орган.
— Говорят вы её сожгли, утопили, порубили на четвертины и выбросили их с вашего балкона, но её сшили обратно и оживили снова. Говорят она убила две сотни воинов у бродов Сульвы. Она в одиночку пронеслась сквозь ваш строй и разметала его как на ветру солому.
— Рогонтовы театральные штампы, — прошипел герцог сквозь стиснутые зубы. — Этого выродка родили скорее автором дешёвых фантазий, чем повелителем над людьми. В следующий раз мы услышим, что Муркатто отрастила крылья и породила второе пришествие Эуса!
— Я бы вовсе не удивился. Листовки, развешанные на каждой улице объявляют её орудием Судеб, посланным освободить Стирию от вашей тирании.
— Тирании, о как? — Пролаял герцог со злобным смехом. — Как же моментом меняется ветер в современную эпоху!
— Говорят, её нельзя убить.
— В самом… деле…говорят? — Налитые красным глаза Орсо повернулись к Морвееру. — Что скажешь, отравитель?
— Ваша светлость, — и он нырнул в ещё один нижайший поклон. — Я построил успешную карьеру руководствуясь принципом, что нет ничего живого, чего нельзя лишить жизни. Поразительная лёгкость убийства, а вовсе не невозможность — вот что всегда повергало меня в изумление.
— И у тебя есть желание это подтвердить?
— Ваша светлость, я скромно умоляю лишь о возможности. — Морвеер отвесил ещё один поклон. По его убеждённому мнению для людей породы Орсо не бывает чересчур много поклонов, хотя и прочувствовал, что личности с огромным собственным я крепко истощают терпение окружающих.
— Тогда вот она. Убей Монцкарро Муркатто. Убей Никомо Коску. Убей графиню Котарду Аффойскую. Убей герцога Лироцио Пурантийского. Убей Патина, первого гражданина Никанте. Убей канцлера Сипани Соториуса. Убей великого герцога Рогонта до его коронации. Пусть Стирия не станет моей, но моей будет месть. Можешь на это рассчитывать.
Морвеер счастливо улыбался в начале списка. Но больше не улыбался к его концу, если только кто-то не принял бы за улыбку застывшую гримасу, что он удерживал на дрожащем лице одним лишь нечеловеческим напряжением. Дерзкая партия оказалась ошеломляюще, черезмерно сверхуспешной. Ему против воли вспомнилась попытка ужаснуть четверых своих мучителей в сиротском приюте, добавив в воду соли Ланкама, что естественно закончилось безвременной кончиной всего воспитательского состава и заодно большинства детей.
— Ваша светлость, — проквакал он, — это значительное количество убийств.
— И несколько блестящих имён в твой списочек, да? Награда будет адекватно значительна, можешь положиться. Неужто нет, мастер Сульфур?
— Будет. — Глаза Сульфура переместились с собственных ногтей на лицо Морвеера.
Теперь Морвеер заметил разноцветные глаза, один голубой, другой зёлёный. — Видите ли, я представляю банковский дом Валинт и Балк.
— Ах. — Внезапно, и с глубочайшим волнением, Морвеер опознал этого человека. Он видел его разговаривающим с Мофисом в операционном зале банка в Вестпорте, за пару деньков до того, как он заполонил его трупами. — Ах. Поймите, я и вправду не имел ни малейшего представления… — Как же ему хотелось сейчас, чтобы он не убивал Дэй. Тогда бы он смог громогласно обвинить её в преступлении и заиметь нечто вещественное, чем можно оживить обстановку герцогской темницы. К счастью, кажется мастер Сульфур не искал козлов отпущения. Пока что.
— О, вы же, по вашим словам, были лишь клинком и больше ничем. Если вы сможете резать так же остро в нашу пользу, то беспокоиться не о чем. И вдобавок, Мофис был ужасным занудой. Устроит ли, скажем, в случае успеха, сумма в один миллион серебренников?
— Один… миллион? — невнятно прошептал Морвеер.
— Нет ничего живого, чего нельзя лишить жизни. — Орсо наклонился вперёд, глаза не сходили с лица Морвеера. — Займись этим делом!

* * *

Ночь опускалась когда они прибыли на место, в мрачных окнах горели светильники, звёзды рассыпались по мягкому ночному небу будто бриллианты на ткани ювелира. Аффойя никогда не нравилась Шенкту. Молодым юношей он здесь учился, ещё до того, как склонился перед своим хозяином и прежде чем поклялся больше не преклоняться никогда. Здесь он без памяти влюбился. В женщину слишком богатую, слишком в возрасте, и черезмерно красивую для него, и сделавшую из него хнычущего дурачка. Вдоль улиц тянулись не только старые колонны и высохшие пальмы, но и горькие остатки детского позора, ревности, плача от несправедливости. Странно, что как бы не огрубела кожа в дальнейшей жизни, раны молодости не затягиваются никогда.
Аффойя не нравилась Шенкту, но преследование привело его сюда. Потребуется нечто большее дурных воспоминаний, чтобы заставить его бросить недоделанную работу.
— Вон тот дом? — Дом был погребён на извилистых задворках старейшего городского квартала, вдалеке от главных магистралей где имена людей стрямящихся к правительственным постам намалёваны на стенах, вместе с их великими достижениями и прочими, менее хвалебными словами и рисунками. Небольшая постройка с просевшими притолоками и просаживающейся крышей — зажатая между складом и косым сараем.
— Да, вот этот. — Голос нищего был мягок и отвратен, как гнилой фрукт.
— Добро. — Шенкт вложил в его покрытую струпьями руку пять серебренников. — Это тебе. — Он сомкнул ладонь человека вокруг денег, затем накрыл её своей. — Никогда сюда не возвращайся. — Он придвинулся ближе, сжал крепче. — Ни за что.
Он скользнул через булыжную мостовую, перебрался через ограду перед домом. Сердце колотилось необычайно быстро, кожа головы зудела от пота. Он прокрался через заросший садик, старые ботинки находили промежутки тишины между ветками. К освещённым окнам. Неохотно, почти испуганно, заглянул внутрь. На потрёпанном красном коврике у небольшого очага располагались трое детей. Две девочки и мальчик, все с одинаковыми рыжими волосами. Они играли с большой ярко раскрашенной деревянной лошадкой на колёсах. На неё карабкались, на неё друг друга подсаживали, с неё друг друга спихивали, едва слышно повизгивая от восторга. Он завороженно присел на корточки, и смотрел на них.
Невинные. Несформировавшиеся. До краёв полны возможностей. Прежде чем начнут делать свой выбор, или кто-то сделает выбор за них. Прежде чем двери начнут захлопываться перед ними, и направят их по единственной оставшейся тропе. Прежде чем они склонят колени. Сейчас же, в этот краткий отрезок времени они могут стать всем.
— Так, так. И что тут у нас?
Она показалась над ним, сверху, припав к крыше невысокого сарая, склонив голову набок, полоска света из окна напротив чётко рассекала её лицо — ломаную линию шипастых рыжих волос, рыжую бровь, веснушчатую кожу, уголок хмурого рта. Из её руки, поблескивая, свисала цепь, на конце легонько покачивался острый металлический крест.
Шенкт вздохнул. — Кажется ты меня победила.
Она соскользнула со стены, приземлилась в грязь, ловко спружинив бёдрами. Загремела цепь. Она выпрямилась, высокая и гибкая, и шагнула навстречу, поднимая руку.
Он вдохнул, медленно, медленно.
Он видел каждую её черту: складки, веснушки, тончайшие волосинки над верхней губой, песчаные ресницы, ползущие вниз, пока она моргала.
Он мог слышать стук её сердца, тяжёлый как тараном в ворота.
Тумм… тумм… тумм….
Её ладонь скользнула ему за голову и они поцеловались. Он обвил её руками, крепко прижал к себе стройное тело, она запустила пальцы в его волосы, цепь задела его плечи, болтающаяся железка несильно стукунула по ноге сзади. Долгий, нежный, затяжной поцелуй от которого затрепетало тело — от губ до самых ног.
Она оторвалась. — Прошла уйма времени, Кэс.
— Знаю.
— Слишком много.
— Знаю.
Они кивнула в сторону окна. — Они по тебе скучали.
— Можно мне…
— Сам знаешь, что можно.
Она провела его за дверь, в узкий коридор, отомкнула с запястья цепь и швырнула её на крюк — закачался крестообразный нож. Старшая девочка выскочила из комнаты, остановилась и замерла, когда его увидела.
— Это я. — Он медленно, краешком двинулся к ней, перехватило голос. — Это я. — Остальные двое детей показались из комнаты, вытаращив глазёнки рядом с сестрой. Шенкт не страшился ни одного мужчины, но перед этими детьми он трусил. — У меня для вас что-то есть. — Он полез дрожащими пальцами в куртку.
— Кэс. — Он вынул вырезанную из дерева собаку, и малыш с его именем улыбаясь, взял её у него из руки. — Канди. — Он положил птицу в протянутые ковшиком ладони младшей из девочек, и она молча уставилась на неё. — Тебе, Ти, — и он протянул старшей кошку.
Она взяла её. — Никто меня больше так не зовёт.
— Прости, это было так давно. — Он дотронулся до волос девочки, и та вздрогнула, отступая. Он неуклюже одёрнул руку обратно. Во время движения почувствовал вес мясницкого серпа в куртке и распрямившись, шагнул назад. Трое неотрывно глядели на него, сжимая в ладошках деревянных зверей.
— А теперь в кровать, — сказала Шайло. — Завтра он всё ещё будет здесь. — Она не спускала с него глаз, жёстких контуров поперёк вечнушчатой переносицы. — Ведь правда, Кэс?
— Да.
Она взмахом пресекла недовольство малышей, указывая на лестницу. — В кровать. — Они двинулись гуськом, медленно, шаг за шагом. Мальчик зевал, младшая девочка свесила голову, другая жаловалась, что не устала. — Я приду и спою вам попозже. Если до этого вы будете лежать тихо, может быть ваш отец даже подпоёт. — Младшая из двух девчонок, улыбалась ему промеж перил с верха лестницы, пока Шайло не вытолкала его в гостиную и не закрыла дверь.
— Они так выросли, — прошептал он.
— Этим они и занимаются. Зачем ты здесь?
— Мне, что нельзя просто…
— Сам знаешь, что можно, и сам знаешь, что ты бы не стал. Зачем ты… — Она увидела рубин на его указательном пальце и помрачнела. — Это кольцо Муркатто.
— Она потеряла его в Пуранти. Я чуть не поймал её там.
— Поймал её? Зачем?
Он промедлил. — Она оказалась замешана… в мою месть.
— Ты всё со своей местью. Ни разу не думал, что позабыв о ней ты был бы счастливее?
— Камень мог бы стать счастливее, будь он птицей, и оторвись от земли, и улетев на свободу. Но камень — не птица. Ты работала на Муркатто?
— Да. И что?
— Где она?
— Ты здесь ради этого?
— Ради этого. — Он указал на потолок. — И этих. — Он посмотрел ей в глаза. — И тебя.
Она улыбнулась, мелкие чёрточки прорезали кожу в уколках глаз. Его застигло врасплох, насколько же он любит смотреть на эти чёрточки. — Кэс, Кэс. Для такого умника как ты, ты такой тупица. Ты всегда искал не те вещи не в тех местах. Муркатто в Осприи, с Рогонтом. Она воевала в сражении. И любой имеющий уши об этом знает.
— Я не слышал.
— Ты не слушал. Она связалась с Глистоползучим Герцогом. По моим прикидкам он посадит её на место Орсо, чтобы держать талинский народ при себе, когда потянется к короне.
— Стало быть она поедет за ним. Обратно в Талинс.
— Правильно.
— Стало быть я поеду за ними. Обратно в Талинс. — Шенкт нахмурился. — Я же мог оставаться там все эти недели, и просто ждать.
— Так и бывает, когда за чем-то гонишься. Лучше срабатывает, если ждать пока то, что ты хочешь само придёт в руки.
— Я думал, ты уж точно нашла себе другого мужика.
— Я и нашла парочку. Они не задержались. — Она подала ему руку. — Готов к пению?
— Всегда. — Он взял её за руку, и она потянула его из комнаты, через дверь и вверх по ступеням.

VII. Талинс

Месть — это блюдо, которое лучше подавать холодным.
Пьер Шодерло де Лакло.

Рогонт Осприйский опоздал к Светлому Бору, зато Сальера Виссеринского по прежнему окрыляло численное превосходство и не позволяла отступать гордость. Особенно когда врагами командовала женщина. Он дал бой, проиграл и в итоге всё равно отступил и оставил город Каприл беззащитным. Пытаясь избежать верного разорения, граждане сами открыли ворота перед Талинской Змеёй, надеясь на пощаду.
Монза въехала внутрь, но большинство её людей осталось снаружи. Орсо сделал союзниками баолийцев, убедив их сражаться под зазубренными стягами вместе с Тысячей Мечей. Свирепые бойцы, но с кровавой репутацией. За Монзой и самой тянулась кровавая слава, и от этого она ещё меньше им доверяла.
— Я тебя люблю.
— Конечно любишь.
— Я тебя люблю, но держи баолийцев за городом, Бенна.
— Положись на меня.
— Я уже на тебя положилась. Держи баолийцев за городом.
Она скакала три часа и солнце клонилось вниз, скакала обратно к разлагающимся на поле битвы при Светлом Бору останкам, отужинать с герцогом Орсо и узнать его планы на окончанье сезона кампании.
— Пощади каприльских граждан, если они безоговорочно мне сдадутся, выплатят контрибуцию и признают меня своим полноправным правителем.
— Пощадить, ваша светлость?
— Ты же знаешь, что это такое, нет? — Что это такое она знала. Она не предполагала что он так решит. — Мне нужны их земли, а не жизни. Из мёртвых плохие подданные. Ты одержала здесь славную победу. Я устрою тебе великий триумф, шествие по талинским улицам.
Хотя бы Бенна порадуется. — Ваша светлость так добры.
— Ха. Немногие бы с этим согласились.
Она смеялась, когда скакала назад холодной утренней зарёй, и подле неё смеялся Верный. Они болтали о том, какая плодородная почва на берегах Капры, смотрели как тучная пшеница колышется под ветром.
Потом она увидела над городом дым и всё поняла.
Улицы переполнены мертвецами. Мужчины, женщины, дети, молодые и старые. На них садились птицы. Над ними роились мухи. Сбитая с толку собака хромала за лошадьми. Больше не показалось ничего живого. Зияли пустые окна, раскрывали пасть пустые двери. Повсюду чадили пожары, от целых рядов домов не осталось ничего кроме пепла и рассыпающихся печных труб.
Прошлой ночью процветающий город. Этим утром Каприл стал воплощённым адом.
По видимому, Бенна не послушался. Баолийцы начали, а остальные из Тысячи Мечей — злые, пьяные, боящиеся упустить лёгкую поживу — живо присоединились к ним. Темноте и компании тёмных личностей легко склонить к озверелым поступках даже более-менее приличных людей, а среди подонков под началом Монзы и вполовину-то приличных людей было раз-два и обчёлся. Рамки цивилизаци вовсе не неприступные стены, за которые их принимают цивилизованные люди. Проще простого, как дым на ветру, им рассеяться.
Монза тяжело плюхнулась с лошади и изблевала на загаженные мусором камни изысканный завтрак герцога Орсо.
— Ты не виновата, — произнёс Верный, кладя большую ручищу ей на плечо.
Она стряхнула его. — Я знаю. — Но её восставшее нутро думало иначе.
— Идут Кровавые Годы, Монза. Такие уж мы есть.
Вперёд, к дому, что они занимали, вверх по ступеням, язык горчило от тошноты. Бенна был в постели, крепко спал, под рукой трубка с шелухой. Она вздёрнула его ноги, от чего он ойкнул, и отвесила затрещину сначала по одной щеке, потом по другой.
— Я сказала тебе — держи их за городом! — И силой подволокла его к окну, заставив смотреть на окровавленную улицу.
— Я не знал! Я сказал Виктусу… по-моему… — Он сполз на пол, и зарыдал и её гнев вытек и оставил её опустошённой. Она в ответе, что оставила его во главе. И ей нельзя позволить ему взвалить вину на себя. Он был хорошим, впечатлительным и ранимым, и не выдержал бы этой ноши. Ей ничего не оставалось, кроме как опуститься рядом с ним на колени, и обнять его, и прошептать слова утешения, пока снаружи за окном жужжали мухи.
— Орсо собирается устроить нам триумфальное шествие…
Вскоре распростанился слух. Талинская Змея приказала в тот день начать резню. Науськала баолийцев и неистовствала, требовала ещё. Мясник Каприла, так её прозвали, и она не отрицала ничего. Люди скорее уж поверят в ужасную ложь, чем в прискорбную цепочку случайностей. Скорее уж поверят в то, что мир соткан из зла, чем из невезения, себялюбия и глупости.
К тому же молва сослужила ей службу. Её стали бояться больше чем когда-либо, а страх был полезен.
Её публично осудили в Осприи. В Виссерине сожгли её чучело. В Аффойе и Никанте пообещали целое состояние любому, кто убъёт её. На всех берегах Лазурного моря звонили колокола, предавая её бесчестью. Но в Этрисани праздновали. В Талинсе выстраивались вдоль улиц и восхваляли её имя, осыпали её лепестками. В Цезале в её честь воздвигли статую. Вычурную хрень, покрытую листовой позолотой, которая вскоре облезла. Они с Бенной, никогда так не выглядевшие, сидели на боевых конях, отважно и сурово взирая навстречу светлому будущему.
Вот тебе и разница между героем и злодеем, солдатом и карателем, победой и преступленьем. Всего лишь на каком берегу реки стоит твой дом.

Возвращение соотечественницы

Монзе было далеко не сладко.
Ноги ныли, задницу натерло после езды, плечи снова затекли так, что она постоянно поворачивала голову на бок, словно полоумная сова, в напрасных попытках их расслабить. Если хотя бы один источник потливых мучений на мгновение ослабевал, другой раскочегаривался чтобы заполнить пробел. Её смешная тыкалка, а не мизинец, казалась привязана к жгуту холодной боли, беспрестанно сдавливающему аж сам локоть, если она пыталась пошевелить рукой. Она щурилась от сверкания безжалостного солнца в голубом небе, изводилась от головной боли, сочащейся из монет, скрепляющих её череп. Пот щекотал кожу под волосами, стекал вдоль шеи, собирался в шрамах, оставленных проволокой Гоббы и они дьвольски чесались. Облезающая кожа стала раздражённой, влажной, липкой. Она прела в доспехах, как потроха в помойном ведре.
Рогонт умело облачил её в виде некоего образа Богини Войны для простолюдинов — в сочетание сияющей стали и шелкового кружева, обеспечивавшего уют полного латного доспеха и защиту ночной рубашки. Всё хозяйство должно было быть изготовлено по мерке собственным оружейником Рогонта, но в груди её гравированного золотом нагрудника оказалось гораздо больше места, чем она нуждалась. Это, по словам Герцога Глистоползучего, то, что хотел видеть народ.
И изрядное его число вышло на улицу с именно этой целью.
Толпы перегородили узкие улочки Талинса. Они втискивались в окна и на крыши, чтобы увидеть её краем глаза. Они сбивались по скверам и площадям в ошеломляющие полчища, бросая цветы, размахивая флагами, истово вопя. Они кричали, ревели, хрипели, визжали, хлопали, топали, улюлюкали, соревнуясь друг с другом кто первый взорвёт ей череп своим гамом. По углам улиц группы музыкантов при её приближении нарезали боевые песни, выдували медный рёв, и лязг позади неё сливался с фальшивящим подношением от следующего ансамбля самоучек, образуя бестолковый, убойный, патриотичный грохот.
Похоже на триумф после победы в Светлом Бору, только она стала старше и ей ещё больше ничего не хотелось, брат вместо того, чтобы греться в лучах славы, гнил в грязи, и старый враг Рогонт стоял за ней вместо старого друга Орсо. Наверное к такому итогу в конце концов-то и приходит история. Поменять одну ушлую сволочь на другую — вот и всё на что ты можешь надеяться. Они пересекли Плачущий Мост, Монетный Мост, Мост Чаек — нависшие изваяния морских птиц злобно глазели на ползущее мимо шествие, бурые воды Этриса лениво взбалтывались под ними. Каждый раз, когда бы она не обогнула угол, на неё обрушивался очередной вал хлопков и приветствий. Очередной вал тошноты. Сердце бухало молотом. Каждую минуту она ждала, что сейчас её убьют. Мечи и стрелы кажутся более уместными, чем цветы и добрые пожелания, и, естественно, гораздо более заслуженными. Агенты герцога Орсо, либо его союзников из Союза, либо сотен других, испытывающих к ней глубокую личную неприязнь. Блин, да если бы она стояла в толпе и увидела какую-то бабу на коне в таком виде, она б убила её просто из принципа. Но Рогонт должно быть постарался, распуская слухи. Талинский люд любил её. Или любил её образ у себя в голове. Ну или их заставили себя так вести.
Они нараспев скандировали её имя, и имя её брата, и имена её побед. Афьери. Каприл. Мусселия. Светлый Бор. Высокий Берег. В их числе и броды Сульвы. Она гадала, понимают ли они, чему рукоплещут. Селениям где можно было проследить её путь по оставленным телам. Голове Кантайна, сгнившей на вратах Борлетты. Кинжалу в глазнице Хермона. Порубленному на части Гоббе — в подземельях под их ногами его растащили крысы. Мофису и его служащим, с их отравленными книгами, отравленными пальцами, отравленными языками. Зарезанному со своими гуляками у Кардотти Арио. Ганмарку и его перебитой охране. Свисающему с колеса Верному. Расколотой об пол голове Фоскара. Возу трупов. О ком-то из них она не жалела, о ком-то ином — да. Но ни один не казался стоящим хвалы. Она скорчила рожу весёлым лицам в окнах. Может вот она, разница между ней и этими людьми.
Может им просто нравятся трупы, до тех пор пока они не их собственные.
Она оглянулась через плечо на своих так называемых соратников, но едва ли нашла в них утешенье. Великий герцог Рогонт, предстоящий король, улыбался толпе посреди кучи бдительных гвардейцев, мужчина, чья любовь продлится ровно настолько, насколько она будет приносить ему пользу. Трясучка, сверкающий стальной глаз, мужчина, который от её нежного прикосновения превратился из жизнерадостного оптимиста в увечного убийцу. Коска подмигнул ей в ответ — наименее надёжный союзник и самый непредсказуемый враг на всём свете, и он по прежнему мог в любой миг превратиться в любого из них. Дружелюбный… кто знает, что творится там, за его безжизненными глазами?
Далее ехали остальные выжившие предводители Лиги Восьми. Или Девяти. Лироцио Пурантийский, изящно напомаженные усы, проворно проскользнул обратно в рогонтов стан после кратчайшего из альянсов с Орсо. Графиня Котарда, её бдительный дядя никогда далеко от неё не отходит. Патин, первый гражданин Никанте, с императорской осанкой в рваном крестьянском рубище. Хоть он и отказался разделить битву у бродов, но зато явно не прочь разделить победу.
Здесь были даже представители тех городов, что она разорила служа Орсо — граждане Мусселии и Этреи, хитроглазая племянница герцога Кантайна, что в одночасье оказалась герцогиней Борлетты, и судя по виду, сугубо наслаждалась впечатлениями.
Непросто приспособиться к людям, в ком она так долго видела врагов, и по выражениям их лиц, когда те встречались с ней глазами, им было не проще. Она — паук, которого им пришлось терпеть у себя в чулане, чтобы он их избавил от мух. ну а когда с мухами покончено — кому понравится паук на блюде с салатом?
Она отвернулась обратно. Защипало потные плечи. Надо попытаться смотреть вперёд и не оглядываться. Они проезжали вдоль бесконечного изгиба береговой линии моря, сверху носились гагары, кружили, выкликали. Весь путь в носу стоял тот гнилой солёно-острый привкус Талинса. Мимо судоверфей, недостроенных остовов двух огромных линейных кораблей, стоящих на скатах как скелеты двух выбросившихся на берег и разложившихся китов. Мимо канатчиков и парусинщиков, пилорам и морилен, медников и ковальщиков цепей. Мимо бескрайнего и вонючего рыбного рынка, пусты его облупленные прилавки, тихо в его рядах. Наверное в первый раз с тех пор как победа при Светлом Бору опустошила дома и заполнила улицы пьяным от веселья людом.
Позади ярких скоплений представителей рода людского, здания усеивали объявления, как всегда было в Талинсе примерно со времён изобретения печатного станка. Старые торжества и победы, предупреждения, подстрекательства, вопли патриотизма, бесконечно заклеиваемые всё новыми и новыми. Последняя партия несла на себе женское лицо — строгое, честное, прекрасно холодное. Монза с болезненным переворотом кишок осознала, что подразумевалось её лицо. Под ним жирными буквами напечатано: Сила, Отвага, Слава. Орсо однажды сказал ей, что ели достаточно часто провозглашать ложь, то можно превратить её в правду. и вот здесь она, её лицемерная харя, повторяется снова и снова, рвано и сикось-накось прилеплена на просоленные стены. На следующем облупленном фасаде другой набор плакатов, отвратно нарисованных и смазанно напечатанных, изображал её, неуклюже воздевшую меч, снизу пояснение: Никогда не сдадимся, Никогда не уступим, Никогда не простим. Сверху на кирпиче прерывистыми буквами в человеческий рост красной краской выведено одно простое слово:
Месть.
Монза сглотнула, стало ещё более неуютно, чем раньше. Дальше, мимо бессчётных причалов, где рыболовецкие, прогулочные, торговые суда всевозможных форм и размеров, всех осенённых солнцем народов, пошевеливались на волнах огромной бухты. Паутину такелажей сплошь облепили моряки. Все хотят видеть, как Талинская Змея забирает этот город себе.
как происходит то, чего так боялся Орсо.

Коске было хорошо и вольготно.
Жарко, но с блистающей поверхности моря дул успокоительный бриз и одна из вечнорастущего легиона новых шляп надёжно укутывала тенью его глаза. Опасно, в толпе наверняка сидел не один навострившийся убийца, но на этот раз в пределах лёгкой досягаемости имелось несколько куда более ненавидимых мишеней, чем он сам. Глоток, глоток, глоток — голосок пьяноты в его голове, естественно, никогда не затыкался насовсем. Но теперь он стал скорее сварливым шепотом, чем истошным воплем, и приветствия совершенно определённо помогали заглушить его.
Кроме приглушённого запаха водорослей, всё то же самое, что было в Осприи, после его знаменитой победы в Островной Битве. Когда он возвышался в стременах во главе колонны, внимая аплодисментам, вздымая руки и крича "Прошу, не надо!", что означало "Ещё, ещё!" Сама великая герцогиня Сефелина, рогонтова тётка, была той, кто нежилась в отражённых от него лучах славы, всего лишь за какие-то дни до попытки его отравить. Всего лишь за какие-то месяцы до того как ход войны повернулся против неё и её саму отравили. Вот она, стирийская политика. От этого он лишь не секунду задумался — зачем же он в неё влез.
— Меняется обстановка, стареют люди, вместо одних лиц появляются другие, но рукоплескания всё те же — сильные, заразительные и так недолги.
— У, — буркнул Трясучка. Похоже это стало основной фразой северянина, но Коску она вполне устраивала. Несмотря на периодические попытки измениться, он с несоизмеримо большим удовольствием предпочитал говорить, а не слушать.
— От Орсо меня, конечно же, всегда воротило, но в его падении для меня удовольствия мало. — В торце боковой улицы, пока они проезжали рядом, можно было рассмотреть вознёсшуюся статую приводящего в трепет Талинского герцога. Орсо фанатично покровительствовал скульпторам, предоставляя им себя в качестве натуры. С лицевой стороны возвели леса, и сейчас люди облепили его лицо, ликовали и колошматили молотками его суровые черты. — Так за секунду и походя откидывают вчерашних героев. Прямо как откинули меня самого.
— Походу ты закинулся обратно.
— В точности моя мысль! На всех несёт потоком. Смотри как они приветствуют Рогонта и его союзников, ещё на днях самую презренную мразь на лице мира. — Он указал на трепещущие листки, приклееные к ближайшей стене, на коих герцог Орсо выставлен засунутым головой в отхожее место. — Лишь соскобли последний слой плакатов и держу пари, обнаружишь иные, поливающие половину этого шествия самой отвратительной грязью, что можно выдумать. Припоминаю один, где Рогонт гадит в тарелку, а герцог Сальер вилкой уплетает содержимое. Другой, где герцог Лироцио пытается оседлать своего коня. И когда я говорю "оседлать"…
— Хех, — сказал Трясучка.
— В общем конь вышел не особо. Копни на пару слоёв глубже и — сгораю со стыда признаться — найдёшь несколько, выставляющих меня разбойником с самой чёрной на Земном Круге душой, но пока… — Коска послал вычурный поцелуй каким-то дамам на балконе, и они заулыбались и оживились, по всем признакам признавая его своим героем-освободителем.
Северянин пожал плечами. — Здесь, внизу, люди сами по себе ничего не весят. Ветер несёт их куда захочет.
— Я путешествовал по разным местам, — если бегство из одного раздираемого войной бардака в другой соответствовало данному определению — и, по моему опыту, повсюду народ не более увесист. — Он открутил колпачок фляжки. — У людей могут быть всякого рода укоренившиеся убеждения о мироздании в целом, которые оказываются крайне неудобными, когда требуется приложить их к своей собственной жизни. Немногие допустят, чтоб нравственность стала помехой их выгоде. Или даже удобству. Человек искренне во что-то верящий, невзирая на сопряжённые убытки — редкий и опасный тип.
— Есть особый вид придурков выбирающих трудный путь, просто потому что он правильный.
Коска как следует отхлебнул из фляжки, сморщился и поскрёб языком передние зубы. — Есть особый вид придурков которые не могут отличить правильный путь от неправильного. Я, сам понимаешь, не умел никогда. — Он встал в стременах, сдёрнул шляпу и широко ею взамхнул, ликуя как пятнадцатилетний мальчуган. В ответ толпа проревела своё одобрение. Прям будто бы он человек, достойный торжественной встречи. А вовсе не Никомо Коска.

Так тихо, что никто не в силах был услышать, так нежно, что мелодия звучала практически лишь в его сознании, Шенкт напевал.
— Вот она!
Напряжённая тишина разродилась бурей аплодисментов. Народ танцевал, вскидывал руки, славил в истерическом экстазе. Люди рыдали и хохотали, ликовали будто бы что-то в их жизни могло измениться хотя бы на заметную чуточку, когда Монцкарро Муркатто узурпирует престол.
Это ревел поток, который Шенкт часто наблюдал в политике. То краткое чудо, когда к власти приходит новый правитель, и каким способом бы он её не добился, он просто не может совершить ничего дурного. Золотое время в котором люди ослеплены собственными надеждами на что-то лучшее. Конечно, ничто не длится вечно. Пройдёт время, обычно с умопомрачительной скоростью, и блистательный безупречный образ правителя потускнеет. Покроется ржавчиной разочарований, провалов и срывов самих же подданных. Вскоре он не сможет совершить ничего хорошего. Люди затребуют нового лидера, с которым по их мнению они возродятся. По новой.
Но пока они до небес превозносили Муркатто, так громко, что даже видев всё это прежде дюжину раз, Шенкт почти что сам ощутил надежду. А вдруг сей день станет великим днём, первым днём новой эры, и спустя годы он будет гордиться своей сегодняшней ролью. Даже если роль была мрачной. В конце концов, иные могут играть лишь злодеев.
— О судьбы. — Рядом с ним насмешливо скривила губу Шайло. — Да на кого она похожа? Золотой, блядь, подсвечник. Вся насквозь подставная, позолоченная, чтоб гниль скрыть.
— А по-моему ничего так выглядит. — Шенкт и впрямь обрадовался, видя её до сих пор живой, шествующей на чёрном коне во главе ослепительно роскошной колонны. Герцог Орсо может и в самом деле кончен. Его народ салютует новому вождю, его дворец в Фонтезармо окружён и осаждён. Ничто из этого нисколечки не меняло дела. У Шенкта была работа, и он доведёт её до конца, какого угодно горького. В точности как всегда. В конце концов, некоторым пьесам подходит лишь плохая концовка.
Муркатто приближалась верхом, с упёртой решимостью сосредоточив взгляд прямо перед собой. Шенкту уж очень хотелось оттерев толпу шагнуть вперёд, улыбнуться и протянуть ей руку. Но здесь собралось слишком много зрителей, собралось слишком много стражи. Уже скоро миг, когда он поприветствует её лицом к лицу.
А покамест, пока мимо ступал её конь, он стоял и напевал про себя.

Столько народу. Их не сосчитать. Дружелюбный попробовал, и ему стало плохо. Внезапно из толпы выскочило лицо Витари, рядом с тощим мужчиной с короткими, блеклыми волосами и вымученной улыбкой. Дружелюбный приподнялся в стременах, но полощущееся знамя застило его взор и те исчезли. Его ослепило мельтешение тысячи других лиц. Вместо них он стал рассматривать шествие.
Если б они были в Безопасности, и Муркатто с Трясучкой были арестантами, Дружелюбный безо всяких сомнений определил бы по выражению лица северянина, что тот хочет её убить. Но это, более чем жаль, не Безопасность и здесь нет понятных Дружелюбному правил. Особенно раз в дело замешана женщина, ведь все они для него чужестранки. Наверное Трясучка её любил, и тот взгляд голодной ярости — как раз то, как любовь и выглядит. Дружелюбный знал, что они трахались, в Виссерине наслушался их вдоволь. А теперь, она должно быть трахается с великим герцогом Осприи — он был практически в этом уверен, хотя и не мог понять, что это меняет. Тут для него начинался тёмный лес.
Дружелюбный впрямь совсем не понимал еблю, а уж тем более любовь. По его возвращении в Талинс, Саджаам порой брал его с собой к шлюхам, и утверждал, что это награда. Отвергать награду казалось невежливо, сколь бы мало он её ни желал. по началу у него плохо получалось сохранять твёрдость члена. И даже позже, главное наслаждение от возни доставлял счёт числа тычков, прежде чем всё закончится.
Он попытался утихомирить свои разгулявшиеся нервы пересчитыванием цоканий копыт лошади. Походу лучше всего ему не встревать в щекотливые ситуации, оставить при себе беспокойства и позволить событиям течь своим чередом. Если Трясучка и убил бы её, Дружелюбному в общем-то один хер. Веришь, нет, полно народу мечтает её убить. Так и происходит, когда ты строишь из себя невесть что.

Трясучка чудовищем не был. Просто его уже достало.
Достало выставлять себя придурком. Достало, когда собственные добрые намерения ебут хуем в сраку. Достало перетирать себя из-за совести. Достало переживать из-за переживаний других. А самое главное до чёрта достало чесать свою морду. Он скорчил рожу вонзаясь ногтями в шрамы.
Монза была права. Пощада и трусость одно и тоже. Никто не награждал за добрые намерения. Ни здесь, ни на Севере, нигде. Жизнь — злая сволочь, и даётся тем кто берёт что захочет. Правда на стороне самых безжалостных, самых коварных, самых кровавых, и то как все эти мудаки её славят лишь подтверждает это. Он видел как она медленно проезжает впереди, на своём чёрном коне, с ветерком топорщатся волосы. Так или иначе, она во всём права.
И он собирался её убить, собственно только за то, что она трахается с кем-то ещё. Он представлял как закалывает её, зарубает её, режет её десятью разными способами. Он представлял отметины на её рёбрах и как он нежно просунет между ними лезвие. Он представлял порезы на её шее, и как его ладони точно лягут в их выемки и задушат её. Он думал, как будет здорово прижаться к ней ещё раз, в последний раз. Необъяснимо, почему ему приходилось столько раз спасать ей жизнь, рискуя при этом собой, чтобы сейчас размышлять как лучше эту жизнь оборвать. Оказалось правдой то, что говорил ему Девять Смертей — между любовью и ненавистью лишь лезвие ножа. Трясучка знал сотню способов убить женщину, и все они делали её одинаково мертвой. Вопрос представляло — где и когда. Она теперь всё время начеку, ждёт предательского кинжала. Может и не от него, но отовсюду. Их дохрена и помимо него, уж ему ли не знать. Рогонт всё понимал и оберегал её, как скряга свои запасы. Она нужна ему, привлечь все эти толпы на его сторону, и его люди постоянно на страже. Итак Трясучке оставалось ждать, и выбирать время. Но он вполне готов выказать терпение. Как сказала Карлотта — ничего путного не выйдет… в спешке.
— Держись поближе к ней.
— А? — Никто иной как великий Рогонт, ехал по его слепую сторону. Трясучка с трудом сдержался не расквасить кулак об его насмешивую, смазливую харю.
— У Орсо по прежнему есть друзья, здесь. — Глаза Рогонта нервно зыркнули поверх толпы. — Агенты. Убийцы. Повсюду опасно.
— Опасно? С виду тут всё так праздично.
— Ты сейчас пытаешься нас позабавить?
— Даже не приступал. — Трясучка выражал сейчас такую расслабленность и небрежность, что Рогонт не смог бы определить, издевается он или нет.
— Держись поближе к ней! Тебе положено быть телохранителем.
— Я знаю, кто я. — И Трясучка одарил Рогонта широчайшей из ухмылок. — Не ссы. — Он ударил в бока лошади и вырвался вперёд. Поближе к Монзе, как тот и велел. Вполне поближе, чтоб заметить её напрягшуюся скулу. Вполне поближе, в общем-то, чтоб двинуть секирой и раскроить ей череп.
— Я знаю, кто я, — прошептал он. Он не был чудовищем. Просто его уже достало.

Шествие наконец-то подошло к концу в самом сердце города, на площади перед Домом Сената. Крыша громаднейшего здания обрушилась много веков назад, мраморные ступени потрескались и поросли сорняком. Барельефы забытых богов на исполинском фронтоне стёрлись до неразберихи выпуклостей, насестов для легиона говорливых чаек. Десять поддерживающих его огромных колонн с виду держались лишь на честном слове, окрашенные протёками, облепленные обрывками старых объявлений. Но могучий пережиток древних времён до сих пор умалял убогие в своём тщеславии окружающие сооружения-выскочки, прославляя ушедшее величие Новой Империи.
Подиум из щербатых блоков выдавался начиная от ступеней, в затопившее площадь людское море. В одном из углов, в четыре человеческих роста, стояла изъеденная ветрами статуя Скарпиуса, дарующего миру надежду. Его простёртая рука отломилась у запястья несколько сот лет назад и, как самый вопиющий и образный пример ситуации в Стирии, никто не потрудился её восстановить. Перед статуей, на ступенях, у колонн — стояли стражники. Они носили на плащах чёрный талинский крест, но Монза прекрасно понимала, что это люди Рогонта. Пускай Стирии предназначено стать единой семьёй, но солдат в осприйском голубом здесь могли встретить не слишком восторжено.
Она соскочила с седла и зашагала по узкому проходу сквозь толпу. Люди напирали на стражников, кричали ей, умоляли благословить. Как будто прикосновение к ней принесёт им какую-то пользу. Покамест особо не принесло никому. Она безоглядно смотрела вперёд, только вперёд, от туго сжатых челюстей ломило скулы. Ожидала клинка, стрелы, дротика, что принесут ей конец. С удовольствием убила бы за сладкое забытье затяжки, хотя пыталась завязать и с затяжками и с убийствами.
Пока она поднималась по ступеням, над ней нависал Скарпиус, морща уголки своих покрытых лишайником глаз, будто бы говоря — неужто у них не нашлось кого-нибудь получше этой суки? Позади него вздымался чудовищный фронтон, и она представила, а что если в этот самый миг сотне тонн балансирующего на тех колоннах камня наконец взбредёт в голову рухнуть и разом смести всех стирийских предводителей, и её вместе с ними. Не малая её часть надеялась что так и будет, и это тяжкое мытарство побыстрее закончится.
Стайка отцов города — в смысле самых ушлых городских прохиндеев — нервно кучковалась на середине помоста, потея под баснословно дорогущей одеждой, голодно глядя на неё, как гуси на миску сухарей. Когда они с Рогонтом приблизились, старейшины поклонились, в унисон мотнув головами. Наводя на мысль, что они репетировали заранее. Это почему-то разозлило её больше всего.
— Поднимайтесь, — прорычала она.
Рогонт протянул руку. — Где венец? — Он щёлкнул пальцами. — Венец, венец!
Стоящий первым горожанин выглядел дурной карикатурой на мудреца — нос крючком, снежная борода и скрипящий глубокий голос из — под шляпы зелёного фетра, смахивающей на перевёрнутый ночной горшок. — Мадам, меня зовут Рубин. Меня выдвинули говорить от имени города.
— Я Скавье. — Пухлая женщина, чей лазоревый корсет выставлял на показ устрашающе безмерное декольте.
— А я Груло. — Высокий, стройный мужчина, лысый как ягодица, едва ли не оттолкнул Скавье плечом.
— Двое наших самых крупных торговцев, — пояснил Рубин.
Для Рогонта это значило мало. — И?
— И, с вашего соизволения, ваша светлость, мы надеялись обсудить некоторые детали мероприятия…
— Да? Не тяните!
— Что касается титулования, мы надеялись немного отойти от аристократии. "Великая герцогиня" несколько отдаёт тиранией Орсо.
— Мы надеялись… — осмелился вставить Груло, взмахнув пошлым перстнем, — как-то отразить полномочия простого народа.
Рогонт скорчил Монзе рожу, будто сами слова "простого народа" имели привкус мочи.
— Полномочия?
— Быть может избранный президент? — предложила Скавье. — Первый гражданин?
— В конце концов, — вставил Рубин, — предыдущий великий герцог, всё ещё технически… жив.
Рогонт скрежетнул зубами. — Его обложили в Фонтезармо, в дюжине миль отсюда, как крысу в норе! Вопрос лишь времени, когда он предстанет пред правосудием.
— Но вы поймите, что буква закона может послужить затруднением…
— Буква закона? — Рогонт говорил разъярённым шёпотом. — Скоро я стану королём Стирии, и среди тех, кто меня коронует должна быть великая герцогиня Талинская! Я буду королём, понятно вам? Гнёт буквы закона для других людей.
— Но, ваше великолепие, это могут расценить как несоответствие…
Для человека с репутацией чрезмерного запаса терпения, за последние несколько недель оно стало заканчиваться у Рогонта крайне быстро. — Насколько большим несоответствием станет, если я, скажем, повешу вас? Здесь. Сейчас. Вместе со всеми мерзавцами-уклонистами этого города. Пока будете болтаться, сможете поспорить друг с другом о процедурах закона.
Угроза растекалась между ними в долгом, неприятном молчании. Монза оперлась на Рогонта, остро ощущая на себе великое множество глаз. — Нам бы сейчас не помешало немножко сплочённости, правда? У меня предчувствие, что повешенье расценят неправильно. Давайте просто всё проведём до конца, хорошо? А потом все сможем полежать закрыв глазки.
Груло осторожно прочистил горло. — Разумеется.
— Долгая беседа завершилась там, откуда мы начали! — огрызнулся Рогонт. — Давайте сюда чёртов венец!
Скавье извлекла тонкий золотой ободок. Монза медленно повернулась лицом к толпе.
— Народ Стирии! — Взревел Рогонт за её спиной. — Дарую вам великую герцогиню Монцкарро Талинскую! — Почувствовалось лёгкое давление, когда он опустил обруч ей на голову.
И вот так просто её вознесли к головокружительным высотам власти.
С лёгким шелестом все преклонили колена. Тишина затопила площадь, она даже расслышала как чиркают и хлопают крыльями птицы наверху фронтона. Она даже расслышала брызги, когда неподалёку от неё упал помёт, пачкая древние камни белыми, чёрными и серыми точками.
— Чего они ждут? — Прошипела она Рогонту, изо всех стараясь не шевелить губами.
— Речь.
— Я?
— Кто ж ещё?
Волна сбивающего с ног ужаса окатила её. Судя по толпе, у них было численное преимущество раз этак в пять тысяч. Но её не оставляло предчувствие, что как первое действие в качестве главы госдарства, паническое бегство с подиума могут неправильно расценить. Поэтому она неторопливо и как никогда в жизни твёрдо шагнула вперёд, пытаясь привести в порядок разбредающиеся мысли, откопать слова которых у неё не было за тот кусочек времени, который у неё был.
Она прошла сквозь великую тень Скарпиуса и вышла под свет дня, и море лиц открылось перед ней, потянулось к ней, упоённо таращив глаза. Их рассеянный ропот, перешёл сперва во взволнованный шелест, потом в зловещую тишину.
— Я никогда не была склонной… — Её голос оказался жалким писком. Ей пришлось прокашляться, сплюнуть через плечо и осознать, что плевать определённо нечем. — Я никогда не была склонной произносить речи! — Уж это-то очевидно. — Скорее браться за дело, чем о нём рассуждать. Наверное потому, что росла крестьянкой. Сперва мы разберёмся с Орсо! Избавимся от этой гадины. Затем… ну… затем бои закончатся. — Странный шепоток пробежался сквозь коленопреклонённую толпу. Без улыбок, это уж точно, зато с рассеянными, мечтательными взглядами, затуманенными глазами. Несколько голов кивало. Её поразило томящееся, нарастающее напряжение в её собственной груди. Прежде она никогда по настоящему не задумывалась, о том что хочет завершить бои. Она никогда ничем иным не занималась.
— Мир. — И тот притихший шепоток вновь всколыхнул площадь. — У нас будет собственный король. Вся Стирия промарширует в едином строю. К концу Кровавых Лет. — Она подумала о пшенице на ветру. — Быть может у нас получится растить урожай. Не могу обещать вам лучшей жизни, потому что, ну, она такая какая есть. — Она неуклюже посмотрела на ноги, перемещая вес с одной на другую. — Но я обещаю приложить к этому все свои силы, чего бы мне это не стоило. Давайте выберем достижимые для каждого цели, и посмотрим, как пойдут дела. — Она перехватила взгляд старика, со слезами на глазах и трясущимися губами безотрывно глядящего на неё, прижимая к груди шляпу.
— Вот и всё! — выпалила она.

Любой нормальный человек в такой тёплый денёк оделся бы полегче, но Муркатто, с характерным упрямством, выбрала латный и, как оказалось, до смешного пышный доспех. Следовательно, единственной возможностью Морвеера было избрать целью её незащищённое лицо. Тем не менее, меньшая мишень представляла лишь больший и более почётный вызов его возвышенному искусству меткости. Он выдохнул полной грудью.
К его ужасу, в ключевой момент она сдвинулась и опустила взгляд на помост. Игла на тончайший волос разминулась с её лицом и сверкнула на фоне одной из колонн древнего Дома Сената.
— Вот падла! — зашипел он через мундштук духовой трубки, уже нашарив в кармане ещё один заряд, снимая с него колпачок и тихонько просовывая его в ложе.
И тут снова случился приступ невезения, которое обильно мучило Морвеера с самого рожденья. Как только он приложил губы к трубке, Муркатто оборвала своё неумелое ораторство формальным "Вот и всё!". Толпа разразилась восхищёнными аплодисментами, и его подтолкнул под локоть какой-то мужлан, восторженно хлопающий рядом с затенённым дверным проёмом, где таился Морвеер.
Смертоносный снаряд отклонился далеко от цели и канул в напирающую толпу у помоста. Мужик, чьи дикие жесты несли ответственность за промах выстрела, огляделся. Его широкое, небритое лицо скривилось от подозрения. Внешность у него была как у рабочего — руки-глыбы, пламя человеческого интеллекта едва тлеет в освинелых глазках.
— Эй, что это ты…
Проклятье рабочему классу, морвееровское покушение оказалось полностью сорвано. — Мои глубочайшие извинения, можно вас попросить подержать вот это?
— Э? — Мужик уставился на духовую трубку, внезапно вложенную прямо в его мозолистые руки. — А! — Когда Морвеер кольнул его зяряженной иглой в запястье. — Какого хрена?
— Преогромнейшая благодарность. — Морвеер забрал трубку и вместе с иглой сунул её в один из мириадов потайных кармашков. Подавляющему большинству людей требуется уйма времени, чтоб по настоящему прийти в ярость, обычно вследствие предсказуемого ритуала нагнетания обстановки угрозами, оскорблениями, вызывающим видом, толчками и так далее. Мгновенно действовать им абсолютно чуждо. Вот и толкальщик под локоть только сейчас начал выглядеть взаправду злым.
— Эй! — Он поймал Морвеера за отворот. — Ты… — Взгляд стал отсутствующим. Он покачнулся, моргнул. У него вывалился язык. Морвеер схватил его под руки, задыхаясь под внезапным весом покойного, когда у мужика подкосились колени. И страдая от приступа боли в пояснице, уложил того на землю.
— Он жив? — буркнул кто-то. Морвеер поднял взгляд чтобы увидеть полудюжину не отличающихся разнообразием мужчин, угрюмо его разглядывающих.
— мы тут пивка перебрали! — Сквозь шум прокричал Морвеер, добавляя фальшивый смешок. — И мой спутник оказался совершенно невменяем.
— Невме-что? — произнёс один.
— Пьян! — Морвеер придвинулся ближе. — Он так, так гордился тем, что великая Талинская Змея теперь хозяйка наших судеб! А мы разве нет?
— Айе, — пробормотал один, полностью сбитый с толку, зато частично смягчившийся. — Правь, Муркатто! — нелепо завершил он к одобрительному похрюкиванию своих обезьяноподобных сотоварищей.
— Рождена среди нас! — прокричал другой, потрясая кулаком.
— О, воистину. Муркатто! Свобода! Надежда! Долой замшелую… глупость! Пора, друг! — Морвеер закряхтел от усилий, затаскивая большого человека, теперь большой труп, в тень крыльца. Сморщился, разгибая сведённую спину. Затем, раз остальные больше не обращали на него внимания, скользнул в толпу, всё ёщё кипя от негодования. В самом деле невыносимо, что эти слабоумные могут так вдохновенно приветствовать женщину которая родилась вовсе не с ними, а на клочке заросшей кустарником пустоши на самом краю талинской территории, где, как всем известно, границы менялись постоянно. Жестокая, коварная, лживая, соблазнительница учеников, убийца без разбору, шумно творящая блуд крестьянка, воровка без крупицы совести, чьи командирские качества заключались лишь в суровом виде, паре побед над некомпетентными соперниками, вышеупомянутой слонности к незамедлительным действиям, падении с горы и случайного дара пригожего личика.
Волей-неволей ему сейчас как и раньше, подумалось о том, что симпатичным жить несоизмеримо легче.

Львиная шкура

Много чего поменялось, с тех пор как Монза в последний раз поднималась верхом к Фонтезармо, хохоча вместе с братом. С трудом верилось, что прошёл всего лишь год. Темнейший, безумнейший, самый кровавый год из всех подобных ему, что составляли её жизнь. Год, который из покойницы вознёс её в герцогини, и пока что запросто мог столкнуть обратно.
Вместо утреннй зари разгоралась вечерняя. Пока они восходили по извилистой тропе солнце опускалось сзади, на западе. По обеим сторонам от пути, там где поверхность кое-как могла сойти за плоскую, люди натянули палатки. Ленивыми кучками они сидели подле них в мерцающем свете привальных костров — ели, пили, латали сапоги или чистили доспехи, вяло таращились на проезжающую мимо Монзу.
Год назад с ней не было конвоя сопровождения. Теперь же дюжина рогонтовых копейщиков неотвязно как щенки следовали за ней, куда бы она не направлялась. Потрясало, что они не топочут следом за ней в сортир. Последнее, что грядущий король от неё хотел — быть скинутой с горы повторно. Полюбому, не до того, как ей выпадет удача его короновать. Орсо — вот кому она помогала завладеть короной двенадцать месяцев назад, а Рогонт был злейшим врагом. Для женщины, стремящейся хранить верность, она крутоватенько развернулась за эти двенадцать месяцев.
В то время рядом с ней был Бенна. Теперь же — Трясучка. Что означало отсутствие болтовни, и того меньше смеха. Его лицо — сейчас лишь жёсткие контуры, незрячий глаз отражал последние отблески угасающего света. Она знала, что им он ни черта не видит, но всё равно чувствовала, что тот всегда нацелен прямо на неё. Даже едва ли произнося слова, он всё равно повторял — такой была бы ты.
У вершины горели огни. Пятна света на склонах, жёлтое свечение за чёрными контурами башен и стен, смазаные пятна дыма повисли в глубоком вечернем небе. Дорога ещё раз вильнула назад, затем совсем оборвалась у баррикады, сделанной из трёх перевернутых телег. Там, на полевом сиденьи сидел Виктус, грея руки у костра, на шее пылала жаром коллекция награбленых цепочек. Он ухмыльнулся, когда она вздыбила коня, и нелепо вычурно отдал честь.
— Великая герцогиня Талинская в бардаке нашего лагеря! Ваша светлость, нам так неловко! Было бы у нас время подготовиться к вашему царственному визиту, мы бы куда-нибудь дели весь этот мусор. — И он широко развёл руками на море взбитой грязи, голые камни, обломки реек от клетей и рассыпавшийся на горном склоне фургон.
— Виктус. Воплощение духа наёмника. — Она слезла с седла, стараясь не выказывать боль. — Прожорлив как утка, подобно голубю храбр, подобно кукушке верен.
— Я всегда брал за образцы более благородную дичь. Боюсь вам придётся оставить лошадей, отсюда мы отправимся траншеей. Герцог Орсо весьма нелюбезный хозяин — взял привычку стрелять из катапульт по любому гостю, что вздумает явиться.
Он вскочил, отряхнул пыль с холстины, на которой сидел, затем указал на неё унизанной кольцами ладонью. — Наверное я обеспечу бойцов, чтобы вас понесли?
— Я пойду так.
Он одарил её издевательким взглядом. — И, не сомневаюсь, произведёте впечатление своей дивной походкой, хотя я бы счёл, что вам подобает облечься в шелка, подчёркивая ваше высокое положение.
— Не одежда творит человека, Виктус. — Она в свой черёд одарила издевательким взглядом его украшения. — Говно остаётся говном, сколько золота на себя не нацепит.
— Ох как мы по тебе соскучились, Муркатто. Погнали.
— Ждите тут, — отрывисто приказала она рогонтовой охране. Всё время таскать их за собой означало выглядеть слабой. Выглядеть, будто она в них нуждается.
Их сержант вздрогнул. — Его светлость самым…
— Ссать я хотела на его светлость. Ждите тут.
Она со скрипом сошла вниз по ступеням из старых ящиков и очутилась внутри горы. За плечом — Трясучка. Траншеи не слишком-то отличались от тех, что они вырыли вокруг Муриса, годы тому — скаты плотно утрамбованной земли поддерживались обрезками брёвен, всё так же воняло рвотой, плесенью, сырой землёй и скукой. В тех траншеях они прожили добрых шесть месяцев, как крысы в подвале. Там начали гнить её ноги, а Бенна подхватил такой злющий понос, что потерял четверть своего веса и всё своё чувство юмора.
Пока они пробирались сквозь окопы, рвы и землянки, она даже заметила пару знакомых лиц — ветеранов, годами сражавшихся за Тысячу Мечей. Она кивала им точно так же как в старь, когда ими командовала, а они кивали в ответ.
— А Орсо точно там? — окликнула она Виктуса.
— О, само собой. Коска разговаривал с ним в первый же день.
Такая мысль не очень то ободрила Монзу. Когда Коска начинает разговаривать с врагами, он обычно заканчивает обогатившимся и сменившим сторону. — И что у этих двух хмырей нашлось сказать друг другу?
— Спроси Коску.
— Спрошу.

— Мы полностью окружили местность, на этот счёт не переживай. С трёх сторон траншеи. — Виктус хлопнул по земле возле себя. — Если наёмнику и можно доверить какое-нибудь дело, так это вырыть в земле дырищу, чтобы в ней спрятаться. А там, ниже, в лесах у подножия утёса, расставлено оцепление. — В лесах где Монза прервала своё падение, в куче отбросов, переломанная в кашу, воющая как мертвец в аду. — И вдобавок отборные цвета стирийской военщины. Осприйы, сипанийцы, аффойцы, в большом числе. И все жаждут видеть мёртвым нашего бывшего работодателя. Без нашего соизволения не выберется и крыса. К тому же захоти Орсо бежать, он бежал бы несколько недель назад. А он не стал. Ты ведь знаешь его лучше всех? Думаешь он попытается свалить сейчас?
— Нет, — пришлось ей признать. Он скорее умрёт, что устраивает её наилучшим образом. — Нам-то как туда добраться?
— Кто бы ни создал это сучье место, своё дело они знали. Поверхность возле прохода во внутренний двор слишком отвесна, чтобы можно было что-то предпринять.
— Я бы могла вам об этом порассказать. Северная сторона внешней крепости — наилучший участок для штурма. Затем уже оттуда пытаться одолеть внутреннюю стену.
— И мы того же мнения, но между замыслом и действием лежит целая пропасть, тем более, когда речь идёт о высоких стенах. Вот неповезло-то. — Виктус забрался на ящик и поманил её. Меж двумя высокими бортами, за рядом торчящих вверх по склону заострённых кольев он увидела ближайший бастион крепости. Одну из башен охватил пожар, высокая крыша рухнула, оставляя лишь конус увитых пламенем голых балок, зазубрины бойниц выделялись на красном и жёлтом, чёрный дым столбом упирался в тёмно-синее небо.
— Мы подожгли эту башню, — он горделиво указал в ту сторону, — катапультой.
— Прекрасно. Можно расходиться по домам.
— Хоть что-то, разве нет? — Он повёл их сквозь длинный, пропахший сыростью и кислым потом блиндаж, где по обе стороны на лежанках храпели люди. — "Войны выигрываются не одним великим деянием", — произнёс он нараспев подобно плохому актёру — "но множеством ничтожных стечений обстоятельств." — Разве не ты нам постоянно твердила? Кто это был? Сталикус?
— Столикус, тупица.
— Короче какой-то дохлый мужик. В любом случае, у Коски есть план, но пусть он тебе скажет сам. Знаешь как старики любят порисоваться. — Виктус остановился перед полостью в скале, где сходились траншеи, укрытой крышей из тихонько полощущейся парусины и освещённой единственным шипящим факелом. Генерал-капитан сказал, что будет вовремя. Пожалуйста пользуйтесь всеми удобствами, пока его нет. — Удобства представляли собой грязь. — Если не хотите чего-нибудь ещё, ваша светлость.
— Всего лишь одно. — Он одёрнулся от неожиданности, когда она смачно плюнула ему в глаз. — Это за Бенну, вероломное ты уёбище.
Виктус утёр лицо, глаза переползали с Трясучки на неё. — Я не сотворил ничего, чего не сделала бы ты. И уж наверняка ничего, чего бы не сделал твой братан. Ничего что вы оба не сделали Коске, а вы ему были обязаны поболе, чем я тебе…
— Вот поэтому ты и утираешь рожу, а не пытаешься засунуть обратно кишки.
— Ты хоть раз задумывалась, а может ты сама навлекла на себя всё это? Повышенное честолюбие означает повышенную опасность. А всё что делаю я — плыву себе по течению…
Трясучка внезапно выступил вперед. — Тогда плыви отсюда, пока тебе глотку не перерезали. — Монза вдруг заметила кинжал в его большом кулаке. Тот, что она вручила ему в первый день их знакомства.
— Полегче ты, здоровяк. — Виктус поднял ладони, заблестели кольца. — Отчаливаю, не парься. — Он устроил целое представление, поворачиваясь и напыщенно удаляясь в ночь. — Вам обоим надо обуздать вспыльчивость, — вильнув пальцем через плечо. — Какой смысл белениться из-за каждого пустяка. Поверьте, такое всегда кончается кровью!
Монзу не пришлось бы долго убеждать. Всё кончается кровью, за что бы она не бралась. Она осознала, что осталась наедине с Трясучкой, то чего она последние несколько недель избегала как проказы. Она знала, что ей нужно что-то сказать, сделать некий шаг навстречу улаживанию, утрясыванию с ним отношений. Между ними не всё гладко, но по крайней мере он её человек, а не рогонтов. Вероятно в грядущие дни ей понадобится кто-то спасающий жизнь, а он всё же не был чудовищем, как бы при этом не выглядел.
— Трясучка. — Он повернулся, всё ещё сжимая кинжал, стальное лезвие и стальной глаз отразили огненные языки факела и замерцали цветами пламени. — Послушай…
— Нет, это ты послушай. — Он оскалился, делая к ней шаг…
— Монза! Ты пришла! — Из траншеи выплыл Коска, широко раскинув объятья. — И привела моего милого северянина! — Не обращая внимания на кинжал он пожал свободную руку Трясучки, затем обхватил Монзу за плечи и расцеловао в обе щёки.
— У меня не срослось поздравить тебя на твоём выступлении. Родилась крестьянкой. Тонкий ход. Скромность. А слова о мире! От тебя? Всё равно что слышать, как крестьянин истово надеется на глад и мор. Даже сей старый мерзавец не устоял, но дрогнул.
— Отъебись, старикашка. — Но сама втайне обрадовалась, что уже не надо подыскивать трудных слов.
Коска вздёрнул брови. — Ты сумела затронуть правильные вещи…
— Иным людям правильные вещи не по душе, — вымолвил Трясучка своим могильным шёпотом, убирая нож. — Ты ещё этого не выучил?
— Век живи — век учись. Сюда, камрады! Чуть-чуть поднимемся повыше и насладимся зрелищем штурма.
— Вы атакуете? Прямо сейчас?
— Мы попытались при дневном свете. Не сработало. — С виду не походило, что тьма сработает лучше. Весь проход заполонили раненые — корчи, стоны, кровавые бинты. — А где же мой уважаемый наниматель, его светлость герцог Рогонт?
— В Талинсе. — И Монза харкнула в грязь. Тут её было куда ни плюнь. — Готовится к коронации.
— Так рано? Он, полагаю, в курсе, что Орсо жив и по всем приметам поживёт ещё какое-то время? Не ведётся ли речь о торговле шкурой неубитого льва?
— Я ему об этом напоминала. Много раз.
— Представляю. Талинская Змея советует притормозить Глистоползучему Герцогу. Смех да и только!
— Имеется и некоторая польза. Наводя лоск к церемонии он занял работой в Доме Сената каждого городского плотника, ювелира и швею.
— Халупа хренова на него там не рухнет?
— Будем надеяться, — пробормотал Трясучка.
— По идее здание должно напоминать всем гордые тени стирийского имперского прошлого, — произнесла Монза.
Коска хмыкнул. — Ага, либо позорный крах последней попытки стирийского объединения.
— Об этом я тоже ему говорила. Много раз.
— Пропустил мимо ушей?
— Начинает вырабатывать такую привычку.
— О, да это зазнайство! Как сам некогда долго страдавший таким недугом, я быстро распознаю симптомы.
— Значит тебе понравится ещё один. — Монза не могла прератить издёвки. — Он везёт тысячу белых певчих птиц аж из далёкого Тхонда.
— Всего тысячу?
— По идее они должны символизировать мир. Их выпустят над толпой, когда он, уже королём Стирии возденет руки приветствовать народ. И прихлебатели со всех краёв Земного Круга — графы, герцоги, принцы и даже, насколько я знаю, сам Бог охуевших гурков — станут рукоплескать его исполинскому самомнению и падать вверх тормашками, чтобы лизнуть его толстую жопу.
Коска вскинул брови. — Я улавливаю охлаждение Осприйско-Талинских отношений?
— В коронах есть что-то такое, от чего люди становятся дураками.
— Тому, кто обретает свою, ты и об этом напоминала?
— Пока не разодрала глотку. Но он, надо же, не захотел и слушать.
— Видать намечается ещё то событие. Жаль что без меня.
— Тебя не будет?
— Меня? Нет, нет, нет. Я только собью накал торжественности. Ходят слухи, обвиняющие меня в некоем тёмном дельце, предпринятом ради Виссеринского герцогства, можешь такое представить?
— Ни за что.
— И откуда только взялись эти притянуте за уши сплетни? Вдобавок кто-то должен составить компанию герцогу Орсо.
Она кисло провела языком по губам и снова сплюнула. — Слыхала я, что вы с ним уже трепались.
— Всего-то пара фраз ни о чём. Погода, вино, женщины, его неминуемая гибель. Всё как всегда. Он заявил, что заполучит мою голову. Я ответил что всецело разделяю его к ней влечение, судя по тому, что мне самому от неё уйма проку. Я был строг, но на самом деле от души забавлялся, он же, откровенно говоря, стал какой-то сварливый. — Коска покрутил в воздухе длинным пальцем. — Это он из-за осады не в духе, такое моё мнение.
— Стало быть сменить сторону он тебе вовсе не предлагал?
— Наверное таков был бы его следующий тезис, но нас в некотором роде прервал арбалетный залп и бесплодный натиск на стены. Наверное тема всплывёт, когда мы соберёмся за чашкой чая в следующий раз.
Траншея расширялась в блиндаж, большей частью покрытый настилом из досок. низковато, чтобы стоять выпрямившись. По правую руку, наготове чтобы по ним взбирались и присоединялись к атаке, к скату прислонялись лестницы. Добрых шесть десятков доспешных и вооружённых наёмников преклоняли колена, наготове чтобы так и сделать. Коска, пригнувшись, пошёл меж их рядов, похлопывая по спинам.
— Слава, братушки, слава, и звонкая монета!
Их угрюмые оскалы превращались в улыбки, они колотили оружием в щиты, в нагрудники, в шлемы, подымая согласный грохот.
— Генерал!
— Генерал-капитан!
— Коска!
— Парни, парни! — Он застенчиво хихикал, пихал в плечи, тряс руки, развязно отдавал честь. Во всём настолько далеко от её манеры командовать, что дальше некуда. Ей волей-неволей требовалось оставаться холодной, суровой, неприступной — или её никто бы не уважал. Женщине не позволительна роскошь быть приветливой с мужчинами. Поэтому она разрешала Бенне выполнять за неё норму по смеху. Похоже поэтому смех и иссяк, с тех пор как его убил Орсо.
— А вот тут наверху мой маленький домик вдали от дома. — Коска провел их по лестнице в подобие сарая из толстых брёвен, освещённое парой перемигивающихся ламп. В одной из стен был широкий проём, заходящее солнце отбрысывало с запада последний отблеск над тёмной, плоской равниной. Узкие окна выходили прямо на крепость. Один угол занимал штабель клетей, в другом располагалось кресло генерал-капитана. Возле него стоял покрытый кипой раскиданных карт, обгрызанных засахаренных фруктов, бутылок различной окраски и наполненности, столик. — Как бой?
Дружелюбный сидел поджав ноги, с костями промеж коленей. — Идёт.
Монза придвинулась к одному из узких оконцев. Уже почти ночь, и она едва могла различить хоть какие-то признаки штурма. Разве только случайную тень движения у крошечных бойниц, случайный отсверк металла в отсветах разбросанных по склону походных костров. Но она слышала. Неясные выкрики, приглушённые вопли, лязганье металла, что невнятно доносил ветерок.
Коска влез в потрёпанное генерал-капитанское кресло и плюхнул на стол ноги в грязных сапогах, звеня бутылками. — Нас четверо и все мы снова вместе! Прямо как в Доме Удовольствий Кардотти! Прямо как в галереях Сальера! Счастливые денёчки, да?
Был скрип и уффф спущенной катапульты и снаряд, вспыхнув, прошкворчал над головой и разбился о ближний бастион твердыни, взметая огненный вал, прочерчивая дуги сверкающих углей. Матовый сполох осветил лестницы у каменных блоков, ползущие по ним крохотные фигурки, короткий отсверк стали, затем всё опять померкло до черноты.
— По твоему сейчас уместны шуточки? — пробубнила Монза.
— Дурачиться лучше всего в тяжкие дни. Ты же не зажигаешь свечи в полдень?
Трясучка бросил мрачный взгляд вверх по склону в сторону Фонтезармо. — Ты серьёзно считаешь, что у тебя есть шанс взять те стены?
— Вон те? Ты что — псих? Они же одни из мощнейших в Стирии.
— Тогда зачем…
— Просто сидеть сложа руки — дурное дело. У них вдоволь еды, воды, оружия, и хуже того, верности. Они могут держаться там месяцами, в течение которых дочка Орсо, королева Союза, способна возобладать над своим нехочухой мужем и выслать подмогу. — Монза прикинула, не возымело ли разницу, что король узнал о предпочтении его женой женщин…
— И какой должен быть толк от созерцания валящихся со стен ваших людей? — Спросил Трясучка.
Коска пожал плечами. — Оно выматывает защитников, не даёт им роздыха, заставляет гадать откуда мы нападём и отвлекает внимание от прочих наших дел.
— Куча трупов ради того, чтобы отвлечь.
— Без них как следует не отвлечёшь.
— А как ты заставишь людей ради такого взбираться на лестницы?
— Старый Сазайнов способ.
— Чего?
Монза вспомнила, как Сазайн показывал новобранцам деньги, сложенные искрящимися стопками. — Коли стены падут, тысяча серебренников первому бойцу на забороле, по сотке каждому из десяти кто пробьётся следом.
— При условии, что они выживут, чтобы забрать награду, — добавил Коска. — Если задание невыполнимо, они её никогда не получат, а если всё ж выполнят — ты добьёшься невозможного за две тысячи серебренников. Это обеспечивает плотный поток целеустремлённых тел по лестницам и дарит добавочный выигрыш отсеивания храбрецов из отряда.
Трясучка выглядел ещё сильнее озадаченным. — Да зачем бы тебе оно надо?
— "Отвага есть добродетель покойников", — протянула Монза. — "Не в правилах мудрого командира на неё полагаться".
— Вертурио! — Коска хлопнул по ноге. — Люблю я тех авторов, что могут прикольно преподнести смерть! Отважным людям найдётся своё применение, но они охереть как непредсказуемы. Раздражают толпу. Опасны для окружающих.
— Не говоря о возможном соперничестве во власти.
— В общем вернее всего снимать пенку, — и Коска наглядно изобразил небрежное стряхивание двумя пальцами. — Из умеренно малодушных выходят гораздо лучшие солдаты.
Трясучка раздражённо покачал головой. — Я хуею, как красиво вы воюете!
— Красиво воевать нельзя, друг мой.
— Ты сказал — отвлекаете, — встряла Монза.
— Ну да.
— От чего?
Раздалось внезапное шипение и Монза боковым зрением уловила огонь. Мгновением позже её щеку окатило жаром. Она крутанулась, уже вытаскивая Кальвес. Ишри развалилась на ящиках, лениво обмякнув, будто матёрый котяра на солнышке, голова откинута, длинная, тонкая нога в бинтах свисала с досок и слегка покачивалась вперёд-назад.
— А просто сказать привет тебе религия не позволяет? — окрысилась Монза.
— И что же в этом было бы забавного?
— Ты непременно обязана отвечать вопросом на вопрос?
Ишри прижала руку к замотанной груди, вытаращив чёрные глаза. — Кто? Я? — Она что-то катнула между большим и средним пальцами, маленькое чёрное зёрнышко. И со сверхъестественной меткостью щелбаном запустила его в лампу возле Трясучки. Шарик рванул с шипеньем и вспышкой, стеклянный колпак треснул, посыпались искры. Северянин отшатнулся, ругаясь и стряхивая с плеча тлеющий пепел.
— Некоторые зовут его гуркский сахар. — Коска причмокнул. — На мой вкус звучит приятнее, чем гуркский огонь.
— Две дюжины бочек, — промурлыкала Ишри, — любезно предоставил пророк Кхалюль.
Монза нахмурилась, — Для человека, которого я разу не видела, он дюже крепко нас полюбил.
— Всё куда лучше… — Темнокожая змеёй сползла с ящиков, держа руки над головой. Через всё тело, от плечей до бёдер пробегали волны, будто костей в ней не было вовсе. — Он возненавидел ваших врагов.
— Лучше нет основы для альянса, чем общая ненависть. — Коска смотрел как она извивалась, с выраженьем, застывшим между недоверием и очарованием. — Настала новая эпоха, друзья мои. В былые времена надо было месяцами рыть, прокладывать сотни шагов подземных галерей, изводить на подпорки тонны леса, набивать всё это соломой и маслом, поджигать, драпать, будто гонятся черти, а потом в половине случаев оказывается, что стены даже не рухнули. На этот раз же — хватит пробить вполне глубокую штольню, вложить туда сахар, высечь искру и…
— Быдыщ, — сказала Ишри, поднимаясь на цыпочках и раздвигая в стороны руки.
— Бададащ, — ввернул Коска. — Вот, по ходу дела так в наши дни ведут осады, и кто я такой чтобы пойти супротив моды… — Он щелчком сбил пылинку с бархатного камзола. — Сезария гений сапёрного ремесла. Он ведь подрубил колокольную башню в Ганзетте. Правда с опережением расчётного срока, и пару бойцов завалило обломками. Я когда-нибудь рассказывал вам…
— И если ты обрушишь стены? — спросила Монза.
— Ну, тогда наши люди хлынут в брешь, сокрушат ошеломлённых защитников и внешний двор — наш. В тамошних садах у нас будет ровная поверхность, где можно развернуться и место для реализации численного преимущества. Брать внутренний дворик уже дело обычных лестниц, крови и алчности. Затем штурмуем дворец. Сама понимаешь — по всем правилам и обычаям. Меня ждёт моё разграбление, а тебя ждёт…
— Моя месть. — Монза сузила глаза на зубчатый силуэт крепости. Где-то там был Орсо. Лишь в паре сотен шагов. Наверное из-за ночи, огня, пьянящей смеси темноты и опасности, но в ней вздымалось что-то из её прежнего азарта. То лютое неистовство, что она ощутила, когда сделала заплетающийся шаг в дождь из старой хибары похитителя костей. — Через сколько будет готова штольня?
Дружелюбный оторвал взгляд от костей. — Через двадцать один день и шесть часов. Судя по их скорости.
— Жаль. — Ишри оттянула нижнюю губу. — Я так люблю фейерверки. Но мне пора возвращаться на юг.
— Мы тебе уже надоели? — спросила Монза.
— Мой брат убит. — Её чёрный глаза оставались безучастны. — Женщиной, что ищет отмщения.
Монза насупилась, не понимая издеваются над ней или нет. — Эти сучары отыщут способ причинить вред, не так ли?
— Но всегда не тем, кому надо. Моему брату повезло, он теперь с Богом. По крайней мере мне так сказали. Страдает остальная семья. Нам предстоит засучить рукава. — Она плавно перемахнула вниз на лестницу, голова откинулась набок. Настолько неестественно, что оказалась на верхней перекладине. — Постарайтесь, чтобы вас не прикончили. Я не намереваюсь пустить прахом все свои труды.
— Когда мне перережут горло, я больше всего буду горевать о твоих трудах. — Ничего. Лишь тишина. Ишри исчезла.
— Походу теперь у вас недостача храбрецов, — донеслось карканье Трясучки.
Коска вздохнул. — У нас и вначале то их было немного. — Оставшиеся в живых после штурма карабкались вниз по горному склону в дрожащем свете огней наверху. Монза лишь различила, что последняя лестница накренилась, рухнула и наверно одна-две точки отвалились от неё в падении. — Но не тревожтесь. Сезария роет не покладая рук. Вопрос лишь времени и Стирия станет единой. — Он вынул железную фляжку из внутреннего кармана и открутил колпачок. — Или у Орсо проснётся здравый смысл и он предложит мне достаточно, чтобы снова сменить сторону.
Она не рассмеялась. Наверно её и не смешили. — А не пора ли попробовать окончательно встать на ту или иную сторону?
— Да с какой стати вообще кому-то так поступать? — Коска поднял фляжку, глотнул и довольно причкомкнул. — Это война. Здесь нету правых сторон.

Приготовления

Вне зависимости от природы великого события, ключом к успеху всегда являются приготовления. Три недели весь Талинс готовился к коронации великого герцога Рогонта. Тем временем Морвеер готовился к покушению на него и его союзников. В оба плана было вложено так много труда, что сейчас, когда настал день их осуществления, Морвеер практически скорбел о том, что успех одного означал грандиозный провал другого.
Говоря начистоту, он мало добился даже в ничтожнейших областях безмерно честолюбивого заказа герцога Орсо убить не больше не меньше, а шесть глав государств и генерал-капитана впридачу. Его бесплодное покушение на Муркатто в день её триумфального возвращения в Талинс, принесшее на выходе одного лишь отравленного простолюдина, да сорванную спину, оказалось лишь первой из неудач.
Проложив путь к одной из самых именитых талинских белошвеек сквозь разболтавшееся окно заднего двора, он запрятал смертельную Америндову колючку в декольте изумрудно-зеленого платья предназначавшегося графине Котарде из Аффойи. Увы, Морвеер обладал лишь самыми ограниченными познаниями по части дамских платьев. Была бы с ним Дэй, она несомненно указала бы на то, что облачение раза в два крупнее их щупленькой жертвы.
В тот самый вечер графиня явилась на званый ужин во всём блеске, её изумрудно-зелёное платье повергло всех в изумление. В последствии Морвеер к вящей досаде узнал, что чрезвычайно дородная супруга одного из ведущих торговцев также заказала зелёное платье у этой же белошвейки, но не смогла посетить мероприятие из-за таинственного недомогания. Состояние быстро ухудшилось и увы, через насколько часов она скончалась.
Пятью ночами спустя, после неприятного полдня, проведённого зарывшись в угольной куче, дыша через трубочку, ему удалось обработать устрицы герцога Лироцио паучьим ядом. Была бы Дэй с ним на кухне, она могла бы подсказать в пользу более обычной еды, но Морвеер не устоял перед самым достопримечательным блюдом. Герцогу, увы, поплошало после тяжелого полдника и он взял лишь кусочек хлеба. Моллюсков распорядились отправить кухонной кошке, ныне усопшей.
Следующую неделю, ещё раз представившись как пурантийский виноторговец Ротсак Реевром, он пролез на встречу по обсуждению торговых сборов, на которой председательствовал канцлер Соториус из Сипани. Во время обеда он завязал оживлённую беседу с одним из подручных старого политика на виноградную тему и сумел, к вящему восторгу, проворно и незаменто нанести на кончик сморщенного уха Соториуса вытяжку Барсова Цветка. Затем сел на место и весь остаток встречи взволнованно наблюдал. Канцлер наотрез отказывался умирать, выказывая фактически все признаки самого кондового здоровья. Морвеер мог лишь предположить, что Соториус по утрам соблюдает те же процедуры, что и он, и обладает иммунитетом ко кто знает скольким видам агентов.
Но Кастор Морвеер не тот человек, кого отвратит пара разочарований. В жизни он их столько навидался, и не находил причин менять свою доктрину терпения и выдержки, от такой малости, как невыполнимое с виду задание. В связи с тем, что коронация надвигалась, ему придётся сосредоточится на главных мишенях: великом герцоге Рогонте и его любовнице, ненавистной бывшей нанимательнице, а теперь великой герцогине Талинса, Монцкарро Муркатто.
Сущим преуменьшением было бы заявить, что для того, чтобы уж точно увековечить коронацию в памяти Стирии, не щадили затрат. Здания, примыкавшие к площади все покрасили заново. Каменный подиум, где Муркатто отправляла своё сбивчивое выступление, и откуда Рогонт намеревался впитывать низкопоклонство подданных уже будучи королём Стирии, покрыли новым переливающимся мрамором и украсили позолоченными перилами. Работяги ползали по лесам и канатам на высоченном фасаде Дома Сената, украшая древнюю кладку гирляндами свежесрезанных белых цветов, превращая гнетущее и унылое сооружение в могущественный храм тщеславия великого герцога Осприйского.
Работая в удручённом одиночестве, Морвеер обзавёлся одеждой, ящиком с инструментами и документами вольнонаёмного плотника, прибывшего в город в поисках подённой работы, и следовательно никем не разыскиваемого. Вчера в этой оригинальной личине он внедрился в Дом Сената рекогносцировать обстановку и сформулировать план. Всё это время, просто в довесок, он с очевидным уменьем выполнял ответственную работу по обтёсыванию брёвен для перил. Воистину, большая потеря для плотничества тот факт, что основным его ремеслом является убийство. Сегодня он вернулся исполнить свой дерзновенный замысел. И заодно исполнить великого герцога Рогонта.
— День добрый, — буркнул он одному из стражников, проходя сквозь огромные двери вместе с остальными работниками, возвращаясь с обеда и беззаботно хрустя яблоком совершенно на тот же манер, что он часто наблюдал у идущих на работу простых людей. Всегда первым делом убедись, но когда пытаешься кого-нибудь надуть, именно в простоте и непоколебимой уверенности заключался наиболее плодотворный подход. Он не возбудил ни малейшего внимания стражи — ни у ворот, ни на дальнем конце притвора. Он обглодал огрызок яблока, кинул его в ящик для инструментов и лишь на миг дал волю чувствам, представив, как трогательно бы им наслаждалась Дэй.
Дом Сената был открыт небесам, исполинский купол обрушился много веков назад. Три четверти до ужаса огромного, круглого пространства занимали концентрические дуги сидений, подходящие вместить свыше двух тысяч самый почётный зрителей со всего мира. Каждая мраморный ярус был ниже предыдущего и вместе они образовывали некий амфитеатр, с пустым пространством впереди куда сенаторы древности некогда поднимались выступать со своими великими обращениями. Сейчас там возвели круглый мозаичный помост из дерева, скрупулёзно и детально раскрашенный золотистыми венками дубовых листьев у пышного золотого сиденья.
Великие знамёна цветного сульджукского шёлка свисали во всю высоту стен, шагов около тридцати или больше, и стоили столько, что Морвеер не отважился и предположить. По одному на каждый великий стирийский город. Эмблема белой башни на лазоревом полотне Осприи горделиво представала во главе — прямо перед центральным помостом. Крест Талинса и раковина Сипани сопровождали её с обеих сторон. Расположенные вровень с остальным окружением, которое составляли мост Пуранти, красное знамя Аффойи, три пчелы Виссерина, шесть колец Никанте и огромные флаги Муриса, Этреи, Борлетты и Каприла по бокам. Похоже ни один город не исключили из величавого нового порядка, хотели они в нём участвовать или нет.
Всё пространство целиком заполонили усердно вкалывающие мужчины и женщины. Портные таскали гобелены и целые мили белого кружева, обеспечивая уют и удобства самых достопочтенных гостей. Плотники пилили и приколачивали на платформе и на ступенях. Продавцы цветов усеивали нехоженный пол ковром белых лепестков. Свечники бесконечными рядами аккуратно расставляли своё восковое добро, шатаясь на лестницах, дотягиваясь до сотен канделябров. За всем следил полк осприйских гвардейцев, чьи алебарды и броня надраены до зеркального блеска. И Рогонт избрал для коронации это древнее сердце Новой Империи? Такое высокомерие не поддаётся оценке, а если и есть хоть одна черта, которую Морвеер не мог стерпеть — так это высокомерие. Скромность, в конце концов, обходится бесплатно. Он поборол глубочайшее омерзение, и бесстрастно побрёл по ступеням, подражая самодовольной развязности мастерового простолюдина, проталкиваясь сквозь прочих ремесленников, занятых в рядах резными скамьями.
В тылу великого чертога, примерно шагах в десяти над полом, размещались два маленьких балкончика в которых, решил он, во время оно писцы увековечивали происходящие внизу прения. Теперь их украшали два непомерных портрета герцога Рогонта. Один показывал его суровым и мужественным, в героической позе с мечом и в доспехах. Другой рисовал его светлость в задумчивом настроении, в уборе судьи, держащим книгу и компас. Владыка войны и мира. Морвеер не смог сдержать издевательское пфу. Сверху, на одном из тех балкончиков, найдётся подходящая точка откуда смертоносная игла выпустит воздух из надутой башки этого идиота и подведёт черту его непомерным амбициям. К балконам вела узкая лестница из небольшой неиспользуемой палаты, где в древности хранились записи…
Он нахмурился. Хотя она и стояла открытой, но тяжёлую дверь, толстый дуб замысловато окованный и заклёпанный блестящей сталью, вдруг установили при входе в тамбур. Он никак не рассчитывал на подобное изменение на столь поздней стадии. Естественно изначальным побуждением было не лезть первым делом не убедившись и тихо отчалить. Раньше он поступал так часто, когда начинали меняться обстоятельства. Но никому не обеспечить своё место в истории одной лишь осторожностью. Место действия, брошенный вызов, возможная награда — слишком велики, чтобы заранее, авансом, оступать перед новой дверью. История дышала ему в затылок. На сегоняшний вечер его именем станет отвага. Он прошагал мимо помоста, где дюжина украшателей усердно наносили позолоту, к той двери. Он качнул её в одну сторону, потом в другую, оценивающе поджав губы, будто проверял насколько плавно ходят петли. Затем, с мимолётнейшей и наименее подозрительной из оглядок, дабы убедится, что за ним не следят, он проскользнул внутрь.
Там не было ни окон ни ламп, свет проникал в сводчатую палату единственно либо сквозь дверь, либо с двух витых лестниц. Пустые короба и бочки беспорядочными кучами разбросаны у стен. Он ещё только решал какой из балкончиков выбрать для стрелковой позиции, как услыхал приближающиеся к двери голоса. Он быстро втиснулся боком в узкий промежуток за штабелем коробов, ойкнул, когда загнал в локоть болезненную занозу, как раз вовремя вспомнил о свойм ящике с инструментом и подпихнул его к себе ногой. Мгновением позже дверь, взвизгнув, отворилась и шаркающие башмаки вошли в комнату. Люди кряхтели словно страдали под тяжким гнётом.
— Клянусь Судьбами, тяжёлый!
— Ставим сюда! — Шумный грохот и скрежет металл по камню. — Сволочная хрень.
— Где ключ?
— Вот.
— Оставляй в замке.
— И захрен, ё-моё, нужен замок с торчащим в нём ключом?
— Чтоб не создавать помех, балда. Когда мы вынесем сраный сундук отсюда на показ трём тыщам человек и его светлость прикажет открыть его, я не хочу смотреть на тебя и спрашивать где ключ, чтоб ты ответил, что где-то, блядь, его проебал. Усёк мою мысль?
— Резонно.
— Здесь ему спокойнее, в заколоченной комнате с дюжиной стражников у дверей, чем в твоих дырявых карманах.
— Ты меня убедил. — Послышался негромкий лязг металла. — Вот. Доволен?
Пара комплектов шагов устучала прочь. Прозвучал тяжёлый глухой удар захлопнувшейся двери, щелчки поворачиваемых замков, скрип засова. И тишина. Морвеера запечатали в комнате с дюжиной стражников снаружи. Но такая малость не поразит страхом человека его исключительной силы духа. Когда настанет момент спасаться, он спустит шнур с одного из балконов и будет уповать на то, что сможет слинять пока все глаза сосредоточены на захватывающей кончине Рогонта. С величайшим тщанием избегая новых заноз, он ужом выполз из-за клетей.
Здоровенный сундук стоял посреди палаты. Сам по себе произведение искусства, выполненный из композитного дерева, окован накладками ажурного серебра, отсвечивающего в полумраке. Ясно как в небе он содержит нечто великой важности для предстоящей церемонии. И раз уж судьба снабдила его ключом…
Он встал на колени, плавно повернул его в замке и мягко, одними пальцами откинул крышку. Поразить человека с опытом Морвеера дело не простое, но вот он широко разпахнул глаза, челюсть отвисла и на лбу защипало от пота. Жёлтое свечение золота почти что согревало кожу, но всё ж его реакция содержала нечто большее, чем высочайшую дань красоте, символической значимости или даже несомненной ценности находящегося пред ним предмета. Что-то поддразнивало его, на задворках сознания…
Вдохновенье ударило молнией, заставив вздёрнуться дыбом каждый волосок на теле. Идея, исполненная настолько искромётного блеска, и при этом настолько пронзительной простоты, что он ощутил перед ней почти что ужас. Великолепная дерзость, чудесный расчёт, идеально уместная ирония. Хотелось бы только, чтобы Дэй дожила и оценила его гениальность.
Морвеер спустил скрытую задвижку в своём ящике работяги и снял лоток с плотницким инструментарием, обнаруживая бережно сложенную шёлковую рубашку и вышитый камзол, в которых он собирался уходить. Под ними лежали его настоящие инструменты. Он аккуратно натянул перчатки — дамские перчатки из тончайшей ягнячьей кожи, чтобы сопротивление материи как можно меньше мешало проворной работе его пальцев — и потянулся к коричневой стеклянной баночке. Он доставал её с некоторым трепетом, ведь в ней содержался контактный яд его собственной разработки, который он назвал Препарат Номер Двенадцать. Больше не будет повтора ошибки с канцлером Соториусом, ибо эта отрава столь смертельна, что даже сам Морвеер не смог развить к ней ни малейшего иммунитета.
Он осторожно открутил крышку — всегда первый делом убедись — и, взяв кисть живописца, приступил к работе.

Война по правилам

Коска протискивался по тоннелю, спина и колени дико ломили от согнутой почти пополам позы. Прерывистое дыхание эхом отдавалось в застойном воздухе. За последние несколько недель он чрезмерно пристрастился к занятиям не более напряжным, чем сидеть сиднем и работать лишь челюстями. Он молча поклялся каждое утро делать зарядку, наверняка зная, что ни за что не сдержит клятвы даже до завтра. Всё равно, лучше дать обет и никогда его не исполнить, чем даже не утруждать себя клятвой. Не правда ли?
Его волочащийся меч скрёб по земляным стенам. Надо было оставить там проклятую штуку. Он нервнозно вглядывался в поблёскивающую дорожку чёрного порошка, змеёй уползавшую в тень. Лампу он держал так высоко, как только можно, несмотря на то, что она сделана из толстого стекла и увесистого чугуна. Открытое пламя и гуркский сахар — дурные соседи в замкнутом пространстве.
Впереди он заметил дрожащий свет, услышал звуки чей-то одышки и узкий проход разверзся в камеру, овещаемую парой мерцающих ламп. Она была размером с просторную спальню, стены и свод из утрамбованой земли и иссеченного камня поддерживала сомнительная на вид сеть из бруса и бревен. Более половины комнаты, или вернее пещеры, занимали большие бочки. На боку у каждой краской написано единственное гуркское слово. Коскин кантийский не простирался далеко за пределы заказа выпивки, но он распознал символы обозначающие огонь. Сезария тёмной громадой виднелся во мраке. Длинные шпагаты седых волос спадали на лицо, капли пота сверкали на чёрной коже, пока тот напрягал силы, возясь с бочонком.
— Пора, — сказал Коска, глухо выронив слово в мёртвый подгорный воздух. С огромным облегченьем он потянулся. Кровь ударила в голову и закружила. Он качнулся вбок.
— Стой! — пронзительно завопил Сезария. — Что ты вытворяешь с лампой, Коска? Искра не туда и мы оба полетим на небеса!
— Нет причин для волнений. — Он восстановил контроль над ногами. — Я не религиозен, но очень уж сомневаюсь, что кого-то из нас пустят на небо.
— Значит, полетим в ад.
— Вот это вот вероятнее.
Сезария хрюкнул, крайне осторожно придвигая последнюю бочку вплотную к другим. — Все остальные снаружи?
— Должно быть они уже в траншеях.
Здоровяк вытер руки о рубашку, всю в саже. — Тогда мы готовы, генерал.
— Отлично. Эти последние несколько дней поистине еле ползли. Учитывая, как мало у нас времени, настоящее преступленье, что человеку приходится скучать. Когда ты лежишь на смертном ложе, те впустую потраченные недели ты будешь проклинать пуще самых ужасных ошибок.
— Надо было сказать, что ты не занят ничем неотложным. Мы бы тебя пристроили — помог бы копать.
— В моём-то возрасте? Мне положено месить грязь лишь в одном месте — в отхожем. И даже такая работа требует гораздо больше сил, чем раньше. Что происходит?
— Говорят, с возрастом оно у многих тяжело идёт.
— Порадовал. Я имею в виду, с шахтой.
Сезария указал на хвост чёрного порошка, обрывающийся едва не доходя до ближайшей бочки. Зёрна мерцали при свете ламп. — Он ведёт ко входу в штольню. — Он похлопал по мешочку на поясе. — Мы доводим его до бочек, под конец насыпаем побольше, чтоб точно сработало. Выходим к устью туннеля, высекаем искру на тот конец, а затем…
— Огонь мчится по всей его протяжённости к бочкам и… насколько большим будет взрыв?
Сезария покачал головой. — Никогда не видел, чтобы за раз применили и четверть нашего количества порошка. А ещё они всё время усиливают смесь. Новое вещество… есть мнение, что взрыв может оказаться слишком большим.
— Лучше величественный жест, чем унылый.
— Если только он не свалит на нас целую гору.
— Он на это способен?
— Кто бы знал, на что он способен.
Коска без воодушевления оценил тысячи тонн скалы над их головами. — Передумывать, пожалуй поздновато. Люди Виктуса навострили копья для приступа. Сегодня вечером Рогонт станет королём. И он обещал почтить нас присутствием своего величества по утренней зорьке, и уже внутри крепости, дабы мочь скомандовать последнее наступление. Будь я проклят, если потрачу утро, слушая, как воет на меня этот мудак. Тем более с короной на башке.
— Ты думаешь, он будет в ней постоянно, изо дня в день?
Коска задумчиво почесал шею. — Знаешь, понятия не имею. Но мы уже отвлеклись.
— Согласен. — Сезария насупился на бочки. — Как-то оно всё неправильно. Роешь яму, суёшь факел в какую-то пыль, убегаешь и…
— Чпок, — закончил Коска.
— Не надо думать. Не нужна храбрость. Так не воюют, если хочешь знать моё мнение.
— Единственный правильный способ воевать — тот, при котором твой враг подох, а у тебя осталось дыхание над ним поржать. Наука упрощает процесс? Ну и ладно, тем лучше. А всё остальное чухня. Давай, понеслась.
— Слушаю моего генерал-капитана и повинуюсь. — Сезария сдёрнул мешочек с пояса, нагнулся и начал осторожно сыпать порошок, подводя дорожку прямо к бочкам. — Никогда не думал, каково это, а?
— А ты?
— В какой-то миг занимаешься своими делами, а в следующий тебя разносит на куски. Даже лица своего убийцы не увидишь.
— Отдавать другим приказы то же самое. Разве убить человека порошком хуже, чем заставить кого-то проткнуть его копьём? Когда же ты в последний раз смотрел людям в лицо? — Не тогда, когда с удовольствием старался проткнуть Коску в спину, в Афьери, это уж точно.
Сезария вздохнул, порошок струился на землю. — Может и правда. Но знаешь, порой я скучаю по старым дням. Давнишним, когда командовал Сазайн. Тогда был совсем другой мир. Более честный.
Коска фыркнул. — Прекрасно знаешь не хуже меня, что по эту сторону ада не было ни единой грязной уловки, от которой бы отказался Сазайн. Тот старый скряга взорвал бы весь твой мир, если бы решил что оттуда вывалится грошик.
— Скорее всего твоя правда. Всё ж оно выглядит не слишком честно.
— Вот уж не думал, что ты такой поборник честности.
— Самоотвод не беру, но по мне бы лучше выиграть честный бой, чем бесчестный. — Он перевернул мешочек, вытряхивая последние крупицы. Прямо под боком у бочки осталась блестящая кучка. — Как-то оно оставляет привкус поприятней, когда дерёшься по неким правилам.
— Хех. — Коска врезал ему по затылку лампой, взметая фонтан искр. Сезария растянулся плашмя. — Это война. Здесь правил нет. — Здоровяк застонал, дёрнулся, слабо пытаясь приподнять своё тело. Коска наклонился, поднял лампу повыше и снова двинул ему по башке с хрустом треснувшего стекла. Тот завалился плашмя, в волосах зашипели угольки. Пожалуй, малость ближе к порошку, чем того позволяло спокойствие, но Коска всегда любил рисковать.
Также он всегда любил торжествующие речи, но время решало всё. Поэтому он повернулся к затемнённому проходу и поспешил туда. Дюжина шагов в тесноте, и он уже снова задышал тяжело. Ещё дюжина и ему показалось, что там, в туннеле он уловил смутный отблеск дневного света. Он встал на колени, закусив губу. Крайне слабо представляя себе насколько быстро прогорит дорожка, коли её поджечь.
— Здорово, что я всегда любил рисковать… — Он принялся бережно скручивать сломанную решётку с лампы. Та застряла.
— Блядь. — Он вцепился изо всех сил, пальцы соскальзывали. Видать она погнулась, когда приложилась к Сезарии. — От сволочь! — Он сместил хватку, зарычал, когда крутанул со всей своей силой. Хлопнув, вылетела верхушка, обе половинки закачались у него в руках, лампа выпала, он попытался поймать, промахнулся, она стукнулась об пол, отскочила, потекла и угасла, погружая проход в чернильную тьму.
— Ёбаная ты… сука! — Единственным выходом было пройти по собственным следам обратно и взять одну из ламп с конца туннеля. Он сделал пару шагов, вытянув руку вперёд, шаря в темноте. Балка угодила точнёхонько в лицо, рывком запрокинула его голову, загудело во рту, солёном от крови. — Гах!
Он увидел свет, потряс стучащей головой, вжимаясь в темноту. Свет лампы отражался на волокнах дерева подпорок, на корнях и валунах из стен, от чего змеящаяся дорожка порошка мерцала. Свет лампы и, если только Коска не полностью утратил чувство направления, тот исходил оттуда, где он оставил Сезарию.
Внезапно решение взять с собой меч стало казаться приступом гениальности. Он потихоньку извлёк его из ножен, обнадёживающе звякнул металл. Ему пришлось поелозить туда-сюда локтем, чтобы направить кончик вперёд в узком пространстве, случайно зацепив острием свод, от чего его лысину мягко окатила струйка земли. И всё это время свет подползал ближе.
Показался рассерженный Сезария, в огромном кулачище лампа, со лба сползала кровавая струйка. Какое-то время они смотрели друг на друга, Коска сжавшись, Сезария согнувшись пополам.
— За что? — рыкнул здоровяк.
— За то, что я взял за правило не позволять никому предавать меня дважды.
— Я думал, для тебе главное — бабки.
— Люди меняются.
— Ты убил Эндике.
— Лучший миг последнего десятилетья.
Сезария покачал головой, настолько же озадачен, насколько зол и страдал от боли. — Той, кто отнял у тебя кресло была Муркатто, а вовсе не мы.
— Совсем другое дело. Женщинам разрешается предавать меня сколь им будет угодно часто.
— Та чокнутая сука постоянно тебя ослепляла.
— Я неизлечимый романтик. Либо просто ты никогда мне не нравился.
Сезария свободной рукой вынул тяжелый нож. — Тебе надо было заколоть меня в спину.
— Не стал, ну и ладно. Теперь я выберу иной разумный способ.
— Полагаю бесполезно надеятся, что ты решишь отложить меч и драться на ножах?
Коска кхекнул. — Это ты у нас любишь честные разборки. Я ж пытался убить тебя — оглушить сзади, а потом взорвать к ебеням, уже забыл? Проткнуть тебя мечом не навлечёт бессонные ночи. — И он ударил.
На таком ограниченном участке, быть человеком в теле оказалось явным недостатком. Сезария почти целиком заполнял собою узкий проём, что делало его, и очень хорошо, что делало, более-менее невозможной для промаха целью. Он умудрился ножом отвести неловкий укол, но всё равно меч задел его плечо. Коска попятился для нового выпада, ойкнул, цепанув костяшками земляную стену. Сезария взмахнул своей тяжёлой лампой и Коска скакнул прочь, поскользнулся и приземлился на одно колено. Громила продрался вперёд, поднимая нож. Его кулак теранул свод, поднимая ливень земляной пыли, всаживая нож в балку-перекладину. Он одними губами чертыхнулся по-кантийски, скривился, пытаясь высвободить оружие.
Коска обрёл равновесие и сделал очередной кривой выпад. Глаза Сезарии выпучились, когда наконечник прорвал его рубаху и юркнул в грудь.
— Вот! — Коска брызгал слюной ему в лицо. — Уловил остроту… моих доводов?
Сезария пошатнулся вперёд, со стоном выдувая кровавый пузырь, лицо свела мучительная судорога, клинок неумолимо проскользил сквозь него, пока рукоять не запуталась в липкой рубашке. Кантиец схватился за Коску и завалился на спину, утянув его с собой. Навершие меча люто врезалось в живот и вышибло дыхание в скрежещущем "Ууууууф".
Сезария вздёрнул губу, скаля красные зубы. — По твоему… вот это… разумный способ? — Он саданул лампой по дорожке порошка возле лица Коски. Стекло разбилось, выплеснулось пламя, раздался шипящий треск, когда оно перекинулось на порошок, его жар опалял щеку Коски. Он боролся с огромным обмякшим туловищем Сезарии, боролся чтобы отцепить пальцы от позолоченной гарды, отчаянно пытаясь перевенуть здоровенное тело набок. Нос забила кислая вонь гуркского сахара, щелчки искр медленно двинулись по проходу.
Наконец он рывком освободился, вскарабкался на ноги и побежал к выходу, дыханье сипело в груди, рука цеплялась за земляную стену, стукалась о подпорки, оставляя след. Возник овал дневного света и, покачиваясь, стал неумолимо приближаться. Он излил дурацкий смешок, представив, а что если в этот миг или в следующий, скалу, сквозь которую он заплетаясь, мчался, расфигачит в небеса на целую милю. Он вырвался на открытый воздух.
— Беги! — завизжал он никому, бешено размахивая руками. — Беги! — Он загромыхал вниз по склону, навернулся, упал, перекатился вверх тормашками, больно ушибшись, отскочил от валуна, с трудом поднялся и, спотыкаясь, понёсся в туче пыли, вокруг цокали мелкие камешки. Плетёные ивовые щиты, что отмечали ближайшую траншею приближались и он устремился им навстречу, безумно вопя во весь голос. Он нырнул лицом вниз, проскользил по грязи, вломился промеж двух бортов и головой вперёд съехал в траншею, под градом земляных комков.
Виктус обалдело уставился на него, пока он отряхивался. — Что за…
— Шухер! — взвыл Коска. Повсюду вокруг загремели доспехи, когда люди в окопах попадали ниц, обхватив уши руками в боевых перчатках, крепко зажмурив глаза в предвестьи взрыва, ведущего к концу света. Коска вжался в утрамбованную почву, стиснул зубы, сжал ладонями череп.
Потянулись секунды безмолвия.
Коска отважился открыть один глаз. Ярко-голубая бабочка беззаботно спорхнула вниз, кружа противосолонь над съёжившимися наёмниками и мирно присела отдохнуть на острие копья. Сам Виктус накрыл лицо шлемом. Теперь же он медленно сдвигал его обратно, являя выражение некоторой смущённости.
— Что за нахер там случилось? Зажгли запал? Где Сезария?
Нежданный образ возник в сознании Коски. Порошковый шлейф шкворчит, люди Виктуса крадутся в кромешной тьме, поднимают лампу, свет падает на труп Сезарии, пригвождённый мечом с позолоченной гардой, которую ни с чем не спутать.
— Кхем…
Тишайшая, неуловимая дрожь пробежала по земле у спины Коски. В следующий миг была громоподобная детонация, такая громкая, что копьём пронзила всю голову. Неожиданно мир погрузился в тишину. В полнейшёю, кроме смутного, высоко звучащего воя. Землю тряхнуло. Ветер заметался, вихрясь вдоль траншеи, вырывая волосы, почти швыряя его на землю. Воздух наполнили облака удушливой пыли, она колола лёгкие и вынуждала кашлять. С небес дождём посыпался гравий, дыхание спёрло, когда камешки начали жалить его руки, голову. Он сжался, как человек, застигнутый внезапным ураганом, одеревенел каждый мускул. Как долго всё длилось, он не был уверен.

Коска открыл глаза, оцепенело расправил ноющие конечности и нетвёрдо встал на ноги. Мир предстал царством призраков, безмолвным маревом. Страна мёртвых, люди и их орудия — лишь фантомы во мгле. Пелена начала рассеиваться. Он протёр уши, но гул не пропал. Остальные подымались, оглядывались, лица заляпаны серой грязью. Неподалёку, в луже на дне окопа, кто-то лежал неподвижно. Шлем вмялся осколком валуна, направленного непредсказуемыми Судьбами прямо в лоб. Коска бросил взгляд через бровку траншеи, сощурился на вершину горы, напряженно всматриваясь сквозь мало-помалу оседавшую пыль.
— О. — Стена Фонтезармо оказалась нетронутой, зубцы бойниц и башен по прежнему чётко нацелены в бледно-свинцовое небо. Взрывом из скалы вырвало огромнейший кратер, но прямо над ним, могучая круглая башня по прежнему непоколебимо держалась на самом краю, даже немножко нависая над пустым пространством. Некоторое время казалось, что вот оно, самое сокрушительное разочарование в коскиной жизни. А их ему пришлось пережить немало.
Затем, тихо как во сне, с паточной тягучестью, та центральная башня подкосилась, выгнулась, опрокинулась и рухнула в зияющий кратер. Утаскивая за собой огромнейшие куски стены с обеих сторон. Всё нагромождение сложилось и рассыпалось под собственным весом на глыбы и щебень. Рукотворный оползень — сотни тонн камня покатились, врезаясь и отскакивая, вниз в сторону траншей.
— А, — неслышно произнёс Коска.
Во второй раз люди бросились лицом вниз, закрывая головы, моля Судьбы, либо каких угодно богов и духов, верили они в них или нет, об избавлении. Коска остался стоять, заворожённо глядя как великанская глыба, блок кладки, наверное десяти тонн весом мчится вниз по склону прямо к нему, рикошетя, вращаясь, подбрасывая каменные осколки в воздух — и всё без малейшего звука, кроме быть может слабого похрустыванья, словно подошвы шелестят по гравию. Свой путь глыба прервала на расстоянии не далее десятка шагов. Мягко качнулась в одну сторону, потом в другую, и замерла.
Вторая волна пыли погрузила траншею в удушливый полумрак, зато когда она постепенно стихла, Коска узрел исполинскую брешь во внешней стене Фонтезармо, не менее двух сотен шагов в поперечнике, кратер под нею теперь уже был забит просевшими обломками. Вторая башня на краю наклонилась под тревожным углом, будто пьяница заглядывает через край утёса, в любой момент способный опрокинуться в пустоту. Он увидел Виктуса. Тот встал рядом, воздел меч и прокричал. Прозвучало не на много громче, чем если бы он просто произнёс.
— В атаку!
Бойцы выбирались, несколько ошеломлённо, из окопов. Один сделал пару нетвёрдых шагов и упал как подкошенный. Иные стояли, моргая. Но в это время другие неуверенно направились вверх. За ними последовали ещё, и вскоре набралось несколько сотен людей, карабкающихся через щебень навстречу пролому, клинки и доспехи тускло отражали бледное солнце.
Коска остался в траншее, наедине с Виктусом, обоих окутала серая пыль.
— Где Сезария? — Слова тупо пульсировали пробиваясь сквозь гул в ушах Коски.
Собственный голос стал чудным бормотанием. — Его не было позади меня?
— Нет. Что случилось?
— Несчастный случай. Несчастный случай… когда мы уходили. — Выдавить слезу труда не составило, Коску с ног до головы покрывали ушибы с кровоподтёками. — Я уронил лампу! Выронил! Запалил порошок на полпути назад! — Он ухватил Виктуса за рифлёный нагрудник. — Я велел ему бежать со мной, но он остался! Остался чтобы… потушить его.
— Остался?
— Он думал, что сможет спасти на обоих! — Коска положил руку на лицо, поперхнувшись от волнения. — Я виноват! Один лишь я виноват. Воистину, он был лушим из нас. — Он заскулил небу. — За что? За что? За что Судьбы всегда забирают лучших?
Глаза Виктуса пробежались по пустым ножнам Коски, затем вернулись к великому кратеру в теле горы и зияющей бреши над ним. — Значит, умер?
— Взорвался к ебеням, — прошептал Коска. — Выпечка с гуркским сахаром — дело опасное. — Выглянуло солнце. Над ними люди Виктуса перебирались через края кратера в брешь переливающимся потоком, по видимому безо всякого сопротивления. Если кто из защитников и пережил подрыв, то был явно не в боевом настроении. Судя по всему, внешний двор Фонтезармо за ними. — Победа. По крайней мере жертва Сезарии была не напрасной.
— О, да. — Виктус скосил на него зауженные глаза. — Он бы так гордился.

Единая нация

Гулкий грохот толпы с той стороны дверей неуклонно нарастал, и переворот в кишках Монзы нарастал вместе с ним. Она попробовала потереть зудящие от напряжения скулы. Не помогло.
Но делать было нечего, кроме как ждать. В целом её роль в сегодняшнем грандиозном представлении — лишь стоять с прямым искренним лицом и выглядеть похожей на благороднейшую из знатных. И лучшие талинские мастера по пошиву проделали тяжкую работу чтобы эта нелепая выдумка выглядела убедительно. Они ей дали длинные рукава — прикрыть шрамы на руках, высокий воротник — прикрыть шрамы на шее, перчатки — чтоб получше смотрелась её увечная кисть. И несказанно успокоились, что можно оставить низким вырез её платья, не шокируя нежных рогонтовых гостей. Чудо, что они не вырезали великолепную дыру сзади, показать всем её жопу — как бы не единственный оставшийся лоскут её кожи без каких либо отметин.
Ничего, что может омрачить совершенство исторического момента герога Рогонта не должно быть видно. Однозначно без меча, и ей нехватало его веса, будто потерянной конечности. Она прикинула, куда в последний раз выходила без клинка в пределах досягаемости. Не на встречу с талинским советом, который она посетила назавтра после возведения в новую должность.
Старый Рубин намекнул, что ей не требуется носить меч в палате совета. Она ответила, что двадцать лет носила его каждый день. Он вежливо заметил, что ни он ни его коллеги не вооружены, хотя они все мужчины и следовательно оно им более к лицу. Она спросила, чем же тогда ей зарубить его, если меч останется снаружи. Никто не понял, шутит она или нет. Но второй раз её не просили.
— Ваша светлость. — Высунулся один из сопровождающих, вручая ей шёлковый бант. — Ваша милость, — и другой графине Котарде. — Мы сейчас начинаем.
— Добро, — отрезала Монза. Она встала перед двойными дверьми, сдвинула плечи назад, а подбородок вверх. — Давайте уж, блядь, побыстрей закончим клоунаду.
У неё не было времени в запасе. Каждый миг бодрствования за последние три недели — а она едва спала, с тех пор как Рогонт положил ей на голову обруч — она тратила, изо всех сил вытягивая Талинс из помойной ямы, куда сама же в упорной борьбе его затолкала.
Держа в голове максиму Бьяловельда — каждое успешное государство поддерживают колонны из стали и золота — она откопала каждого холуя-чиновника, из тех кто не осаждён с прежним хозяином. Обсуждалась талинская армия. Её не существовало. Обсуждалась казна. Она пуста. Система налогов, обеспечение общественных служб, защита безопасности, отправление правосудия — всё растворилось леденцом в реке. Присутствие Рогонта, ну по крайней мере Рогонта и его солдат — вот и всё что удерживало Талинс от анархии.
Но Монзу никогда не сбивал с пути встречный ветер. У неё всегда было уменье распознавать людские качества и подбирать верного человека для поставленного задания. Старый Рубин был высокопарен как пророк, вот она и сделала его верховным судьёй. Груло и Скавье были самыми безжалостными обдиралами из городских купцов. Ни одному из них она не верила, вот и сделала обоих совместно канцлерами, и усадила каждого придумывать новые налоги, соревнуясь в размерах сборов и приглядывая друг за другом ревнивым глазом.
Они уже выжимали деньги из своих невезучих коллег, и Монза уже тратила их на вооружение.
Через три долгих дня её малообещающего правления в город прибыл старый сержант Вольфер, человек до смешного побитый жизнью, и почти так же исполосованный шрамами как она. Отказываясь сдаться, он провёл двадцать три солдата, уцелевших из своего полка после осприйского разгрома, через всю Стирию, сохранив их мечи и честь. У неё всегда найдётся применение столь упорному человеку, и она наладила его созвать каждого ранее служившего воина в городе. Оплачиваемая работа на дороге не валялась — у него уже набралось две роты добровольцев. Их достойным песен подвигом стало сопровождение мытарей и присмотр, чтоб не затерялся ни один медяк.
Она неплохо вызубрила уроки герцога Орсо. Золото в сталь, сталь в ещё больше золота — такова надлежащая спираль политики. В ответ на сопротивление, бездеятельность и насмшки со всех четырёх сторон, Монза лишь стала давить жёстче. Она находила извращённое удовлетворение в предположительной невыполнимости задания, работа держала её на взводе — побоку боль, побоку шелуху. Ведь уже много, много времени прошло с тех пор как она сажала и сеяла.
— Вы выглядите… очень красивой.
— Что? — Котарда неслышно подплыла к ней и выдавила робкую улыбку. — О. Взаимно, — буркнула Монза, наврядли даже окинув ту взглядом.
— Белое вам идёт. Мне сказали, я слишком бледна для белого. — Монзу передёрнуло. Вот как раз на бестолковый щебет у неё сегодня здоровья не хватит. — Я бы хотела быть вами.
— Некоторое время на солнце сделает своё дело.
— Нет, нет. Храброй. — Котарда опустив взгляд скручивала свои восковые пальцы. — Хотелось бы мне быть храброй. Мне сказали — у меня власть. Кто-нибудь может подумать, что иметь власть означает больше не бояться всего на свете. Но я всё время напугана. Особенно на приёмах. — Слова выплёскивались из неё к растущему неудобству Монзы. — Порой я не в силах пошевелиться под этим грузом. Постоянного страха. Я такая никчёма. Что мне с этим поделать? Что бы сделали вы?
Монза не стремилась обсуждать свои собственные страхи. Это их только подпитывает. Но Котарда не смотря ни на что порола чушь. — Я совсем бесхарактерная, но откуда у людей берётся характер? Или он есть или его нет. У вас есть. Всяк скажет, что у вас он есть. Откуда вы его получили? Почему мне ничего не досталось? Порой я представляю себя обрывком бумаги, который лишь ведёт себя как человек. Мне сказали, я страшная трусиха. Что мне с этим поделать? С тем, что я трусиха?
Долгое время они глядели друг на друга, затем Монза пожала плечами. — Ведите себя, будто это не так.
Отворились двери.
Откуда то из-за пределов видимости музыканты грянули размеренный мотив, когда они вместе с Котардой ступили в бескрайнюю чашу Дома Сената. Несмотря на то, что крыши не было, несмотря на то, что скоро на чёрно-синем небе покажутся звёзды — стояла жара. Жарко и вязко как в могиле, цветочный запах духов впивался в сдавленное горло Монзы и у неё подкатил рвотный позыв. Тысячи свечей горели во тьме, наполняя великое место действия ползучими тенями, побуждая золото лучиться, украшения искриться, превращая сотни сотен улыбающихся лиц, что взлетали со всех сторон, в хитрые злобные маски. Всё было черезмерным, подобно сцене из нездоровой фантазии.
Хренова туча усилий, чтобы всего-то посмотреть как один мужик наденет новую шапку.
Присутствующие поражали разнообразием. Основную массу составляли стирийцы — богатые и могучие мужи и жёны, торговцы и мелкая знать со всех уголков страны. Небольшая россыпь знаменитых художников, поэтов, дипломатов, мастеровых, военных — Рогонт не собирался исключать никого, кто бы мог придать ему немного добавочного блеска. Большинство лучших мест, первых снизу, занимали заграничные гости, прибывшие отдать дань уважения новому королю Стирии, или по крайней мере постараться выудить какое-то преимущество от его возвышения. Тут были торговые капитаны Тысячи Островов с золотыми обручами в ушах. Тут были заросшие, бородатые северяне, яркоглазые баолийцы. Тут были уроженцы Сульджука в ярких шелках. Пара жрецов из Тхонда, где поклоняются солнцу, выбрила головы до жёлтой щетины. Тут были трое на вид обеспокоенных старейшины Вестпорта. Союз, как и ожидалось, отсутствовал начисто, зато гуркская делегация охотно разлилась во всю ширь отведённого им пространства. Дюжина послов императора Уфман-уль-Дошта тяготилась золотом. Дюжина жрецов пророка Кхалюля в строгом белом.
Монза прошла сквозь них всех, будто их тут и не было, плечи назад, глаза прямо вперёд, с холодной усмешкой на устах, которую она всегда нацепляла, когда боялась больше всего. Лироцио и Патин, равнороскошные, приближались по противоположной дорожке. Соториус ожидал у кресла, что являлось золотым ключом и средоточием всего события, тяжело опираясь на посох. Старик клялся, что его предадут аду, прежде чем он сойдёт по наклонному подиуму.
Они взошли на круг помоста, собравшись под выжидательным взором нескольких тысяч пар глаз. Пятеро великих владык Стирии, кто был возрадован честью короновать Рогонта, одеты согласно символике, которую просёк бы даже гриб. Монза в жемчужно белом, с крестом Талинса из сверкающих осколоков чёрного хрусталя на груди. Котарда носила алые цвета Аффойи. Золотые раковины по кайме чёрной накидки Соториуса. Пурантийский мост на золочёном плаще Лироцио. Словно дурные актёры представляющие стирийские города в дешёвой нравоучительной пьесе, за исключением того, что та была баснословно дорогая. Даже Патин отбросил все претензии на скромность и сменил свою грубо-тканую крестьянскую одежду на зелёный шёлк, меха и искромётные украшения. Символом Никанте были шесть колец, но он должно быть нацепил все девять, одно с изумрудом размером в игральную кость Дружелюбного.
При близком рассмотрении ни один из них не выглядел особенно довольным своей ролью. Словно компания, которая будучи пьяной в усмерть согласилась утром прыгнуть в ледяное море, ну а теперь, когда настал рассвет отрезвления, притихла и задумалась.
— Ну, — прохрипела Монза, когда музыканты довели до конца свой отрывок и утихла последняя нота. — Вот мы и здесь.
— Это точно. — Соториус окинул слезливыми глазами шушукающуюся толпу. — Будем надеяться корона большая. На подходе самая здоровенная голова в Стирии.
Ушераздирающие фанфары грянули откуда то сзади. Котарда дёрнулась, оступилась, и упала бы, если б Монза инстинктивно не поймала её за руку. Двери самого дальнего конца зала открылись и вместе с хлынувшим трубным гласом послышалось странное пение, два голоса, тонких и чистых, воспаряли над публикой. Улыбаясь, в Дом Сената вошёл Рогонт, и гости разразились отлично слаженными овациями.
Ожидаемый король, весь в голубых цветах Осприи, излучал скромность, начиная сходить по ступеням. Всё это ради меня? Полноте, нельзя же так! При том, что он, естественно, собственноручно планировал каждую мелочь. Монза задумалась, и не в первый раз — а не обернётся ли Рогонт куда худшим королём, чем мог бы стать Орсо. Не менее жестоким, не более верным, но гораздо более тщеславным, и с каждым днём со всё меньшим чувством юмора. Двигаясь вниз, он пожимал избранные руки, клал благодатную ладонь на плечи одному-двум счастливчикам. Неземное пение сопровождало его путь сквозь толпу.
— Я слышу глас духов? — протянул Патин с убийственной насмешкой.
— Вы слышите мальчиков без яйчиков, — ответил Лироцио.
Четверо в осприйской форме отперли массивную дверь за помостом и прошли внутрь и вскоре после этого вышли, надрываясь под тяжестью инкрустированного сундука. Рогонт быстро прошёлся вдоль переднего ряда, выборочно пожав руки некоторым послам, оказав исключительное внимание делегации гурков и накалив шквал аплодисментов до высшей точки. Наконец он направил стопы ввысь, на помост, улыбаясь, как обладатель старшего расклада в карточной партии улыбается своим разорённым соперникам. Он простёр руки к ним пятерым. — Друзья мои, друзья мои! Наконец настал этот день!
— Да, — просто произнёс Соториус.
— Счастливый день! — пропел Лироцио.
— Долгожданный! — добавил Патин.
— Всё в порядке? — проявила учтивость Котарда.
— Моя благодарность всем вам. — Рогонт повернулся лицом к гостям, лёгким движением рук утихомирил их хлопанье, расправил плащ, опустился в кресло и подманил Монзу. — От вас нету поздравлений, ваша светлость?
— Всегда вам признательна. — Он наклонился ближе, урча себе под нос. — Ты не пришла ко мне этой ночью.
— Другие обязанности.
— В самом деле? — Рогонт вздёрнул брови., будто изумляясь, что что-то в принципе может быть важнее его траханья. — Полагаю на время главы государства посягают многие. Ладно. — Он с издёвкой отмахнулся.
Монза скрежетнула зубами. В этот миг она более чем желала на него помочиться.
Четыре прислужника опустили свою ношу за спинкой трона, один из них провернул ключ в замке и с показной торжественностью поднял крышку. Над толпой вознёсся вздох. Внутри на лиловом бархате лежала корона. Толстый золотой обруч обрамлён по всему кругу тёмными переливающимимся сапфирами. Из него вырастали пять дубовых листьев, а спереди самый большой шестой обвивал чудовищный, пышущий блеском алмаз, громадный, как куриное яйцо. Настолько большой, что у ней возникло странное желание заржать.
С выражением лица человека, приступающего к прочистке засорившегося сортира голыми руками, Лироцио потянулся в сундук и ухватился за один из золотых листьев. Пожатие плечами, мол, сдаюсь, и Патин сделал то же самое. За ними Соториус и Котарда. Монза сжала оставшийся в правом кулаке, в перчатке, торчащий мизинец смотрелся не лучше в ножнах из белого шёлка. Она зыркнула на лица по идее ей равных. Две натянутые улыбки, тень насмешки и явная озлобленность. Она гадала, насколько этих гордых князей, так привыкших быть хозяевами самим себе хватит в новом, менее приятном положении.
Судя по виду, ярмо уже начинало жать.
Все вместе они подняли корону и совершили пару вихляющих шагов вперёд, нескладно волоча друг друга за бесценную эмблему королевского величия. Соториусу пришлось неуклюже огибать сундук. Они добрались до кресла и промеж себя воздели корону над головою Рогонта. На мгновение они так и застыли, словно сговорились, вероятно гадая, нельзя ли всё-таки как-нибудь всего этого избежать. Всё исполинское пространство окутала зловещая тишина, каждый мужчина и каждая женщина затаили дыхание. Затем Соториус обречённо кивнул, и все впятером они опустили корону, аккуратно расположили её на рогонтовом челе и отступили на шаг.
Итак, судя по всему, Стирия стала единой нацией.
Её король медленно поднялся с кресла и широко раскинул руки, распахнув ладони, смотря строго вперёд, будто прямо сквозь древние стены Дома Сената увидел золотое будущее.
— Наши добрые стирийцы! — рявкнул он, голос зазвенел на камнях. — Наши покорные подданые! И наши друзья из зарубежа, те кому мы всегда рады! — В основном гуркские друзья, раз уж Пророк раскошелился на такой огромный алмаз для его короны… — Кровавые годы подошли к концу! — А точнее, скоро подойдут, когда Монза окровавит Орсо. — Великим городам нашей славной отчизны больше не бороться друг с другом! — Это ещё надо будет посмотреть. — Но встать бок о бок, навеки братьями, добровольно связанными узами дружбы, культуры, общего наследия! Маршируя в едином строю! — Во всей видимости в том направлении, куда заставит их маршировать Рогонт.
— Сейчас всё так, словно… Стирия пробудилась от кошмара. Кошмара, что длился девятнадцать лет. Многие среди нас, я уверен, едва ли помнят время без войн. — Монза нахмурилась, думая об отцовском плуге, переворачивающем чёрную землю.
— Но теперь… война окончена! И все мы выиграли! Любой из нас! — Наврядли стоило упоминать, что кто-то выиграл поболе остальных. — Теперь наступает время мира! Свободы! Исцеления! — Лироцио шумно прочистил горло и скривившись, потеребил вышитый ворот. — Время надеяться, прощать, объединяться! — И, само-собой, беспрекословно слушаться. Котарда таращилась на свои руки.
— Настало время выковать единую державу, всему миру на зависть! Пришло время… — Лироцио закашлялся, на его разрумяненном лице выступили капли пота. Рогонт свирепо покосился. — Пришло время Стирии стать… — Патин согнулся и издал надрывный стон, выпячивая зубы.
— Единой нацией… — Что-то было не то, и каждый уже начинал это замечать. Котарда пошатнулась, запнулась. Зацепилась за позолоченные перила, тяжело вздымая грудь, и осела на пол, зашуршав красным шёлком. Публика одновременно ошеломлённо выдохнула.
— Единая нация… — прошептал Рогонт. Канцлер Соториус дрожа опустился на колени, сжимая порозовевшей рукой морщинистое горло. Патин уже припал на четвереньки, лицо ярко красное, на шее вздулись вены. Лироцио опрокинулся набок, спиною к Монзе, слабо хрипело дыхание. Правая рука протянулась за спиной, судорожно сжимающаяся ладонь пошла розовыми пятнами. Нога Котарды вяло дёрнулась и замерла. Всё это время толпа, скованная оцепенением, хранила молчание. Не до конца понимая — а вдруг это некая извращённая часть церемонии. Некая леденящая шутка. Патин откинулся вниз лицом. Соториус упал назад, изогнулся жгутом, каблуки туфель взвизгнули проехавшись по полированному дереву и безжизненно стукнулись об пол.
Рогонт безотрывно глядел на Монзу и она глядела в ответ, такая же застывшая, беспомощная как тогда, когда смотрела как умирал Бенна. Он открыл рот, поднял к ней руку, но не смог даже и выдохнуть. Его лоб, под подбитым мехом ободом короны, покраснел, будто от раздражения.
Корона. Они все прикасались к короне. Её взгляд упал на правую руку в перчатке. Все, кроме неё.
Лицо Рогонта исказилось. Он сделал шаг. Щиколотка подвернулась и он упал вперёд лицом, выпученные глаза невидяще покосились набок. С головы с треском соскочила корона, разок подпрыгнула, выкатилась по мозаичному помосту на край и загремела вниз, на каменные плиты. Кто-то из присутствующих издал одинокий, режущий уши вопль.
Со свистом ухнул падающий противовес, раздался грохот досок и тысяча певчих птиц взлетела из скрытых по краям чертога клеток, прекрасным, щебечущим вихрем поднимаясь в ясную ночь.
Всё как и планировал Рогонт.
За исключением того, что из шести мужчин и женщин, предназначенных объединить Стирию и положить конец Кровавым годам, в живых осталась лишь одна Монза.

Всё прахом

Трясучка получил отнюдь не мало удовлетворения от того факта, что великий герцог Рогонт умер. Может стоило сказать король Рогонт, только сейчас совершенно всё равно, как ты его ни назови, и эта мысль раздвигала трясучкину ухмылку её чуть-чуть шире.
Можно быть какой угодно великой личностью, покуда ты жив. От этого ничего не поменяется ни на горошину, раз ты вернулся в грязь. А всего-то такая крохотныя мелочь. Может произойти в любой прекрасный день. Старый приятель Трясучки бился все семь дней на Высокогорьях и не получил ни царапины. Укололся о колючку, покидая долину следующим утром, подцепил загноение ладони и умер в бреду через пару ночей. Никакого смысла. Никакого урока. Кроме, может, что надо держаться подальше от колючек.
Но с другой стороны благородная гибель, какую, например, завоевал Рудда Тридуба, когда ведя в бой принял смерть с мечом в руке — тоже ничуть не лучше. Может люди и споют о ней песню, невпопад, когда напьются, но для того кто умер смерть есть смерть, одна для всех. Великий Уравнитель, так её называют горцы. Делает равными вождей и нищих.
Все великие амбиции Рогонта теперь прах. Его власть была туманом, её развеял утренний ветерок. Трясучка, не более чем одноглазый убийца, не годящийся лизать сапоги будущему королю, этим утром несоизмеримо его превосходил. Он всё ещё отбрасывал тень. Если тут и был урок, то такой — надо брать всё что можно, пока ещё дышишь. В земле нет наград, а только тьма.
Они верхом въехали по туннелю во внешний двор Фонтезармо, и Трясучка длинно, протяжно присвистнул.
— Они нехило поработали за строителей.
Монза кивнула. — Уж по крайней мере за сносчиков. Видать подарочек Пророка оказался в масть.
Страшное оружие, этот гуркский сахар. Огромный отрезок стены левее них исчез, башня на дальнем конце накренилась дальше некуда, вверх взбегали трещины. С виду она готова в любой момент навернуться с горы вслед за остальным. Несколько кустов без листьев цеплялись за зазубренный край утёса, где до этого была стена, хватаясь шипами за воздух. Трясучка прикинул, что там были сады, но огненные заряды, что катапульты швыряли последние недели, превратили его в основном в выжженую плешь, расколотые пеньки и вывороченную грязь, всю залитую и размазанную вчерашним ночным дождём.
Каменистая тропа вела сквозь гущу этого месива, между полудюжины застоявшихся фонтанов и выше, к чёрным вратам, по прежнему запечатанным намертво. Несколько перекрученных фигур валялись подле каки-то обломков, ощетинившись стрелами. Мертвецы у подпалённого тарана. Изучая бойницы наверху, тренированный глаз Трясучки выхватил копья, луки, блёстки брони. Видать внутренняя крепость до сих пор стойко держится и герцог Орсо поди плотно ею укутан.
Они объехали большую кучу сырых холстин, придавленную камнями, в складках собралась дождевая вода. Проезжая мимо Трясучка разглядел торчащие с одного конца сапоги, несколько пар босых грязных ног, всё в каплях мороси.
Похоже один из бойцов Вольфера был новобранцем, он побледнел, заметив тех мертвецов. Странно, только его расклеевшийся вид всего лишь натолкнул Трясучку на размышления — а когда же он сам привык вольготно себя чувствовать рядом с трупом-другим. Для него они стали лишь предметами обстановки, значащими не более расколотых пеньков. Потребуется большее, чем труп-другой, чтобы испортить этим утром его хорошее настроение.
Монза натянула поводья и слезла с седла.
— Спешиться, — рыкнул Вольфер, и остальные последовали её примеру.
— А почему некоторые босиком? — Парнишка всё ещё таращился на мёртвых.
— Потому что у них была добрая обувь, — произнёс Трясучка. Парень покосился на собственную кожаную обувку, потом на те мокрые голые ноги, потом накрыл рот ладонью.
Вольфер, подмигнув при этом Трясучке, хлопнул пацана по спине, отчего тот зашуганно вздрогнул. Похоже новичков одинаково дразнят во всём мире. — В сапогах или без сапог, разницы нет, когда тебя убьют. Не переживай мальчуган, со временем свыкнешься.
— Да вы что?
— Если повезёт, — сказал Трясучка, — ты перед этим ещё успеешь пожить.
— Если повезёт, — сказал Монза, — ты перед этим ещё успеешь найти другое занятие. Ждите здесь.
Вольфер кивнул. — Ваша светлость. — А Трясучка наблюдал, как она протискивается сквозь обломки и исчезает.
— В Талинсе у неё всё схвачено? — пробормотал он.
— Надеюсь, — буркнул иссечённый шрамами сержант. — Наконец-то потушила пожар. Заставила нас договориться с бандитами Старого квартала — они приглядят за делами недельку, а мы за это не будем приглядывать за ними весь следующий месяц.
— Видать что-то неспроста, раз приходится просить ворьё наводить порядок.
— Вся эта жизнь шиворот-навыворот. — Вольфер сощурился на внутреннюю стену. — На той стороне мой прежний хозяин. Человек, за которого я провоевал целую жизнь. При нём никто не бунтовал.
— Хочешь оказаться там, с ним?
Вольфер, помрачнев, отвернулся. — Я хочу чтобы он победил в Осприи, и выбирать не пришлось бы вовсе. С другой стороны я хочу, чтоб моя жена не еблась с пекарем, когда я три года назад воевал в Союзе. Хотеть не вредно.
Трясучка ухмыльнулся и постучал ногтём по металлическому глазу. — Факт.

Коска сидел на походном стуле, в единственной относительно нетронутой части садов, и наблюдал за пасущейся на росистой траве козой. Было что-то странно умиротворяющее в её постепенном, неуклонном продвижении через последний ошмёток газона. Вихляние её губ, скромное откусывание по чуть-чуть, мелкие шажки, которые кропотливо раз-за разом вскоре выбреют всю эту лужайку до колючей щетины. Он засунул в ухо кончик пальца и подвигал им туда-сюда, пытаясь изгнать смутный звон, что по всё ещё таился на краю слышимости. Тот упорствовал. Он вздохнул, поднял фляжку, услышал шаги скребущие по гравию и приостановился. К нему шла Монза. Она выглядела донельзя изнурёной, плечи ссутулились, рот скривился, глаза провалились в тёмные ямы.
— Зафиг ты держишь козу?
Коска неторопливо употребил из фляги, скорчил гримасу и употребил снова. — Коза — зверь благородный. Она напоминает мне, в твоё отсутствие, что надо быть настойчивым, прямолинейным и упорно трудиться. По жизни нужно быть с кем-то, Монцкарро. — Коза подняла голову, и проблеяла очевидное согласие. — Надеюсь ты не обидишься, если я скажу, что ты выглядишь измученной.
— Долная ночка, — пробубнила она, и Коска счёл это чудовищным преуменьшением.
— Не сомневаюсь.
— Осприйцы вышли из Талинса. Случился бунт. Паника.
— Это неизбежно.
— Кто-то распустил слух, что на подходе Союзный флот.
— Слухи способны навредить сильнее, чем сами корабли.
— Корону отравили, — просипела она.
— Владык Стирии сгубила собственная жажда власти. Здесь знак, не находишь? Сочетаются и смерть, и образ. Ответственный поэт-отравитель умудрился убить канцлера, герцога, графиню, первого гражданина и короля, а также преподать миру бесценный жизненный урок — и всё за один вечер. Наш с тобою друг, Морвеер?
Она сплюнула. — Может быть.
— Никогда не предполагал у столь мелочной сволочи такой размах чувства юмора.
— Извини, если воздержусь от смеха.
— Отчего он пощадил тебя?
— Не он. — Монза протянула перчаточную правую руку. — Моя перчатка.
Коска не удержался и всхрапнул от смеха. — Обалдеть, кто бы мог подумать, что растерев в порошок твою правую руку, герцог Орсо сотоварищи спасли тебе жизнь! Ирония на иронии и иронией погоняет!
— Я обожду веселиться до минутки затишья.
— О, я бы веселился прямо сейчас. Я потратил годы в ожидании минуток затишья. Они так и не наступят, поверь мне. Просто оглянись вокруг. Аффойцы почти все дезертировали до рассвета. Сипанийцы уже разделились на фракции и откатились к югу — зуб даю, воевать друг против друга. Войска Пуранти так стремились начать свою гражданскую войну, что в натуре, стали убивать друг друга ещё в траншеях. Виктусу пришлось их разогнать! Виктус-миротворец, можешь себе представить? Некоторые осприйцы до сих пор здесь, но только потому, что понятия не имеют, что им ещё делать. Вся их шобла носится кругами как куры, когда им отрубят голову. Кто они, по моему мнению, и есть. Знаешь, я вечно изумлялся, насколько быстро могут развалиться дела. Стирия просуществовала единой на протяжении, наверное минуты, и теперь ввергнута в ещё больший хаос, чем прежде. Кто знает — кто захватит власть, и где, и какую? Кажется, окончание Кровавых Лет объявили… — и Коска выпятил подбородок и поскрёб шею, — несколько преждевременно.
Кажется плечи Монзы просели ещё немножко ниже. — Идеальная же ситуация для наёмника?
— На первый взгляд. Но существует такая штука, как чересчур много хаоса, даже для человека навроде меня. Клянусь, Тысяча Мечей наиболее вразумительное и упорядоченное оставшееся здесь войсковое соединение. Отсюда ты можешь вынести некое представление о кромешном бардаке, поразившем твоих альянтов. — Он вытянул ноги перед собой, закинув сапог на сапог. — Я подумывал, неплохо бы повести бригаду в виссеринском направлении, и там настоять на моих притязаниях. Чрезвычайно сомневаюсь, что Рогонт по прежнему станет соблюдать наш уговор…
— Останься, — произнесла она, и твёрдо посмотрела ему в глаза.
— Остаться?
— Останься.
Настала долгая пауза пока они глядели друг на друга. — Ты не имеешь права просить меня об этом.
— Но я прошу. Помоги мне.
— Помочь… тебе? Видать что-то неспроста, раз я стал чей-то лучшей надеждой. А как же твои верноподданные, добрый талинский народ? Оттуда помощи не будет?
— Там не столь рьяно рвутся в бой, как рвались на парад. Они и пальцем не пошевельнут, даже зная, что если вдруг Орсо вернётся то всех их перевешает.
— Ритмы власти сбивчивы, да? И ты не набрала солдат пока была на троне? Отнюдь не в твоём духе.
— Набрала, кого сумела, но здесь на них не полагаюсь. Не против Орсо. Кто знает в какую сторону их понесёт?
— Ага, верность по частям. У меня в этом деле есть какой-никакой опыт. Непредсказуемый сюжет. — Коска ввинтил палец в другое ухо, с точно таким же результом. — Ты не рассматривала возможность… а что, если… всё бросить?
Она посмотрела на него, словно он говорил на иностранном языке. — Чего?
— Я сам бросил тысячу дел — неоконченных, неначатых и откровенно проваленных во всей шири Земного Круга. В конечном счёте они докучали мне намного меньше, чем мои успехи.
— Я не ты.
— О чём мы с тобой постоянно и несказанно сожалеем. Но тем не менее. Ты могла бы забыть о мести. Ты могла бы пойти на уступки. Ты могла бы… пощадить.
— Пощада и трусость — одно и тоже, — зарычала она, сощурив глаза на чёрных вратах в дальнем конце выжженного сада.
Коска выдавил печальную улыбку. — Так ли на самом деле?
— Совесть это отмазка, чтоб ничего не делать.
— Ну да.
— Нет толку от жалоб. Мир такой, какой он есть.
— А.
— От доброты ничего не прибудет. Когда добрый сдохнет, он превратится в говно, как и все мы. Необходимо смотреть вперёд, всегда вперёд и не оглядываться, и вести за один раз только один бой. Нельзя колебаться, не важно какой ценой, не важно какой…
— Знаешь за что я тебя люблю, Монза?
— Э? — Её глаза ошарашенно мелькнули в его сторону.
— Даже после твоего предательства? Ещё сильнее, после твоего предательства? — Коска медленно качнулся к ней. — Потому что знаю, что на самом деле ты не веришь в эту галиматью. Это брехня, которую ты твердишь себе, чтобы ты могла жить дальше со всем что наделала. Что тебе пришлось сделать.
Настала долгая пауза. Затем она сглотнула, будто подкатила рвота. — Ты всегда говорил — во мне сидит дьявол.
— Я? Ну, мы все так говорили. — Он отмахнулся. — Ты не святая, уж это мы знаем. Дитя кровавых времён. Но ты ни капли не такая порочная, как стараешься показать.
— Нет?
— Я притворялся, что забочусь о людях, но по правде говоря мне пофигу — живы они или сдохли. Ты же всегда заботилась, зато притворялась, что тебе пофигу. Я ни разу не видел, чтобы ты впустую потратила чью-то жизнь. И всё-таки я им нравлюсь больше. Ха. Вот она — справедливость. Ты всегда поступала со мной по честному, Монза. Даже когда предала меня — я заслуживал худшего. Никогда не забуду тот раз в Мурисе, после осады, когда ты не позволила работорговцам забрать детей. Все хотели заработать. Я хотел. Верный хотел. Даже Бенна. Особенно Бенна. Но не ты.
— Всего-то чутка поцарапала, — пробормотала она.
— Не скромничай, ты была готова меня прикончить. Мы живём в безжалостное время, а в безжалостные времена пощада и трусость — две крайних противоположности. Когда сдохнем, мы превратимся в говно, Монза, но не всем нам быть говном при жизни. Хотя и большинству. — Он выкатил глаза к небу. — Господь знает, что таков я. Но не ты.
Минуту она стояла и моргала. — Ты мне поможешь?
Коска снова поднял флягу, обнаружил, что та пуста, и закрутил колпачок обратно. Сучью хрень приходилось наполнять чересчур часто. — Конечно, я тебе помогу. Вопрос об отказе вообще не стоял. На самом-то деле, я уже подготовил штурм.
— Тогда…
— Мне просто хотелось услышать, как ты попросишь. И должен сказать, что, однако, удивлён. Самой мыслью о том, что Тысяча Мечей проведут тяжелейшую осаду, получат на блюдечке один из богатейших стирийских дворцов и уберутся восвояси даже не понюхав добычу? Ты спятила, что-ли? У меня не выйдет прогнать этих хапуг черенком от лопаты. Мы атакуем завтра на рассвете, с тобой или без тебя, и мы обнесём это место начисто. Скорее всего после обеда парни уже сдерут с крыш свинец. Правило Четвертей и всё такое.
— А Орсо?
— Орсо остался в прошлом. — Коска откинулся и ободряюще потрепал козу за бок. — Делай с ним что хочешь.

Неотвратимое

Кости выпали единицей и двойкой.
Ровно три года назад от сегодняшнего дня Саджаам купил Дружелюбному в Безопасности свободу. Он следовал за тремя людьми, двумя мужчинами и женщиной, через всю Стирию и обратно. Сейчас наименее ненавистным для него местом являлась Тысяча Мечей, и не только потому что в их названии было число, хотя такое начало, конечно, уже неплохо.
Здесь, в определённой степени, был порядок. Люди получали заданья, и получали время на их выполнение, и знали своё место в большом механизме. Весь отряд сведён и учтён в трёх больших писарских книгах. Сколько людей под началом каждого капитана, срок службы, размер выплаты, памятные события, оприходованное снаряжение. Всё, что можно сосчитать. Здесь, в определённой степени, были правила, ясные и обоснованные. Правила о питье, играх и драках. Правила о пользовании шлюх. Правила о том, кто где сидит. Кто куда и когда может ходить. Кто сражается, а кто нет. И всемогущее Правило Четвертей, определяющее объявление и раздачу трофеев, понуждалось к исполнению с зоркой и бдительной строгостью.
Для нарушивших правила, здесь были неизменные и понятные каждому наказания. Обычно некоторое число ударов кнутом. Вчера Дружелюбный смотрел как мужика били за ссаньё в неположенном месте. Особым уж преступлением оно не казалось, но Виктус растолковал всем — ты начинаешь ссать где вздумается, потом ты начинаешь где вздумается срать, а потом все умрут от чумы. Поэтому три удара. Два и один.
Любимое место Дружелюбного — полевая кухня. Здесь уютная суета обедов — на ум приходила Безопасность. Хмурые повара в заляпаных фартуках. Пар из громаднейших котлов. Стук и звон ножей и ложек. Шум и чавканье губ, зубов, языков. Толкучка очереди вечно просящих добавки и никогда её не получающих.
Этим утром люди в особых, отдельных отрядах получили два добавочных тефтеля и один добавочный половник супа. Два и один. Коска сказал, что одно дело свалиться с лестницы получив копьём, но он не потерпит, чтобы люди валились от голода.
— Через час мы идём в атаку, — сказал он теперь.
Дружелюбный кивнул.
Коска глубоко вдохнул, выдавил воздух через нос и сурово огляделся вокруг. — Основные штурмовые лестницы. — Дружелюбный смотрел за тем, как их сколачивают последние несколько дней. Их двадцать одна. Два и один. На каждой тридцать одна перекладина, кроме одной, на которой тридцать две. Одна, две, три. — Монза пойдёт с ними. Она хочет первой достать Орсо. Настроена чрезвычайно решительно. Она твёрдо стоит на своей мести.
Дружелюбный пожал плечами. Всегда твёрдо стояла.
— Скажу честно, я за неё волнуюсь.
Дружелюбный пожал плечами. Ему было без разницы.
— Друг мой, я хочу чтобы ты пристал к ней во время сражения. Следил, чтобы ей не причинили вреда.
— А как же ты?
— Я? — Коска шлёпнул Дружелюбного по плечу. — Единственный необходимый мне щит — моя высокая репутация в глазах людей.
— Ты уверен?
— Нет, но ведь я буду там где всегда. Далече от боя, и в компании фляжки. Что-то мне подсказывает, ей ты пригодишься больше. Там, с той стороны, до сих пор враги. И, Дружелюбный…
— Да?
— Смотри в оба, хорошо и пристально. Затравленная лиса всего опасней — у этого Орсо осталась в запасе пара смертельных номеров, это… — и он сдул щёки, — неотвратимо. Особенно же высматривай… Морвеера.
— Ладно. — За Муркатто будут присматривать он и Трясучка. Снова втроём, как тогда, когда они убили Гоббу. Двое присматривают за одной. Он сгрёб кости и сунул их в карман. Он глядел как от черпаков на раздаче поднимается пар. Вслушивался в людской гам. Считал жалобы и недовольства.

* * *

Размытая седина рассвета превращалась в золото дня, солнце выползало над бойницами на стене, куда им всем предстоит забраться, её щербатая тень медленно отступала с разорённых садов.
Скоро им выступать. Трясучка закрыл глаз и улыбнулся солнцу. Запрокинул голову и высунул язык. С исходом года становилось холоднее. Сейчас, по ощущениям, было как погожим летним утром на Севере. Как по утрам его великих битв. Его возвешенных подвигов. Ну и парочки низостей тоже.
— На вид ты вполне счастлив, — донёсся голос Монзы, — для человека, собирающегося рискнуть жизнью.
Трясучка открыл глаз и обратил улыбку на неё. — Я заключил с собою мир.
— Здорово. Ту войну выирать труднее всего.
— А я и не выиграл. Всего лишь перестал сражаться.
— Начинаю думать, что всем остальным победам цена с гулькин хер, — пробормотала она, почти-что про себя.
Впереди них, первая волна наёмников уже готова к приступу. Они стояли у лестниц, со щитами в свободных руках, дёрганые и нервные, что вовсе не удивляло. Трясучка не сказал бы, что у них приятная задача. Они нисколечки не пытались скрыть свои планы. По обе стороны стены каждый знал, что им предстоит.
Вплотную около Трясучки к выступлению готовилась вторая волна. Чиркая в последний раз оселками по лезвиям, затягивая ремни на броне, обмениваясь последней парой шуток и надеясь, что это не последние вообще произнесённые ими слова. Трясучка лыбился, наблюдая за их вознёй. За ритуалами, которые он видел уже куда больше дюжины раз. Чувствуя себя почти как дома.
— У тебя никогда не возникало чувства, что ты не на том месте? — спросил он. — Что если бы ты только смогла перебраться за тот холм, пересечь ту реку, заглянуть в ту долину, всё стало бы… как надо. Правильно.
Монза сощурила глаза на стены внутренней крепости. — Примерно всю мою жизнь.
— Всю жизнь ты стремилась к дальнейшему. Я взбирался на кучу холмов. Я пересёк кучу рек. Даже море пересёк. Оставил всё что знал и приехал в Стирию. Но здесь уже был я, и когда я сходил с корабля, я уже ждал себя в порту. Тот же самый человек, та же самая жизнь. Та долина ничем не отличается от этой. Во всяком случае ничем не лучше. По моему я выучил лишь одно… надо просто делать что должно, там где я есть. Просто быть тем, кто я есть.
— И кто ты?
Он опустил взгляд на секиру на коленях. — По-моему, убийца.
— И всё?
— Честно? В общем-то да. — Он пожал плечами. — Поэтому ты меня и наняла, не так ли?
— Может когда-то и да. А теперь я не знаю. Может вообще всё это брехня, которую мы себе твердим, чтобы мы могли жить дальше с тем, что наделали.
Трясучка не смог сдержаться. Он взорвался хохотом.
— Что смешного?
— Мне не нужды оправданья, вождь, вот что я хочу тебе сказать. Как называется, когда какая-нибудь штука обязана произойти? Есть же такое слово, когда нечто нельзя остановить? Нельзя увернуться, чтобы ты не пытался делать?
— Неотвратимость, — произнесла Монза.
— Точно. Неотвратимость. — Трясучка со вкусом посмаковал слово, будто ломоть доброго мяса. — Я рад тому, что сделано. Я рад тому, что ещё предстоит.
Пронзительный свист прорезал воздух. Первая волна, разбитая на отряды-дюжины, всем скопом, грохоча доспехами преклонила колени и взялась за длинные лестницы. Они начали продвижение трусцой, галимейшим, если Трясучка мог называть вещи своими именами, строем, скользя и вихляя по склизской жиже садов. Другие отправились следом, ретивости не проявлял никто, стрелки-снайперы с арбалетами старались держать лучников на стенах. Было несколько хрипов, несколько окриков "куда прёшь!" и тому подобных, но в целом марш-бросок был тихим. В самом деле, нет смысла издавать боевой клич пока бежишь к стенам. Что же ты потом станешь делать, когда туда заберёшься? Продолжать орать весь подъём не выдержит никто.
— Вот они, идут. — Трясучка встал, поднял секиру и потряс ею над головой. — Давайте! Жмите, сволочи!
Они наполовину перебрались через сад, прежде чем Трясучка услышал протяжный вопль — Пли! — Мгновением позже шквал щелчков со стен. В нападающих устремились арбалетные заряды. Была пара криков, всхлипов, несколько парней упали, но большинство продолжали пробиваться вперёд, только ещё быстрее. Наёмники с луками опустились на колено и послали ответный залп стрел, что отскочили от бойниц, либо пролетели над ними.
Снова донёсся свист и тронулась следующая волна, люди, которым досталась приятная задача вскарабкаться наверх. В основном легкодоспешные, чтобы могли двигаться проворно и ловко. Первый отряд добрался до стены, они начали поднимать лестницу. Один упал с арбалетным зарядом в шее, но остальные справились, продвинув эту штуку до конца. Трясучка глядел, как она описала дугу и стукнулась об ограждение. Начали подниматься и другие лестницы. Наверху на стенах шевеление усилилось, люди подносили камни, перегибались через край, сталкивая их вниз. Стрелы падали среди второй волны, но большинство бойцов уже приблизилось к стенам, сгрудилось, начинало взбираться. Вот стояли шесть лестниц, затем уже десять. Следующая раскололась на части, когда ударилась о бойницу, обломки дерева полетели на обалдевших парней, что её поднимали. Трясучку разобрал смешок.
Посыпалось больше камней. Человека сшибло с половины лестницы, ноги сложились в разные стороны, он начал визжать. Со всех сторон вокруг доносилась уйма криков, но его нельзя было спутать. Несколько защитников на крыше башни перевернули большой чан кипятка в лицо отряду, пытавшемуся поставить под ними лестницу. Солдаты адски завыли, опрокинули лестницу, схватились за головы и носились кругами, как сумасшедшие.
Стрелы с болтами свистели вверх-вниз во всех направлениях. Отскакивая, катились камни. Люди падали со стен или с пути на них. Иные отползали назад через грязь, иных оттаскивали, взвалив руки на плечи товарищей, довольных предлогу убраться. Добравшиеся до верха лесниц наёмники отчаянно секли во все стороны, не один и не два, получив тычка от поджидающих копейшиков быстро спроваживались в обратный путь вниз.
Трясучка увидел, как кто-то на забороле перевернул горшок над лестницей с лезущими вверх людьми. Кто-то другой подоспел с факелом, поджёг, и всю верхнюю половину лестницы охватило пламя. Стало быть, масло. Трясучка глядел, как та горела, горела вместе с воинами. Трясучка сунул секиру в петлю за плечом. Лучшее для неё место, если собираешься карабкаться. Если конечно не поскользнёшься и не отрубишь ею себе голову. От этой мысли он захихикал снова. Парочка солдат возле него насупилась — он чересчур много смеялся, но ему было пофиг, в нём уже ярилась кровь. От их кислого вида он захихикал только сильнее.
Кажись кто-то из наёмников перебрался через ограждение справа. Он увидел как у бойниц замелькали клинки. Сзади напирали ещё люди. Лесницу, усыпанную солдатами, шестами оттолкнули от стены. Мгновение она шаталась, стоя торчком, словно лучший в мире скоморох на ходулях. Бедолаги, что повыше, корчились, хватались за ничто. Затем она медленно опрокинулась, размазывая их всех о булыжники.
Они уже наверху и слева, как раз у привратной постройки. Трясучка видел, как люди с боем отвоёвывают несколько шагов её крыши. Пять или шесть лестниц свалили, две всё ещё горели у стен, чадя клубами чёрного дыма, зато большинство остальных сверху донизу кишело ползущими солдатами. Много народа у защищающихся быть не могло, и вот, начало сказываться численное превосходство.
Снова раздался свист и с места тронулась третья волна, тяжело бронированных людей, которые вслед за первыми подымутся по лестницам и проломятся в крепость.
— Пошли, — сказала Монза.
— Так точно, вождь. — Трясучка перевёл дыхание и пустился рысью.
Луки уже более-менее стихли, лишь несколько болтов всё ещё долетали со стрельниц на башне. Значит поход будет повеселее, чем у предыдущего народа — обычная утренняя прогулка по раскиданным по выжженному саду трупам к одной из лестниц посередине. У подножия пара бойцов и сержант упирались сапогами в нижнюю перекладину, крепко держа лестницу. Сержант хлопал по плечу каждого, кто начинал взбираться.
— Наверх, парни, шустрей, наверх! Быстро, но думайте башкой! Не рассусоливать! Залазь и мочи блядюг! Эй! А ты, мудило… Ох, простите, ваша… ээ… светлость?
— Ты, давай, держи крепче. — И Монза начала подниматься.
Трясучка следом, руки скользили по грубым стойкам, сапоги скребли по древесине, дыхание сипело сквозь улыбку и мышцы работали до боли. Он неотрывно смотрел на стену перед собой. Нет смысла поворачивать голову ещё куда-то. А если стрела? Всё равно ничего не сделаешь. А если какой мудак швырнёт в тебя камнем, или свалит котелок с кипятком? Всё равно ничего не сделаешь. Если они столкнут лестницу? Херовое счастье, это да, но глазеть по сторонам лишь замедлит тебя и увеличит вероятность такого исхода. Поэтому он продолжал лезть, тяжело дыша сквозь стиснутые зубы.
Очень скоро он оказался наверху и переволок себя через ограждение. Монза была там, на забороле, уже с мечом наголо глядела вниз на внутренний дворик. Он слышал сражение, но не прямо здесь. Тут были несколько покойников, раскиданные по обеим сторонам заборола. Наёмник с отсечённой у локтя рукой прижался к каменной кладке, вокруг локтя обмотана верёвка, чтобы остановить кровь. Он стонал. — Она упала за край, она упала за край, — снова и снова. Трясучка решил, что тот не протянет до полдника, но прикинул, что это значит, что другим полдника достанется больше. Надо глядеть на светлые стороны событий, ведь так? Именно это и значит быть оптимистом.
Он стянул со спины щит и сунул руку в перевязь. Извлёк секиру, повращал кистью сжимая рукоять. Настроение улучшилось. Будто кузнец достал кувалду и готов на совесть потрудиться. Внизу располагались высаженные на ступенях-ярусах, вырезанных из самой горы, новые сады, совершенно не искорёженные, как те, что снаружи. С трёх сторон над зелёным насаждением высились здания. Мешанина блестящих окон и искусной кладки, сверху торчали купола и башенки, обнесённые блестящими зубцами и статуями. Не надо обладать великим умом, чтоб опознать дворец Орсо. оно и к счастью, так как Трясучка великим умом не обладал. Только жаждущим крови.
— Пошли, — сказала Монза.
Трясучка ухмыльнулся. — За тобой, вождь.

* * *

Траншеи, очерчивающие пыльные склоны, опустели. Солдаты занимавшие их рассосались, разойдясь по домам либо играть собственные эпизодические роли в мелочной борьбе за власть, запущенной безвременной кончиной короля Рогонта и его союзников. Осталась лишь Тысяча Мечей, голодно облепившие дворец герцога Орсо, как опарыши труп. Шенкт всё это видел и прежде. Достоинство, верность, долг — в целом неустойчивые побуждения. При хорошей погоде поддерживают людей счастливо-самодовольными, но быстро выветриваются, когда собирается шторм. Однако жадность? На жадность всегда можно положиться.
Он поднялся по обдумаемой ветрами тропе, пересёк изрытую битвой площадку у стен. Перешёл через мост, неумолимо приближаясь к чёткой на фоне неба надвратной башне Фонтезармо. Одинокий наёмник сгорбленно сидел на раскладном стуле у открытых створок, прислонив копьё к стене рядом с собой.
— Чего тебе надо? — Вопрос задан без малейшего интереса.
— Герцог Орсо отрядил меня убить Монцкарро Муркатто, ныне великую герцогиню Талинскую.
— Зашибись. — Страж натянул воротник на уши и откинулся к стене.
Правда часто оказывается последним, во что только могут поверить люди. Шенкт размышлял так, проходя сквозь длинный туннель и ступая на двор внешней крепости. Строго упорядоченная красота симметричных садов герцога Орсо полностью исчезла, вместе с половиной северной стены. Наёмники навели здесь великое опустошение. Но такова война. Всё превратилось в бардак. И такова война тоже. Заключительный штурм очевидно в самом разгаре. Вокруг внутренних стен расставлены лестницы, у их оснований в выжженом саду валялись тела. Среди них бродили санитары, давали попить, возились с лубками и бинтами, перекладывали людей на носилки. Шенкт знал, что из тех кто сам не мог доползти, выживут единицы. Всё равно, люди цеплялись за малейший проблеск надежды. Одно из немногих достойных восхищения в них качеств.
Он беззвучно приостановился у сломанного фонтана и наблюдал, как раненые сражаются с неотвратимостью. Из-за полуразрушенной каменной стены внезапно выскользнул человек и на бегу суть в него не врезался. Неприметный лысоватый мужчина, в поношеной куртке дублёной кожи.
— Гах! Мои наиглубочайшие сожаления!
Шенкт ничего не сказал.
— Вы… вы здесь… как бы сказать… чтобы поучаствовать в штурме?
— Некоторым образом.
— Как и я, как и я. Некоторым образом. — Не было ничего более естественного, чем удирающий из боя наёмник, но что-то не сходилось. Он одет как головорез, этот мужчина, но разговаривал как дрянной писателишка. Его ближняя рука махала туда-суда, будто отвлекая внимание от другой, которая явно подбиралась к скрытому оружию. Шенкт нахмурился. Он не желал притягивать ненужные взгляды. Поэтому он дал человеку шанс, как обычно и делал, где только мог.
— Стало быть, нас обоих ждёт работа. Давайте не будем задерживать друг друга.
Встречный посветлел. — Именно так. За работу.

* * *

Морвеер вымучил фальшивый смешок, затем осознал что непреднамеренно сорвался на свой обычный голос. — За работу, — неубедительно пробурчал он простонародным баритоном.
— За работу, — эхом отозвался человек, ни разу не отведя яркие глаза.
— Ладно. Бывайте. — Морвеер шагнул в сторону от встречного и продолжил путь, вытаскивая руку уже без заряженной иглы и вольно свешивая её вдоль тела. Несомненно товарищ держался крайне необычно, но если б миссией Морвеера было травить каждого, кто необычно себя ведёт, он за всю жизнь не выполнил бы и половины. По счастью его задачей было всего лишь отравить семерых самых важных лиц страны, и в ней он буквально только что добился впечатляющего успеха.
В нём до сих пор пылал исключительный масштаб его деяния, исключительная дерзость его исполнения, неповоримая реализация замысла. Он, вне сомнений, величайший ныне и присно сущий отравитель, безоговорчно великая историческая личность. Как же его распаляло, что он никогда не сможет открыть миру своё великое достижение, никогда не насладится поклонением своему бесспорно заслуженному торжеству. О, если бы недоверчивый главный воспитатель приюта мог хоть одним глазком заглянуть в этот счастливый день, он был бы вынужден признать, что Кастор Морвеер определённо достоин награды! Если бы жена могла его видеть, то наконец-то поняла бы и больше не жаловалась бы на его необычные склонности! Если бы его некогда зловещий учитель Мумах-йин-Бек мог бы здесь оказаться, он бы наконец признал, что ученик затмил его навеки. Если бы Дэй была жива, она бы безусловно прозвенела тем серебряным смехом в знак признания его гениальности, улыбнулась своей невинной улыбочкой и, наверное, нежно прикоснулась бы к нему, возможно даже… Но сейчас не время для изысканных мечтаний. Существовали непреодолимые причины отравить всех четверых, поэтому Морвееру придётся удовольствоваться своими собственными поздравлениями.
По видимому то, что он убил Рогонта с его союзниками подрубило на корню всю упорядоченность осады. Не было преувеличением сказать, что внешний крепостной двор вообще никак не охранялся. Он знал Никомо Коску надутым самонадеянным фанфароном, законченным синяком и неспособным самостоятельно обуться солдафоном, но полагал, что этот хрен позаботился бы хоть как-то о мерах безопасности. А то всё шло прямо-таки разочаровывающе легко.
Несмотря на то, что бои на стенах, похоже, в основном прекратились — врата во внутренний двор теперь в руках наёмников и стояли нараспашку — звук схватки всё ещё отчасти доносился из садов на той стороне. Мерзопаскостное занятие, битва; он был рад, что не придётся блуждать невдалеке от неё. По видимому Тысяча Мечей захватила цитадель и рок герцога Орсо теперь неотвратим. Эта мысль не причинила Морвееру ни малейшего неудобства. В конце концов, сильные мира сего приходят и уходят. У него же — заверенный вексель банковского дома Валинт и Балк, а те стояли над любым отдельным человеком, над любой отдельной нацией. Над ними не властна смерть.
На лоскутке худосочной травы, в тени дерева, к которому необъяснимо оказалась привязана коза, лежали раненые. Морвеер поморщился, прокрадываясь между ними, задёргав губой при виде кровавых бинтов, рваной распоротой одежды, взлохмаченной плоти…
— Воды… — прошептал ему один из них, вцепившись в лодыжку.
— Вечно вам воды подавай! — Выдирая ногу обратно. — Найди себе сам! — Он поспешил войти в открытый проём крупнейшей из башен внешних укреплений. Ему достоверно сообщили, что покои некогда квартировавшего здесь коменданта крепости, ныне принадлежат Никомо Коске.
Он юркнул во мрак узких пролётов, едва ли освещаемых дырами стрельниц. Он осторожно продвигался вверх по витой лестнице, уперев язык в нёбо, шурша спиной о грубую каменную стену. Тысяча Мечей настолько же небрежна и её так же легко одурачить, как и их командующего, хотя он отдавал себе отчёт, что неверный случай может в любой миг разрушить его радость. Всегда первым делом убедись.
Второй ярус сделали хранилищем, наполненным тёмными ящиками. Морвеер продолжал красться. Третий ярус содержал пустые койки, несмоненно ранее используемые защитниками крепости. Ещё два витка по ступеням и он, мягко поддев пальцем, шевельнул дверь и приложил к щели глаз.
Круглая комната за дверью содержала обширную занавешенную кровать, полки со множеством внушительно выглядящих книг, письменный стол и платяные сундуки, подставку для доспехов с начищенным латным облачением, оружейную стойку с парой мечей, обеденный стол с четырьмя стульями и колодой карт, и громадный украшенный буфет со стеклянной посудой на верхотуре. С шеренги крючьев подле кровати свисали несколько нечеловеческих шляп, сверкали хрустальные булавки, мерцали золотистые ленты, радуга разноцветных перьев трепетала на сквозняке из раскрытого окна. Вот они, совершенно точно, покои, которые избрал себе Коска. Никто другой не осмелится щеголять в таких нелепых головных уборах, хотя в данный момент тут не было и духу великого пьяницы. Морвеер просочился внутрь и прикрыл за собой дверь. Беззвучно, на цыпочках, он шагнул к буфету, ловко избежав столкновения с накрытым ведром молока, стоявшем внизу, и, осторожно потянув одними пальцами, открыл дверцу.
Морвеер позволил себе лишь самую малюсенькую улыбку. Никомо Коска, очевидно, считал себя необузданным и романтичным скитальцем, свободным от оков обыденности. На деле, просчитать его проще чем звёзды, предсказывать скучнее, чем прилив. Большинство людей не изменить ничем, и пьянь всегда остаётся пьянью. Главную трудность представляло поразительное разнообразие собранных им бутылок. Не было способа удостовериться из какой он станет пить в следующий раз. У Морвеера нет иного выхода, кроме как отравить всю коллекцию.
Он натянул перчатки, осторожно вынул раствор Зелёного Семени из внутреннего кармана. Тот смертелен лишь когда его проглотить, и время действия сильно зависит от жертвы, зато издаёт только слабенький фруктовый запах, полностью неразличимый в смеси с вином или спиртом. Он тщательно примечал положение каждой бутылки и степень глубины вставленной пробки, затем вытаскивал каждую из них, осторожно капал из пипетки в горлышко, затем ставил пробку и бутылку в точности в том порядке, как до его прихода. Он улыбался пропитывая отравой бутылки всеразличных размеров, цветов и форм. Эта работа настолько же приземлённа, насколько вдохновенным было нанесение яда на корону — но зато она ничуть не менее достойная. Он пронесётся по комнате подобно тёплому дыханью смерти и подведёт черту под этим омерзительным пьяницей. Ещё одна весть о смерти Никомо Коски, и на этот раз последняя. Мало кто сочтёт её иной, нежели совершенно справедливой и общественно полезной…
Он застыл где стоял. Шаги на ступенях. Он молниеносно заткнул пробкой последнюю бутыль, аккуратно задвинул её на место и метнулся сквозь узкую дверь во тьму маленькой каморки, чего-то вроде…
Он сморщил нос, когда его накрыло мощной вонью мочи. Неласковая госпожа Удача никогда не упустит возможность его унизить. Он мог бы понять заранее, что ища укрытие вломится в сортир. Теперь он лишь надеялся, что Коске не приспичит внезапно опорожнить чресла…

* * *

С битвой на стенах по всей видимости покончено, и с относительно небольшими потерями. Однозначно, бой ещё продолжается во внутреннем дворике, в роскошных чиновничьих кабинетах и гулких мраморных залах дворца герцога Орсо. Но с коскиной грамотно выбранной позиции на вершине комендантской башни ему нихрена из этого уже не видно. А даже и было б, какая разница? Коли ты видел, как берут одну крепость…
— Виктус, друг мой!
— У? — Последний оставшийся старший капитан Тысячи Мечей опустил подзорную трубу и наградил Коску привычным подозрительным взглядом изподлобья.
— Склоняюсь к мысли, что этот день за нами.
— Склоняюсь к мысли, что ты прав.
— Мы двое здесь ничего больше не сделаем, даже если б нам всё было видно.
— Как всегда, ты говоришь правду. — Коска принял это за шутку. — Теперь захват неотвратим. Ничего не поделать — только поделить добычу. — Виктус рассеянно перебирал цепи вокруг своей шеи. — Моя любимая часть осады.
— Ну что, в картьё?
— Почему нет?
Коска схлопнул подзорную трубу и первым пошёл вниз по змеящейся лестнице, к покоям, которые он для себя избрал. Он шагнул к кабинету и рывком распахнул резные створки. Разноцветные бутылки приветствовали его собранием старых друзей. Ах, глоток, глоток, глоток. Он снял склянку, с лёгким чпок вытянул пробку из ближайшей бутылки.
— Ну что, выжрем? — бросил он через плечо.
— Почему нет?

* * *

Всё ещё шло сражение, но ничего, что можно было назвать организованной обороной. Наёмники зачистили стены. вытеснили защитников из сада, и сейчас уже врывылись в башни, в постройки, во дворец. С каждым мигом всё больше их бурлило на лестницах, отчаянно стремясь не опоздать на разграбление. Никто не дерётся упорней и не двигается быстрее, чем Тысяча Мечей, когда учует поживу.
— Сюда. — Она спешила в сторону главных дворцовых ворот, повторяя свои шаги того дня, когда убили её брата, мимо круглого пруда, два тела лицом вниз плавали в тени колонны Скарпиуса. Трясучка за ней, на исполосованном лице та странная улыбка, что он носил сегодня целый день. Они миновали плотный людской ком, оживлённо сбившийся возле двери, у всех алчно горели глаза. Двое топорами рубили замок, дверь перекашивало с каждым ударом. Когда та, наконец, открылась они все полезли и повалились друг на друга — крича, вопя, пихаясь локтями, чтобы успеть. Двое сцепились друг с другом на земле, сражаясь за ещё даже не захваченное имущество.
Поодаль пара наёмников изловили слугу в вышитом золотом камзоле, посадив его у фонтана. Его потрясённое лицо перепачкано кровью. Один отвешивал ему затрещины и орал. — Где, блядь, деньги? — Затем другой делал то же самое. Голова моталась вперёд-назад. — Где, блядь, деньги, где, блядь, деньги, где, блядь, деньги…
Начисто разлетелось окно — ливнем искорёженного свинца и стеклянных осколков, и наружу на камни, разбрасывая щепки, вывалился старинный ларец. Мимо пробежали какие-то наёмники, в руках горы блестящей ткани. Наверное занавески. Монза услышала вопль, хлёстко развернулась, заметив как кто-то выпал из окна верхней лестницы в сад, головою вниз, перевернувшись, словно в нём не осталось костей. Откуда-то послышался визг. Голос по звуку похож на женский, но утверждать трудно, настолько он ужасен. Повсюду возгласы, вопли, хохот. Она сглотнула рвотный позыв, пытаясь не думать, что случившееся сделала явью именно она. Вот куда завело её возмездие. Ей оставалось лишь смотреть вперёд и не оглядываться, уповая найти Орсо первой.
Найти и заставить заплатить.
Окованные дворцовые двери всё ещё стояли закрытыми, но наёмники отыскали обходной путь, проломившись в одно из величественных арочных окон. Должно быть в неистовом стремлении оказаться внутри и оказаться богатым кто-то порезался — подоконник заляпан кровью. Монза протиснулась внутрь, под сапогами хрустело разбитое стекло, и ввалилась в роскошный обеденный зал. Однажды, вспомнилось ей, они здесь ужинали, вместе с ней смеялся Бенна. И Верный. Орсо, Арио, Фоскар, Ганмарк все были здесь, с целой толпой других офицеров. До неё дошло, что почти все гости той ночи — умерли. С той поры обстановка помещения не улучшилась.
Оно словно превратилось в поле после налёта саранчи. Половину картин они вынесли, изрезав заодно и все остальные. Две огромные вазы по бокам камина слишком тяжело было поднять, так они их разбили и забрали позолоченные ручки. Сорвали все гобелены, разворовали все тарелки, исключая расколоченные вдребезги о полированный пол. Странно, насколько в подобное время люди становятся почти также рады сломать вещь, как и украсть её. Они всё ещё ошивались здесь, вскрывая выдвижные ящики посудных шкафов, стамесками скалывая со стен подсвечники, лишая жилище всего, ценою хотя бы в грош. Один придурок поставил на пустой стол шаткое кресло и тянулся, чтобы достать канделябр. Другой ковырял ножом, пытаясь как рычагом выломать хрустальные набалдашники дверных ручек.
Ей ухмыльнулся рябой наёмник, ладони чуть не лопались от охапки позолоченой утвари. — Ложки мои! — прокричал он. Монза отолкнула его с дороги, он споткнулся, рассыпая свои сокровища, другие набросились на них, как утки на случайно закатившиеся крошки. Она протолкнулась в дверной проём, попав в мраморный зал, за плечом не отставал Трясучка. Отзвуки эхом гуляли по комнатам. Отовсюду и ниоткуда вой и рёв, скрежещет металл, крушится дерево. Она бегло метнула взгляд во мрак с обеих сторон, стараясь сориентироваться, лоб чесался от пота.
— Сюда. — Они прошли обширную гостиную, внутри воины полосовали обивку нескольких старинных кресел, словно Орсо держал золото в валиках и подушках. Следующую дверь бойкая толпа вышибала ногами. Когда они наконец проломили её, один словил в шею стрелу, остальные с уханьем ввалились следом, на той стороне залязгало оружие. Монза безоглядно смотрела вперёд, сосредоточив все думы на Орсо. Она поднажала вверх по лесничному пролёту, стискивая зубы, едва ли ощущая ломоту в ногах.
На полутёмную галерею в конце высокой сводчатого палаты, её полукруглый потолок покрывали позолоченные листья. Вся стена целиком представляла великий орган, ряд гладких трубок выдвигался из резной деревянной обивки, под клавишами стоял стул для музыканта. Ниже под ним, за искусно выделанными перилами, была комната для музицирования. Наёмники визжали от смеха, выколачивая чокнутые симфонии из разламываемых на части инструментов.
— Мы близко, — прошипела она через плечо.
— Отлично. Думаю, пора с этим закругляться.
В точности её мысль. Она медленно двинулась к высокой двери в дальней стене. — Покои Орсо там, неподалёку.
— Нет, нет, нет. — Она хмуро оглянулась. Трясучка стоял, ухмыляясь, его металлический глаз горел в полутьме. — Я не про то. — По спине пополз холодок. — А про что?
— Сама знаешь что. — Его улыбка расширилась, шрамы исказились и он потянул шею сначала в одну сторону, потом в другую.
Она вовремя успела припасть в стойку. Он заворчал и бросился на неё, в поперечном замахе сверкнув секирой. Она навернулась о табурет, опрокинула его. Чуть не упала, всё ещё в полнейшей прострации. Его секира уткнулась в органные трубки, выбивая из них безумную зычную ноту. Он выкрутив, высвободил лезвие, оставляя огромный разрез на тонком металле. И снова прыгнул к ней, но потрясение уже таяло, а в образовавшуюся пустоту сочился холодный гнев.
— Ты, хуесос одноглазый! — Не очень умно, зато от души. Она сделала выпад, но он принял Кальвес на щит, взмахнул секирой, и она едва отпрыгнула вовремя. Тяжелое лезвие врезалось в обшивку органа, полетели щепки. Приземлившись, она попятилась, вся настороже, сохраняя дистанцию. У неё такие же высокие шансы парировать тяжёлое лезвие, как и сыграть приятную мелодию на этом органе.
— За что? — зарычала она ему, кончик Кальвеса описывал мелкие круги. На самом деле ей были похрену его причины. Она старалась выиграть время, ища выход.
— Может, меня достало твоё презрение. — Он надвигался выставив щит и она снова попятилась. — А может быть Эйдер предложила мне больше тебя.
— Эйдер? — Она выплюнула ему в лицо смех. — Вот в чём твоя беда! В том, что ты вообще, пиздец, дебил! — С последним словом она снова провела выпад, пытаясь застичь его врасплох, но он не купился, спокойно отбив атаку щитом.
— Я дебил? Я спасал тебя, сколько раз? Я отдал глаз! Чтоб ты могла надо мной хихикать с этой тупым скотиной Рогонтом? Ты ни за хуй меня обманывала, и всё ждала что я буду верным, и я ещё дебил? — С большинством из этого трудно спорить, теперь, когда её ткнули носом. Надо было ей послушать Рогонта и дать ему убить Трясучку, но она позволила взять верх своей вине. Пощада может и храбрость, как сказал Коска, но видать не всегда ум. Трясучка метнулся к ней и она снова уступила позицию, быстро отбегая прочь.
— Ты должна была заметить, что всё к тому идёт, — прошипел он, и она поняла, что он прав. Всё к тому шло уже долгое время. С тех пор как она трахнулась с Рогонтом. С тех пор как повернулась спиной к Трясучке. С тех пор как он потерял глаз в подземельях дворца Сальера. Может всё к тому шло с самого первого мига их встречи. И даже раньше. Всегда.
Иные вещи неотвратимы.

Се круговерть…

Секира Трясучки снова бухнула по трубкам. Он не знал, за каким лядом они здесь нужны, но звон от них — охереть. Монза всё-таки успела увернуться снова, покачивая мечом, не сводя с него прищуренных глаз. Наверное ему надо было просто рубануть её по затылку, и положить всему конец. Но ему хотелось, чтоб она знала кто это сделал и почему. Жаждалось, чтоб знала.
— Ты не обязан такое творить, — выпалила она ему. — Ты всё ещё можешь уйти.
— Я думал — мёртвые могут прощать, — заявил он, по кругу срезая ей пространство.
— Я даю тебе шанс, Трясучка. Вернись на Север, никто за тобой не погонится.
— Ебать, полный вперёд, пусть попробуют. Правда я чутка задержусь. Человек ведь должен быть с кем-то, да? У меня всё ещё осталась гордость.
— Срать я хотела на твою гордость! Ты бы торговал своей жопой на талинских переулках, если б не я! — Скоре всего правда. — Ты знал на что шёл. Ты сам взял мои деньги. — Тоже правда. — Я не давала обещаний, и ничего не нарушила! — Всё правильно. — Эта сука Эйдер не даст тебе ни монетки!
На это было трудно возразить. Ладно, уже слишком поздно откатываться назад. Вдобавок, топор в голове — последнее слово в любом споре. — Увидим.
Трясучка направился в её сторону, протаривая путь щитом. — Но дело не в деньгах. Дело в… возмездии. Думал, ты поймёшь.
— Срать я хотела на твоё возмездие! — Она схватила табурет и из-под руки запустила в него. Он подставил щит и отбил его, отбрысавая вниз через край, но она стремительно ринулась следом. Он сумел поймать её меч черенком секиры, лезвие проскребло вниз и задержалось лишь на гвоздях в древесине. Она навалилась вплотную, почти что прижалась к ниму, рыча, острие меча кружило под его здоровым глазом.
Она плюнула ему в лицо, заставив дёрнуться, выбросила локоть и попала под подбородок, запрокидывая назад его голову. Отвела назад меч для рубящего замаха, но он хлестнул первым. Она увернулась, секира рубанула перила и выломала из них громадную палку. Он, изгибаясь, вывернулся в сторону, зная, что её меч на подходе. При ударе ощутил, как сталь скользнула по рубашке и провела по животу горячую полоску боли.
Она качнулась к нему, потеряв равновесие. Он сместил вес, заклокотал и призвав всю свою силу, при поддержке всей своей ярости, наотмашь ударил щитом. Тот плашмя врезался ей прямо в лицо, почти что отрывая ей голову. Бросил её на трубки, там глухо бряцнуло и загудело, затылок оставил здоровенную вмятину. Она отлетела и плюхнулась спиной на половицы, меч загремел из руки.
Некоторе время он смотрел на неё, кровь грохотала под черепом, пот щекотал изрезанное лицо. На её шее подрагивал мускул. Совсем не толстая шея. Он мог бы сделать шаг и срубить ей голову, легко, будто расколоть полено. При этой мысли пальцы беспокойно заелозили вокруг топорища. Она выкашляла кровь, простонала, потрясла головой. С остекленевшими глазами начала перекатываться, подтаскивая себя на четвереньки. Одурманенно потянулась к рукояти меча.
— Нет, нет, нет. — Он шагнул вплотную и пнул его в угол.
Она вздрогнула, отвернулась от него и медленно поползла за клинком, тяжело дыша, кровь из носа пятнышками шлёпала по деревянному полу. Он двинулся следом, возвышаясь над ней, разговривая. Как странно. Девять Смертей однажды сказал ему: собираешься убить — убивай, не трещи об этом — и он старался всё время придерживаться данного совета. Он мог убить её, легко, будто раздавить жука, но бездействовал. Он сам не знал, то ли заговорил чтобы растянуть тот самый миг, то ли чтобы отдалить его. Так или иначе, всё-таки он разговаривал.
— Давай не притворяться, что ты во всём этом — потерпевшая! Ты перебила пол-Стирии чтобы вышло по твоему! Ты коварная, лживая, безжалостная, ядовитая, вероломная, ебавшая брата пизда! А то нет! Я совершаю правильный поступок. Дело лишь в том — как на всё посмотреть. Я не чудовище. Пускай мои причины и не самые достойные. Ведь у всех есть свои причины. Всё-таки без тебя мир станет лучше. — Хотелось бы, чтоб его голос не сбивался на хрип, потому что он выкладывал истинный факт. — Я совершаю верный поступок! — Факт, и он желал, чтобы она его признала. Она задолжала ему это признание. — Без тебя будет лучше! — Он склонился над ней, оскалился, услышал сбоку тяжёлый топот, повернулся…
Дружелюбный на полном ходу протаранил и сбил его с ног. Трясучка рыкнул, обхватил его спину рукой со щитом, но лучшее чего сумел добиться — утянуть заключенного с собой. Под треск реек они проломились сквозь перила и вывалились в пустоту.

В поле зрения показался Никомо Коска, срывая шляпу и театрально запуская ею через всю комнату, где она предположительно разминулась с уготованным ей крюком, поскольку Морвеер заметил, как она свалилась на пол, неподалёку от двери в нужник, за которой он прятался. Его рот скривила торжествующая в зловонной тьме усмешка. Старый наёмник держал в руке железную фляжку. Ту самую, которую Морвеер швырнул в Коску грубым оскорблением в Сипани. Старый презренный бухарь должно
быть впоследствии вернулся и подобрал её, надеясь вылизать до последней захудалой капельки грога. Какой же брехнёй сейчас
казалось его обещание больше не пить! Непосильной для его способности переломить самого себя. От ведущего мирового
специалиста по пустому ухарству Морвеер само собой ожидал малость большего, но почти достойный жалости уровень
падения Коски поразил даже его.
Его ушей достиг звук открываемого буфета. — Надо бы снова её наполнить. — Голос Коски, хоть его самого и не видно. Цокнул металл.
Морвеер мог наблюдать лишь ласкоподобную внешность его собутыльника. — Как ты пьёшь эту ссанину?
— Что-то же я должен пить? Его мне посоветовал старый приятель, ныне, увы, покойный.
— У тебя есть хоть какой-нибудь ещё живой старый приятель?
— Только ты, Виктус. Только ты.
Звон стекла и Коска развязно прошёлся через узкую полоску, до которой уменьшилась видимость Морвеера, в одной руке
фляга, в другой стакан с бутылкой. То был своеобразный лиловый сосуд, который Морвеер ясно помнил как отравил несколько
минут назад. Похоже он сконструировал очередную иронию судьбы. Коска сам окажется виноват в своём крахе, как столь
часто бывало с ним прежде. Но на этот раз, как подобает, окончательно. Он услышал шелестящий перестук перемешиваемых
карт.
— Скинемся по пятёрке серебрянников? — Долетел голос Коски. — Или на кон поставим нашу честь? — Оба мужлана взорвались хохотом. — Давай по десятке.
— Значит по десять. — Перемешивание продолжилось. — Да уж, вот это я понимаю — культурно. Ничего кроме карт, пока другие воюют, да? Как в старые времена.
— За исключением Эндике, Сезарии и Сазайна.
— Кроме них, — согласился Коска. — Ну что. Ты раздаёшь или я?

Дружелюбный зарычал, высвобождаясь от обломков. Трясучка был в паре шагов, на другой стороне кучи сломанного ценного
дерева и слоновой кости, погнутой меди и спутанной проволоки, что составляло останки клавесина герцога Орсо. Северянин
перекатился на колени, всё ещё со щитом в руке, всё ещё сжимая топор в другой, кровь бежала по скуле от пореза как раз над
мерцающим металлическим глазом.
— Ты, счетоводное хуйло! Я хотел сказать, что моя распря не с тобой. Но теперь она с тобой.
Они медленно поднимались, следя друг за другом. Дружелюбный вынул из ножен кинжал, из куртки — тесак, потёртая рукоять знакомой гладью легла на ладонь. Теперь он мог забыть обо всём хаосе в садах, обо всём безумии во дворце. Мужчина против мужчины, один на один, как положено и привычно по Безопасности. Один да один. Чистейшая арифметика, о которой он только мог просить.
— Погнали, — сказал Дружелюбный, и усмехнулся.
— Погнали, — прошипел сквозь стиснутые зубы Трясучка.
Один из наёмников, тех, что разносили комнату вдребезги сделал полшага им навстречу. — Какого чёрта вы…
Трясучка одним махом перепрыгнул обломки, секира засияла дугой. Дружелюбный припал вправо, пригибаясь под ней,
дуновением от неё вздёрнуло его волосы. Его тесак зацепил край трясучкиного щита, уголок клинка проскрежетал и впился
северянину в плечо. Тем не менее не достаточно, чтобы вышло большее, чем порез. Трясучка быстро извернулся кругом,
секира, вспыхнув, понеслась. Дружелюбный проскользнул, огибая её, слыша как она врезалась в обломки рядом с ним. Он
пырнул ножом, но северянин уже подставил щит, закрутил его, выдёргивая кинжал из кулака Дружелюбного, со стуком отбрасывая его на гладкий пол. Он рубанул тесаком, но Трясучка прижался вплотную и плечом перехватил локоть Дружелюбного, лезвие хлопнуло по незрячей стороне его лица и оставило под ухом кровавую царапину.
Дружелюбный отступил на полшага, отводя тесак для бокового удара, не давая Трясучке места использовать топор. Тот вместо этого бросился вперёд прикрываясь щитом, принял на него летящий тесак Дружелюбного и отбил к верху, хрипя как бешеный пёс. Дружелюбный двинул его в бок, стараясь как следует провести удар в обход той большой круглой деревяшки, но Трясучка больше весил и уже разогнался. Дружелюбного отбросило в дверь, косяк долбанул его по плечу, щит впечатался в грудь, неумолимо набирая скорость. Его башмаки брыкнулись по полу, затем пол ушел из под ног. Он падал. Затылок ударился о камень, его тряхнуло, подбросило, переворачивая снова и снова. Он сипел и хрипел, вокруг него закружились свет и тьма. Ступеньки. Падение со ступеней, и самое худшее, что он даже не мог их сосчитать.
Он снова зарычал, медленно приподнимаясь с подножия лесницы. Он оказался на длинной кухне, сводчатом подвале, освещённом маленькими окошками на самом верху. Левая нога, правое плечо, затылок — всё пульсировало, щека в крови, разорван рукав и щиплет длинная царапина на предплечье, кровь на штанине, наверное он порезался собственным тесаком, когда падал. Зато все части по прежнему шевелились.
Трясучка стоял наверху пролёта из четырнадцати ступеней, два раза по семь, большим чёрным силуэтом с единственным светящимся глазом. Дружелюбный поманил его.
— Спускайся.

Она продолжала ползти. Это всё, что она могла делать. Подтягивать себя на один шаг за один раз. Смотреть только вперёд, на рукоять меча работы Кальвеса в углу. Ползти, и харкать кровью, и желать, чтобы комната стояла спокойно. Весь долгий путь её спина чесалась, пощипывала, в ожидании когда в неё вонзится Трясучкин топор, принося ей тот позорный конец, который она заслужила.
По крайней мере одноглазое чмо наконец заткнулось.
Рука Монзы сомкнулась вокруг рукояти и она перекатилась, рыча, махая перед собой клинком, как трусиха может махать в ночи факелом. Там никого не было. Только рваная дыра в перилах на краю галереи.
Она вытерла кровоточащий нос рукой в перчатке, медленно становясь на колени. Головокружение проходило, рёв в ушах стих до мерного постукивания, лицо — пульсирующее месиво, казалось распушим вдвое по сравнению с обычным размером. Она пошаркала до разломанных поручней и вгляделась вниз. Трое наёмников, занятых разрушением комнаты всё ещё были там, стояли под галереей, таращившись на разломанный клавесин. Ни следа Трясучки, и заодно ни намёка, что произошло. Но на уме у Монзы было другое.
Орсо.
Она схватилась за ноющую челюсть, подошла к дверям на той стороне и навалившись, распахнула их. Снизу, из мрака коридора донёсся нарастающий шум боя. Она боком ринулась на широкий балкон. Великий купол над ней изображал небо, подсвеченное восходящим солнцем. Семь крылатых женщин потрясали мечами. Грандиознейшая фреска Аропеллы — Судьбы несут земле предначертанное. Под ней изгибались вверх два величественных ряда ступеней, высеченных из мрамора трёх различных цветов. На их верхней площадке стояли двойные двери, на них редкими породами дерева выложены львиные лики. Там, перед теми дверьми, она стояла рядом с Бенной в последний раз, и говорила, что любит его.
Что и говорить, кое-что поменялось.
На круглом мозаичном полу нижнего зала, и на широких мраморных ступенях, и на балконе сверху кипела ожесточённая битва. Люди Тысячи Мечей бились смертным боем со стражниками Орсо. Тех было десятков шесть или чуть больше — бурлящая, размахивающая конечностями масса. Мечи врезались в щиты, палицы вминались в латы, топоры вздымались и падали, копья кололи и пронзали. Воины ревели от ярости, завывали от боли, дрались и умирали, зарубленные на месте. Наёмники обезумели от обещанного грабежа, а защитникам бежать было некуда. Обе стороны выказывали нехватку милосердиия. Пара бойцов в талинской форме стояли на коленях на балконе неподалёку, взводя арбалеты. Только один из них выпрямился чтобы выстрелить — тут же словил стрелу в грудь, упал навзничь, перхая, выпучив от удивления глаза, обрызгивая кровью изящную статуэтку позади себя.
Никогда не сражайся за себя, писал Вертурио, если вместо тебя готов сражаться кто-то другой. Монза осторожно отступила обратно в тень.

Пробка выскочила с тем причмокивающим хлопком, что являлся любимым звуком Коски на всём белом свете. Он перегнулся с бутылкой через стол и нацедил её тягучее содержимое в стакан Виктуса.
— Благодарю, — буркнул тот. — Наверное.
Вежливо говоря, гуркский виноградный самогон приходился по вкусу не каждому. Коска развил в себе к нему, пусть не любовь, но определённо терпимость, пока оборонял Дагоску. Собственно он развил в себе устойчивую терпимость ко всему, содержащему продукты брожения, а гуркский виноградный самогон содержал их дохренища за весьма разумную цену. Сама мысль о том неповторимом омерзительно жгуче-рвотном привкусе наполнила его рот слюнями. Глоток, глоток, глоток.
Он отвинтил колпачёк собственной фляжки, устроился в генерал-капитанском кресле, любовно постукивая по обшарпанной древесине его подлокотника. — Ну?
Худая рожа Виктуса сочилась недоверием, от чего Коске подумалось, что ни один из встреченных им когда-либо людей не обладал более скошенными, бегающими глазами. Они скользнули сперва на свои карты, со своих карт на коскины карты, на деньги между ними, затем обратно на Коску. — Ладно. Удваиваем. — Он бросил несколько монет на середину стола, с тем упоительным дзынь, которым обладает лишь твёрдая валюта. — Вскрывайся, что у тебя, старичок?
— Земля! — Коска самодовольно развернул карты.
Виктус сбросил свою раздачу. — Сволочная земля! У тебя удача демона!
— Зато у тебя его верность. — Коска оскалил зубы, сгребая деньги. — Но не ссы — через время ребята принесут нам горы серебра. Правило Четвертей, то да сё.
— Таким темпом я продую всю свою долю, пока они сюда доберутся.
— Будем надеяться. — Коска пригубил из фляжки и скорчил рожу. Почему-то на вкус оно было ещё кислее обычного. Он поджал губы, втянул воздух через носоглотку, затем протолкнул в себя другой едкий глоток и неплотно закрутил колпачёк обратно. — Так! Страшно срать хочу. — Он придержался рукой за стол и поднялся. — Не мухлюй с колодой пока меня нет, слышишь?
— Я? — Виктус был сама оскорблённая невинность. — Положитесь на меня, генерал.
— Конечно положусь. — Коска начал идти, смотря строго на тёмную щёлку вдоль края двери в сортир, оценивая расстояние, отмечая на внутренней картинке в своём сознании где сидит Виктус. Он покрутил запястьем, ощутил, что метательный нож лёг в подхватившую его руку. — Как уже положился на тебя под Афьери… — Он резко развернулся и застыл. — А.
Виктус откуда-то извлёк маленький самострел, заряженный и с впечатляющей твёрдостью нацеленный Коске в сердце. — Эндике бросился ради тебя под меч? — глумливо усмехнулся он. — Сезария пожертвовал собой? Вспомни, я ж обоих подонков знал как облупленных! Ты меня вообще за, пиздец, дебила тут держишь?

Шенкт запрыгнул в разбитое окно и беззвучно приземлился в зале по ту сторону. Час назад тут бесспорно была грандиозная трапезная, но Тысяча Мечей уже обобрали её от всего, за что можно выручить хотя бы грош. Остались только осколки стекла и посуды, изрезанные полотна в измочаленных рамах и некоторые стеллажи, слишком большие, чтобы их забрать. Три мошки гонялись друг за другом, выписывая математически чёткие узоры над ободранным столом. Возле них ругались двое мужчин, да нервно поглядывал паренёк лет четырнадцати.
— Я сказал тебе, что я, забрал, нахуй, ложки! — рябой мужик орал на другого, в побежалой кирасе. — Но та сука сшибла меня и я их растерял! Хули ты сам ничего не взял?
— Потому что я держал дверь, пока ты всё хапал, злоебучий ты…
Паренёк молча поднал палец и показал на Шенкта. Остальные бросили перебранку, чтобы уставиться на него. — Ты, нахрен, кто? — требовательно спросил ложкокрад.
— Женщина, из-за которой ты потерял свои столовые приборы, — задал вопрос Шенкт. — Муркатто?
— Ты, нахрен, кто такой, я спрашиваю?
— Никто. Просто иду мимо.
— Да ладно? — Он ухмыльнулся своим соратникам, вытаскивая меч. — Ну, эта комната наша, и тут имеется пошлина.
— Пошлина за проход, — просипел тот кто в кирасе, однозначно считая, что говорит запугивающим тоном.
Оба пошли, расходясь, мальчишка неохотно последовал за ними. — Что у тебя для нас есть? — спросил первый.
Когда тот подошёл ближе, Шенкт посмотрел ему в глаза и дал ему шанс. — Ничего, что тебе надо.
— Я сам рассужу, что мне надо. — Его взор пал на кольцо с рубином на среднем пальце Шенкта. — Вот это например.
— Оно не моё, чтобы отдать.
— Значит оно наше, чтобы забрать. — Они сблизились. Тот, с рябой харей подгоняя, ткнул в Шенкта мечом. — Руки за голову, падла, и на колени.
Шенкт помрачнел. — Я не преклоняюсь.
Трое жужжащих мошек замедлились, лениво проплывая, затем зависли почти неподвижно.
Медленно, медленно, хитрая алчная ухмылка ложкокрада обернулась сердитым рыком.
Медленно, медленно, рука потянулась назад, замахиваясь для укола.
Шенкт обошёл его меч, глубоко погрузил в грудь вора ребро ладони и вырвал руку обратно. Вместе с ней вырывая громадный кусок ребра и грудины, что кручёным штопором отправился ввысь и воткнулся в потолок.
Шенкт, не обращая внимания на оружие, схватил другого за кирасу и швырнул его через комнату, голова смялась о дальнюю стену, кровь взметнулась ливнем, под таким давлением, что нарисовала на позолоченных обоях громаднейшую звезду — от пола до потолка. Мошек сдуло ветром его полёта, уволокло и закружило в безумном вихре. Раздирающий уши гром взорвавшейся черепной коробки соединился со свистом брызг крови из распоротой груди его товарища, окатившей раскрывшего рот паренька, когда время продолжило свой надлежащий ход.
— Женщина, из-за которой твой друг потерял свои столовые приборы, — Шенкт стряхнул с ладони пару капелек крови. — Муркатто?
Мальчишка тупо кивнул.
— В какую сторону она пошла?
Его глаза сместились на дальнюю дверь.
— Добро. — Шенкту хотелось бы проявить доброту. Но в таком случае мальчишка мог бы побежать и привести ещё людей и возникли бы дальнейшие осложнения. Порой приходится взять одну жизнь, чтобы спасти многих, и когда та пора настаёт, от переживаний сочуствия никому не легче. Один из уроков старого наставника, которые Шенкт не забывал никогда. — Прошу прощения.
По самую костяшку кулака, с резким хрустом, его средний палец провалился пареньку в лоб.

Они сокрушительно пронеслись сквозь кухни. И тот и другой равно, наихудшим образом, старались убить друг друга. Трясучка на такое не рассчитывал, но теперь его кровь уже кипела. На его, блядь, пути был Дружелюбный, а надо чтобы его там не было, вот так всё просто. Его гордость начинала распаляться. Трясучка лучше вооружён, у него есть пространство, у него есть щит. Но Дружелюбный оказался скользким как угорь и терпеливым как зима. Пятился, пригибался, не напирал, не подставлялся. Всё что у него было — один тесак, но Трясучка знал, что им одним тот поубивал изрядно, и не планировал прибавить к списку ещё и своё имя.
Они снова сплелись, Дружелюбный изогнулся, обходя удар секирой и равнулся вплотную, рубя тесаком. Трясучка шагнул под удар, поймал его на щит, затем навалился, лязгнув металлом, отбрасывая Дружелюбного к столу, об который тот запнулся. Трясучка ухмылялся, пока не увидел, что на столе разложены ножи. Дружелюбный схватился за лезвие, занося руку для броска. Трясучка присел за щит, почувствовал толчок, когда нож погрузился в дерево. Он выглянул из-за края и увидел, как на него вращаясь, несётся новый. Тот отскочил от железной кромки и сверкнув, полетел в лицо, оставляя жгучую царапину дволь щеки. Дружелюбный хлёстко бросил очередной нож.
Трясучка не намеревался щемиться и служить тренировочной мишенью. Он, заревев, ринулся вперёд, толкая щит перед собой. Дружелюбный отпрыгнул назад, перекатился через стол. Секира едва не зацепила его, прорубая громадную щель в столешнице и подбрасывая ножи в воздух. Северянин понёсся следом за заключенным, пока тот не восстановил равновесие, колошматя краем щита, неистово размахивая секирой, пылала кожа, разражал пот, глаз дико вспучился, сквозь стиснутые зубы вырывался клёкот. Крошились тарелки, валились сковороды, бились бутылки, летели осколки, лопнул мешок с мукой и кухню окутала режущая глаза пыль.
Трясучка оставил здесь такой след опустошения, которым мог бы гордиться сам Девять Смертей, но сиделец плясал и уворачивался, тыркал и хлестал ножом и тесаком, всегда чуть-чуть за пределами досягаемости. К бешенству Трясучки, всё что он сумел добиться к моменту, когда они исполнили свою страшную пляску по всей длине протяженного помещения, представляло собой кровоточащий порез на собственной руке и покрасневшую отметину на скуле Дружелюбного, куда того зацепило щитом.
Заключенный стоял наготове и в ожидании, взойдя на пару ступенек ведущего отсюда пролёта, по бокам болтались нож и тесак, плоская ряха переливалась от пота, с кожей окровавленной и помятой от дюжины всяких мелких ушибов и порезов, плюс, естественно, падение с балкона и кувырки через ступеньки. Но Трясучка пока не приметил ничего, серьёзно на нём сказавшегося. Он не выглядел настроенным лечь в могилу.
— Давй сюда, шустряк хуев! — Трясучка шипел, руку от взмахов секирой ломило от плеча до пальцев. — Пора тебя кончать.
— Ты давай сюда, — Дружелюбный заворчал в ответ. — Пора кончать тебя.
Трясучка поводил плечами, помотал руками, рукавом утёр кровь со лба, повращал головой то в одну, то в другую сторону. — Ладно… ёб твою мать… уговорил! — И снова бросился вперёд. Его не надо было просить дважды.

Коска недоумённо уставился на собственный нож. — Если я скажу, что просто собирался почистить апельсин, есть маза, что ты мне поверишь?
Виктус усмехнулся, от чего Коске подумалось, что ни один из встреченных им когда-либо людей не лыбился более скошенной, дёрганой улыбкой. — Вряд ли я хоть раз ещё поверю любому твоему слову. Но не ссы. Особо много чего ты уже не скажешь.
— И какого рожна люди, наводящие заряженные арбалеты постоянно упиваются злорадством, вместо чтобы просто выстрелить?
— Упиваться злорадством прикольно. — Виктус потянулся к стакану, не сводя с Коски глупо ухмыляющихся глаз, прицел арбалета твёрд как камень; и закинул самогонку в рот одним глотком. — Йоххх. — Он высунул язык. — Вот зараза, кислая.
— Послаще моей ситуации, — пробормотал Коска. — Полагаю, теперь генерал-капитанское кресло — твоё. — Как жаль. Он едва успел снова привыкнуть в нём восседать.
Виктус фыркнул. — Оно мне нахуй не надо. Те задницы, что в нём сидели, особо добра не нажили, так ведь? Сазайн, ты, семья Муркатто, Верный Карпи и снова ты. Каждый заканчивал мёртвым или почти мёртвым, и всё это время я стоял в тени и обогащался гораздо круче, чем заслуживает скверный негодяй типа меня. — Он снова поморщился. — А, херь какая. А! — Он поднялся с кресла, схватился за край стола, на лбу вздулась толстая жила. — Ты что со мной сделал, пидарюга? — Он покосился в сторону, арбалет внезапно качнулся.
Коска кинулся вперёд. Щёлкнул спуск, тренькнула тетива, болт грохнул в обивку, чуть левее него. Он подкатился за столом с торжествующим уханьем, поднимая нож. — Ха-ха!..
Арбалет Виктуса двинул его по лицу, прямо в глаз. — Гургх! — Взор Коски внезапно озарился сиянием, колени пошли дугой. Он вцепился в стол, тыркая кинжалом в никуда. — Тьфуп. — На его горле сомкнулись руки. Руки покрытые увесистыми перстнями. Розовое лицо Виктуса маячило перед его лицом, брызжа слюной из перекошенного рта.
Сапоги разъехались из под Коски, комната закачалась и опрокинулась, его голова врезалась в стол. И всё вокруг стало тьмой.

Бой под куполом закончен, и сражавшиеся стороны превратили ухоженную ротонду Орсо в полный бардак. Блестящий мозаичный пол и изогнутые ступени над ним усеяны трупами, усыпаны брошенным оружием, испещрены и испачканы, заплёсканы и залиты лужами тёмной крови.
Победили наёмники — если дюжина оставшихся на ногах считалась победой. — Спасите! — истошно вопио один из раненых. — Спасите! — Но у его соратников на уме было другое.
— Давайте быстрее откроем ту хуятину! — Власть в свои руки брал Секко, капрал, которого она встретила на страже лагеря Тысячи Мечей, когда приехала, чтобы узнать, что её уже опередил Коска. Он оттащил мёртвого талинского солдата с хода львиноголовых дверей, и труп вниз по ступеням. — Ты! Неси топор!
Монза нахмурилась. — У Орсо там наверняка есть люди. Лучше подождать подкрепления.
— Ждать? И разбить добычу на всех? — Секко наградил её испепеляющей насмешкой. — Пошла нахуй, Муркатто, ты нами больше не командуешь! Открывай! — Двое начали колошматить топорами, полетели щепки отделки. Остальные выжившие опасно толкались позади них, от жадности затаив дыханье. Похоже двери всё же предназначались поражать гостей, а не сдерживать армии. Они содрогались, ослабевая петли. Ещё несколько ударов и один из топоров прорубился насквозь, выламывая громадный кусок деревяшки. Секко торжествующе ухнул, когда потаранил щель копьём, как рычагом выдёргивая засов из скобы на той стороне. И толчком открыл двери настеж.
Визжа от восторга, как детишки праздничным днём, путаясь друг в друге, пьяные от крови и алчности, наёмники протиснулись и высыпали в светлый зал, где умер Бенна. Монза знала, что не стоило идти за ними. Она знала, что Орсо вообще здесь может не быть, а если и есть — он будет наготове.
Но порой приходится рвать крапиву руками.
Она пробилась в дверь вслед за ними, стараясь не высовываться. Мгновением позже послышался стук арбалетов. Впереди неё упал наёмник, и ей пришлось упасть и спрятаться за ним. Ещё один завалился навзничь, схватившись за заряд в груди. Загрохотали сапоги, заголосили люди, великий чертог с громадными окнами и изображениями исторических победителей закачался вокруг неё, когда она побежала. Она заметила фигуры в полных латных доспехах, отблески сверкающей стали. Ближняя дружина Орсо. Она увидела, как Секко колет копьём одного из них, острие бестолково проскребло по тяжелым латам. Она услышала будто громкий звук затрещины, когда наёмник врезал большой булавой по шлему, а потом он заорал — зарубили уже его самого, рассекли сзади двуручным мечом чуть ли не надвое, вверх ударили струи крови. Ещё один выстрел снял воина на бегу, распластывая его навзничь. Монза присела, уперлась плечом под край мраморного столика и с трудом перевернула его, стоявшая сверху ваза разлетелась по полу на куски. Она скорчилась за столиком, вздрогнула, как арбалетный болт срикошетил от камня и зазвенел прочь.
— Нет! — Донесся чей-то крик. — Нет! Мимо неё промелькнул наёмник, убегая к двери, через которую с не меньшей пылкой страстью только что рвался внутрь. Был свист тетивы и он оступился, с торчащим в спине болтом, пошатнулся ещё на шаг и рухнул, проскользив вперёд лицом вниз. Он попытался поднять себя на ноги, харкая кровью, затем обмяк. Глядя прямо на неё он умер. Вот что бывает, когда жадничаешь. А она сидела здесь, вжимаясь в столик. Своих больше не осталось и более чем вероятно сейчас придёт её черёд.
— Рвать, нахуй, крапиву руками, — выругала она себя.

Дружелюбный попятился на последнюю ступеньку, его башмаки внезапно выбили гулкое эхо, когда позади него открылось большое пространство. Великая круглая палата под куполом с нарисованными семью крылатыми женщинами, со входами из семи высоченных арок. Со стен вниз взирали статуи, рельефные скульптуры, сотни пар глаз следили за тем, как он движется. Должно быть здесь держали оборону, по полу и двум изогнутым лестничным маршам были разбросаны тела. Наёмники Коски и стражники Орсо перемешались вместе. Тепрь они все на одной стороне. Дружелюбному показалось, что он слышит отголоски боя откуда-то сверху, но ему и здесь, внизу, хватало сражения.
Из арки выступил Трясучка. Его волосы с одной стороны потемнели от крови, прилипли к черепу, щербатое лицо исполосовано красным. Его покрывали порезы и ссадины, правый рукав совсем разорван, по руке стекала кровь. Но Дружелюбный был не в силах нанести последний удар. Северянина по прежнему наготове, в руке зажата секира, шит крест накрест расчертили выбоины. Он кивнул, медленно обводя палату единственным глазом.
— Полно трупов, — прошептал он.
— Сорок девять, — пояснил Дружелюбный. — Семь раз по семь.
— Зашибись. Добавим тебя — будет ровно пятьдесят.
Он бросился вперёд, вроде замахиваясь высоко, а затем крутанул секирой в великом подрубающем ноги ударе снизу. Дружелюбный перепрыгнул, тесак опускался навстречу голове северянина. Трясучка в последний миг дёрнул щитом и клинок звонко грохнул о его окованную шишку, отдача до плеча протрясла Дружелюбному руку. Проносясь мимо он пырнул Трясучку ножом, руке помешала рукоять секиры, возвращающейся на противовзмахе, но всё равно получилось нанасти длинный порез вниз по рёбрам северянина. Дружелюбный крутанулся, поднимая теска завершить начатое, получил от Трясучки локтём по горлу, прежде чем смог его опустить, отступил назад, едва не споткнувшись о труп.
Они снова стояли лицом к лицу, Трясучка согнывшись, оскалив зубы, прижимая руку к раненому боку. Дружелюбный кашляя, пытаясь сразу одновременно восстановить дыхание и равновесие.
— По новой? — прошептал Трясучка.
— Ещё, — прокаркал Дружелюбный.
Они опять сошлись, их прерывистое дыхание, скрипящие башмаки, рычанье и хрип, скрежет железа по железу, звон железа по камню, отражалось эхом от мраморных стен и раскрашенного потолка, словно люди сражались насмерть повсюду вокруг них. Они секли, рубили, кололи, били ногами, тыкали друг в друга перескакивая через тела, спотыкаясь на оружии, скользя и скрипя сапогами в чёрной крови на гладком камне.
Дружелюбный одёрнулся от неловкого взмаха секирой, что поразил стену и высек крутящуюся в воздухе мраморную крошку, обнаружив, что пятится вверх по ступеням. Теперь они оба уставали, замедливались. Так долго человек способен лишь драться, потеть, да истекать кровью. Трясучка надвигался за ним, тяжело дыша, выставив вперёд щит.
Пятиться назад по ступенькам не лучшая мысль, даже если они не завалены телами. Дружелюбный так сосредоточенно следил за Трясучкой, что поставил башмак на ладонь трупа, подвернув щиколотку. Трясучка заметил это, коля секирой. Дружелюбный никак не смог бы убрать ногу вовремя, и лезвие рассекло глубокий надрез вдоль икры, почти что подтащив его за собой. Трясучка зарычал, высоко занося секиру. Дружелюбный качнулся вперёд, ножом полоснул трясучкино предплечье, нанося чёрно-красную рану. Хлынула кровь. Северянин хрюкнул, выронил секиру, тяжелое оружие загремело рядом с ними. Дружелюбный рубанул его тесаком в череп, но Трясучка подставил щит, оба запутались, лезвие лишь скользнуло по трясучкиной коже, в ране запузырилась кровь, окрашивая их обоих. Северянин окровавленной ладонью сгрёб плечо Дружелюбного, подтягивая его ближе, здоровый глаз пучила нездоровая ярость, стальной глаз усеян красными блёстками, губы скривились в безумном урчании, когда тот обрушил назад его голову.
Дружелюбный вогнал нож в ляжку Трясучки, чувствуя, что металл вошёл по рукоять. Трясучка издал звук, одновременно напоминающий визг, боль и бешенство. Его лоб врезался в зубы Дружелюбного с болезненным хрустом. Зал перекувырнулся, ступени ударили Дружелюбного в спину, голова с треском стукнулась о мрамор. Он увидел, как над ним навис Трясучка, подумал, что неплохо бы ударить вверх тесаком. Прежде чем он сумел так и сделать, Трясучка ударил вниз щитом, окованная кромка лязгнула о камень. Дружелюбный почувствовал, как сломались две кости в предплечье, из онемевших пальцев вывалился тесак и загремел вниз по ступеням.
Трясучка наклонился ниже, разбрызгивая капельки красной жидкости со своих стиснутых зубов с каждым полустоном-полувздохом, ладонь сомкнулась на рукояти секиры. Дружелюбный наблюдал за его движениями, чувствуя не более чем слабое любопытство. Сейчас всё стало ярким и расплывчатым. Он заметил шрам на толстом запястье северянина, в форме цифры семь. Семёрка была хорошим числом, как и тогда, в первый день их встречи. Как и всегда до этого.
— Простите. — Трясучка на мгновение замер, его глаз скользнул вбок. Он начал оборачиваться, следом занося секиру. Позади стоял человек, стройный человек с бледно-пепельными волосами. Трудно сказать, что случилось. Секира исчезла, щит Трясучки распался на град летящих деревянных щепок, его самого сшибло с ног и швырнуло через всю палату. Булькнув, он ударился о дальнюю стену, отскочил и сполз по противоположному ряду ступеней, перевернувшись один, два, три раза, и неподвижно затих у подножия.
— Три раза, — булькнул Дружелюбный сквозь рассечённые губы.
— Лежи, — сказал бледный человек, обходя его и отправляясь вверх по ступенькам. Послушаться было вовсе не сложно. Других планов у Дружелюбного и не было. Он только выплюнул обломок зуба из одеревенелого рта, и всё. Он лежал, медленно моргая, всматриваясь вверх, на крылатых женщин на потолке.
Семеро их было, с семью мечами.

Целый веер эмоций пронёсся над Морвеером за прошедшие считанные мгновения. Наслажденье триумфа, когда он увидел, что Коска пьёт из фляжки и в полном неведении обрекает себя на гибель. Ужас и бесцельные поиски укрытия, когда старый наёмник объявил о намерении посетить нужник. Ошарашенность, когда затем он увидел, как Виктус достал из-под стола взведённый арбалет и наставил его Коске в спину. Снова триумф, когда Виктус принял собственную фатальную дозу самогона. Наконец ему пришлось зажать рот рукой, чтобы унять восторг, когда отравленный Коска нелепо бросился на отравленного соперника и двое сцепились, упали на пол и затихли в последнем объятии.
Определённо, ирония на иронии сидит, и иронией погоняет. Они так истово стремились убить друг друга, не подозревая, что Морвеер уже сделал всю работу за них.
С той же улыбкой на лице он извлёк заряженную иглу из потайного кармашка в складках его стёганой наёмничей куртки. Всегда первым делом убедись. В случае, если в каком-то из двух старых кровожадных наёмников ещё теплятся остатки жизни, легчайший укол этой сверкающей металлической колючкой с его собственным Препаратом Номер Двенадцать надёжно их ликвидирует, всему миру на радость. Морвеер тихонько приоткрыл дверь сортира, лишь еле-еле скрипнув, и на цыпочках прокрался в комнату.
Столик опрокинули набок, повсюду рассыпав монеты и карты. Коска лежал подле него на спине, левая рука неподвижно свисала. Тут же была его фляжка. Его обвивал Виктус, крохотный арбалетик по прежнему зажат в ладони, зажим на его конце помечен алым пятнышком крови. Морвеер преклонил колени перед умершими, подцепил свободной рукой тело Виктуса и, кряхтя от усилий, скатил его в сторону.
Глаза Коски были закрыты, рот открыт, кровь от раны на лбу прочертила дорожку по щеке. Восково бледная кожа, с безошибочно узнаваемым блеском смерти.
— Человек способен измениться? — глумился Морвеер. — Так много слов!
К его жутчайшему потрясению, Коска внезапно распахнул глаза.
К его ещё более жутчайшему потрясению, неописуемо страшная боль пронзила его живот. Он, судорожно содрогаясь, вдохнул глубоко, как только мог и испустил неземной вой. Посмотрев вниз он осознал, что старый наёмник всадил нож ему в пах. Морвеер снова глотнул воздух. В отчаянии занёс руку.
Был негромкий отзвук шлепка, когда Коска схватил его запястье и резко вывернул вбок, от чего игла вонзилась в шею Морвеера. Наступила многозначительная пауза. Они оставались неподвижны, живая скльптура, нож всё ещё в паху Морвеера, игла в его шее, сжатая его рукой, сжатой рукой Коски. Коска мрачно поднял глаза. Морвеер уставился вниз. Его глаза напряглись. Его тело задрожало. Он не произнёс ни слова. О чём тут говорить? Последствия сокрушительно очевидны. Самый сильнодействующий яд из всех известных ему, стремительно несло от шеи в мозг, обволакивая окоченением его конечности.
— Отравил виноградную бормотуху, да? — просипел Коска.
— Па, — булькнул Морвеер, уже неспособный складывать слова.
— Ты, что, забыл, что я пообещал тебе больше не пить? — Старый наёмник отпустил нож, пошарил по полу окровавленной рукой, нащупал фляжку, выверенным движением открутил колпачок и перевернул её. На пол выплеснулась белая жидкость. — Козье молоко. Слыхал, оно помогает пищеварению. Крепчайшая штука, что я брал в рот после Сипани, но едва ли я мог позволить знать об этом каждому. У меня здесь проверенная репутация, которую надо поддерживать. Отсюда все те бутылки.
Коска спихнул с себя Морвеера. Сила мгновенно покинула руки и он оказался неспособен сопротивляться. Руки схлопнулись поперёк трупа Виктуса. Он уже едва ли чувствовал свою шею. Агония в паху угасла до тупого подёргивания. Коска опустил на него взгляд.
— Разве я не обещал тебе прекратить? Да за какого ж нелюдя ты меня принимал, раз решил, что я нарушу своё слово?
У Морвеера не осталось дыхания говорить, тем более кричать. Так или иначе боль стихала. Он представил, далко не в первый раз, как могла бы обернуться его жизнь, если бы он не отравил свою мать, и не обрёк себя на сиротский приют. Его взор затуманивался, расплывался, проступала тьма.
— Надо тебя поблагодарить. Видишь, Морвеер, человек способен измениться, был бы правильный стимул. А твои издёвки как раз стали нужными мне шпорами.
Убит своим собственным веществом. Точно также, как закончили свои жизни многие великие специалисты-практики его ремесла. Вдобавок, на самом закате карьеры. Наверняка здесь скрывалась ирония, вот тут, где-то здесь…
— Знаешь, что во всём этом самое прекрасное? — Голос Коски колоколом бил в его уши, усмешка Коски проплывала где-то наверху. — Теперь я снова начинаю пить.

Один из наемников причитал, пускал пузыри, умолял не убивать его. Монза сидела прислонившись к холодной мраморной столешнице и слушала его, тяжело дыша, обильно потея, изнемогая под весом Кальвеса. Он был бы чуть более, чем бесполезен против тяжелой брони дружинников Орсо, даже если бы она размечталась одолеть их всех скопом. Она услышала влажный хлюп вошедшего в плоть клинка и мольбы оборвались долгим воплем и коротким клёкотом. В натуре, не тот звук, что вселяет уверенность.
Она выглянула за край столика. Насчитала семерых стражей — одного, выдёргивающего копьё из груди наёмника, двух поворачивающих к ней с тяжелыми мечами наголо, и ещё одного, расшатывающего топор из расколотого черепа Секко. Трое на коленях взводили арбалеты. Позади них стоял большой круглый стол на котором оказалась развёрнута карта Стирии. На карте лежала корона, искрящийся золотой обруч с торчащими, инкрустированными драгоценными камнями дубовыми листьями, не так и отлична от той, что убила Рогонта и его мечту об объединённой Стирии. Подле короны, одетый в чёрное, с чугунного цвета чёрными волосами и как обычно безукоризненно ухоженной бородой, стоял великий герцог Орсо.
Он увидел её, и она его увидела, и вскипела злость, горячо и привычно. Один из стражников вставил в арбалет заряд и навёл на неё. Она почти уже нырнула обратно за мраморную глыбу столика, когда Орсо протянул руку.
— Стой! Подождите. — Тот самый голос, которого она ни разу не ослушалась за восемь тяжелейших лет.
— Это ты, Монцкарро?
— Вот падла, угадал! — огрызнулась она. — Скоро сдохнешь, уёбище, готовься! — Хотя, судя по обстановке, она наверное будет первой.
— Давно готов, — мягко отозвался он. — Ты уже наверняка заметила. Поздравляю! Благодаря тебе разрушены все мои надежды.
— Не благодари! — крикнула она. — Я всё делала ради Бенны!
— Арио умер.
— Ха! — пролаяла она в ответ. — А ты чё думал, раз я пырнула безмозглую пизду в шею и выбросила его в окно! — Судорожная рябь проползла по скуле Орсо.
— Но к чему заострять внимание на нём? Были и Гобба, и Мофис, и Ганмарк, и Верный — я перерезала всё стадо! Каждого, кто был в этой комнате, когда ты убивал моего брата!
— А Фоскар? Я ни слова не слышал о нём, после поражения на бродах.
— Может больше не прислушиваться! — Произнесено с ликованьем, которое она наврядли ощущала. — Готов. Башкой об пол в деревенском доме!
Весь гнев сошёл с лица Орсо и оно вяло и страшно обвисло. — Должно быть ты счастлива.
— Мне нихуя не грустно, вот что я скажу!
— Великая герцогиня Монцкарро Талинская. — Орсо неспешно щёлкнул пальцами, резкий звук отразился от высокого свода. — Поздравляю с победой. В конце концов ты добилась, чего хотела!
— Что я хотела? — На мгновение она не могла поверить в то, что слышит. — Думаешь, я этого хотела? После всех битв, где я за тебя сражалась? После всех моих побед для тебя? — Она едва не визжала, плюясь от ярости. Она зубами сорвала перчатку и потрясла перед ним раздавленной рукой. — Я, блядь, этого хотела? Какой повод мы тебе дали, что ты нас предал? Мы тебе служили верой и правдой! Всегда!
— Верой и правдой? — Орсо сам неверяще поперхнулся. — Бахвалься своей победой, раз так надо, но не бахвалься передо мной своей невинностью! Мы оба лучше знаем!
Все три арбалета уже заряжены и наведены. — Мы верно тебе служили! — возопила она снова, надрывным голосом.
— Ты отрицаешь? То, что Бенна выискивал оппозиционеров, революционеров, изменников среди моих неблагодарных подданных? То, что предлагал им оружие? То, что обещал, что ты поведёшь их к славе? Займёшь моё место? Сместишь меня! Ты думала я об этом не узнаю? Ты думала я буду стоять и хлопать ушами?
— Что за… Пиздишь, сука!
— Ты всё ещё отрицаешь? Я и сам не мог поверить, когда мне рассказали! Моя Монза? Кто была мне дороже собственных детей? Моя Монза предала меня? Я видел собственными глазами! Своими собственными глазами! — Эхо его голоса медленно угасло, и погрузило зал в почти полную тишину. Лишь нежное побрякивание доспехов, тех четверых, что потихоньку приближались к ней. Она же только таращила глаза. В неё медленно закрадывалось осознание.
У нас мог бы быть свой собственный город, говорил Бенна. Ты могла бы быть герцогиней Монцкарро… каковской то-там. Талинской, не договорил он. Мы заслуживаем, чтобы нас помнили. Он задумал всё сам, один, и не оставил ей выбора. Прямо как тогда, когда он предал Коску. Так будет лучше. Прямо как тогда, когда он забрал золото Хермона. Оно наше.
Он всегда был тем, кто строит обширные планы.
— Бенна, — заскулила она. — Ты придурок.
— Ты не знала, — тихо произнёс Орсо. — Ты не знала и теперь всё стало ясно. Твой брат обрёк себя на смерть, и нас обоих вместе с собой, и вдобавок половину Стирии. — У него вырвался печальный смешок. — Как только я посчитаю, что знаю всё, жизнь всегда найдёт способ меня огорошить. Ты опоздал, Шенкт. — Его глаза переметнулись в сторону. — Убей её.
Тень пала на Монзу и она, покачнувшись, обернулась. Пока они разговаривали, подошёл человек, его мягкие рабочие ботинки не издавали ни малейшего звука. Он уже стоял над ней, так близко, что можно дотронуться. И протягивал руку. На ладони лежало кольцо. Кольцо Бенны с рубином.
— По моему это твоё, — сказал он.
Бледное тонкое лицо. Не старое, но в глубоких морщинах. Твёрдые скулы, глаза голодно блестят в посиневших глазницах. Глаза Монзы полезли на лоб, холодный шок узнавания окатил её ледяной водой.
— Убей её, — повысил голос Орсо.
Вновь прибывший улыбнулся, но улыбка, как у оскаленного черепа, не коснулась его глаз.
— Убить её? После всех моих стараний сохранить ей жизнь?

С её лица сошёл цвет. В общем-то она выглядела практически также бледно, как и тогда, когда он в первый раз нашёл её, переломанную, среди отходов на склоне Фонтезармо. Или когда она впервые очнулась, после снятия швов и в ужасе уставилась на своё исполосованное шрамами тело.
— Убить её? — снова спросил он. — После того, как я вынес её с горы? После того, как я срастил её кости и сшил её воедино? После того, как я защитил её от ваших посланцев в Пуранти?
Шенкт повернул ладонь и дал кольцу упасть, и оно отскочило раз, и вращаясь, звенело на полу, рядом с её искорёженной правой рукой. Она не поблагодарила его, но он и не ждал благодарностей. Он совершил всё это не ради её спасибо.
— Убейте обоих! — прокричал Орсо.
Шенкта постоянно поражало, какими коварными могут быть люди по пустякам, но при этом, какую они могут проявлять верность, когда их жизни им уже не принадлежат. Эта последняя горстка стражи до сих пор стояла за Орсо насмерть, несмотря на очевидный закат его дней. Наверное у них просто в голове не укладывалось, что столь могущественный человек, как великий герцог Талинса может умереть подобно любому другому, и столь же легко рассыплется в пыль вся его власть. Наверное для иных людей послушание становится привычкой и отсекает лишние вопросы. А может быть они искренне посвятили себя служению своему хозяину, и избрали быстрый шаг в смерть как часть чего-то великого, заместо похода по долгой, трудной дороге жизни, вкушая её ничтожность.
Что ж, раз так, Шенкт не станет им препятствовать. Медленно, медленно, он вдохнул. Треньканье спущенной арбалетной тетивы впилось ему в уши. Он шагнул в сторону с пути полёта первого болта, позволяя ему проплыть под поднятой рукой. У другого был верный прицел — прямо в горло Муркатто. Он двумя пальцами выхватил заряд из воздуха, и двинувшись через комнату положил его на гладко отполированный стол. Оттуда он снял героический бюст одного из предшественников Орсо — ео деда, предположил Шенкт, того кто сам был наёмником. Он запустил его в ближайшего стрелка, до сих пор недоумённо опускающего оружие. Попал в живот, бюст погрузился глубоко в броню, сложил дружинника пополам в облаке каменного крошева. Тот сорвался с места, вперёд спиной к дальней стене, вытянув руи и ноги. Самострел, вращаясь, улетел куда-то вверх.
Ближайшего к нему воина Шенкт ударил по шлему и вбил его в плечи, из под треснувшего забрала брызнула кровь, из вывернутой руки медленно выпал топор. На следующем была открытая каска, удивлённый вид только-только проступал на лице, когда шенктов кулак вмял его нагрудник так глубоко насквозь, что тот дугой выгнулся на спине. Застонал искорёженный металл. Он прыгнул к столу, мраморный пол при приземлении пошёл трещинами под его ботинками. Ближайший из двух оставшихся лучников медленно поднимал самострел, будто пытался защититься им как щитом. Шенкт расколол его пополам, забилась тетива, срывая с воина шлем и подбрасывая его в потолок. Тело пошатнулось вбок, брызжа кровью, вмялось в стену, корёжа панели обивки. Шенкт взялся за другого лучника и выбросил его в одно из высоких окон, посыпались блестящие осколки, отскакивая, вращаясь, крошась. От шумного звона бьющегося стекла тонко запел воздух. Предпоследний держал поднятый меч, капельки слюны неспешно воспаряли с его искаженных боевым кличем губ. Шенкт поймал его за руку, вверх ногами швырнул через всю комнату в его оставшегося товарища. Они сплелись воедино, клубком измятых доспехов, врезались с стеллажи, вспарывая ряд позолоченных книг, оторванные листы взмыли в воздух, мягко планируя вниз, когда Шенкт выдохнул и время снова пошло своим чередом.
Рухнул, вращаясь, арбалет, подпрыгнул на плитке и загремел в угол. Великий герцог Орсо стоял где стоял, возле круглого стола у той самой карты Стирии, сверкающая корона лежала в её центре. Его челюсть отвисла.
— Я никогда не бросаю недоделанную работу, — сказал Шенкт. — Но я никогда не работал на вас.

Монза поднялась на ноги, уставившись на разбросанные, скомканные, перекрученные тела на дальнем конце чертога. Бумаги планировали вниз как осенние листья, из растерзанного книжного шкафа, вокруг месива окровавленных доспехов. Во все строны от него мраморная стена покрылась стрелами трещин.
Она обошла перевернутый столик. Мимо тел наёмников и стражи. Через труп Секко — его вытекшие мозги поблёскивали в одной из полосок света, очерченных высокими окнами.
Орсо молча смотрел, как она приближается, его великий портрет, гордо провозглашающий победу при Этрее возвышался на десять шагов за его плечом. Маленький человек и раздутый миф о нём.
Похититель костей стоял позади, с руками по локоть вымазанными кровью, наблюдая за ними. Она не понимала, что он сотворил, и как, и зачем. Какая теперь разница. Сапоги скрипели по битому стеклу, по расколотой древесине, порваной бумаге, раскрошенной керамике. Всё везде запачкано чёрными пятнами крови и её подошвы впитывали кровь, и оставляли кровавые отпечатки позади неё. Словно тот кровавый след, что она оставила по всей Стирии, чтобы добраться сюда.
Чтобы стать в том месте, где убили её брата.
Она остановилась, между ней и Орсо длина меча. В ожидании, вряд ли сама понимая чего. Теперь, когда наконец настал час, тот час ради которого она боролась каждой частичкой тела, так много вынесла боли, так много истратила сил и денег, переступила через столько жизней — ей оказалось тяжело сдвинутья с места. Что же настанет потом?
Орсо поднял брови. Он взял со стола корону, с черезмерной осторожностью, подобно тому, как мать берёт в руки новорождённое дитя. — Она предназначалась мне. Она почти что стала моей. Это за неё ты сражалась все эти годы. И ты уберегла её от меня, в самом конце. — Он медленно покрутил её в руках, блеснули самоцветы. — Когда ты строишь свою жизнь опираясь на одну единственную вещь, любя лишь одного человека, мечтая лишь об одной мечте, ты рискуешь вдруг потерять всё сразу. Основой твоей жизни был брат. Основой моей — корона. — Он тяжко взодхнул, сжал губы, затем отбросил золотой обруч и смотрел как он со стуком кружит по карте Стирии. — А теперь взгляни на нас. Оба одинаково несчастны и жалки.
— Не одинаково. — Она подняла истёртый, зазубренный, изношенный клинок меча Кальвеса. Клинок, что она приготовила Бенне. — У меня ещё есть ты.
— А когды ты меня убъёшь, ради чего ты будешь жить? — Его глаза сместились с меча на неё. — Монза, Монза… что ты без меня будешь делать?
— Я что-нибудь придумаю.
Острие с тихим шорохом надсекло его камзол, без сопротивления вошло в его грудь и вышло со спины. Он издал негромкий хрип, расширив глаза, и она вытащила клинок. Мгновение они стояли так, напротив друг друга.
Он недоумённо смотрел на неё. — Я ожидал… большего.
Внезапно он осел, колени стукнулись о гладкий пол, затем упал лицом вперёд и приглушенно ударился скулой о мрамор у её сапог. Тот единственный глаз, что ей было видно медленно сместился в её сторону, и уголок его рта изогнулся в улыбку. Больше он не двигался.
Семь из семи. Дело сделано.

Семена

Было зимнее утро, холодное и ясное, и дыхание Монзы курилось в воздухе. Она стояла вне чертога, где убили её брата. На террасе, откуда её сбросили. Её руки покоились на парапете, с которого её сталкивали. Над горным склоном, который раздробил её на части. Ощущая ноющую ломоту, что снова поднималась по ногам, по кисти её перчаточной руки, вдоль половины черепа. Ощущая зудящую потребность трубки шелухи, которая, она знала, никогда не пройдёт совсем. Вовсе не расслабляло глядеть вниз, в пропасть, на крошечные деревья, которые хватали её пока она падала. Вот почему она выходила сюда каждое утро.
Столикус писал, хороший командир не должен расслабляться.
Сейчас солнце карабкалось вверх и наполняло мир светлыми красками. Кровь вытекла с небес и оставила яркую синь, в вышине проползали белые облака. На востоке лес распадался на лоскутное одеяло полей зелёного пара, жирного чернозёма, золотисто-коричневого сена. Её поля. Ещё дальше, и река встречает седое море, разветвляясь широкой дельтой, засорённой островками. Монза могла лишь предположительно различить расположение крохотных башенок, сооружений, мостов и стен. Великий Талинс — не больше ногтя на большом пальце. Её город.
Эта мысль до сих пор казалась бредом сумасшедшего.
— Ваша светлость. — Камергер Монзы прокрался через одну из высоких дверных арок, кланяясь так низко, что мог бы лизнуть камень. Тот самый старик, что пятнадцать лет служил Орсо, каким-то образом вышел невредимым из разграбления Фонтезармо. И с образцовой плавностью сумел совершить переход от господина к госпоже. В конце концов Монза отняла у Орсо город, дворец, даже что-то из одежды, с некоторыми поправками. Тогда почему бы и не его доверенных слуг? Кто лучше них знал их обязанности?
— Что такое?
— Прибыли ваши министры. Лорд Рубин, канцлер Груло, канцлер Скавье, полковник Вольфер и… госпожа Витари. — Он прочистил горло, глядя как-то обиженно. — Можно мне задать вопрос, появится ли у госпожи Витари особый титул?
— В её ведении те вещи, что не предусматривают особого титула.
— Разумеется, ваша светлость.
— Пригласите их.
Распахнулись тяжёлые двери, обитые кованой медью с выгравированными извивающимися змеями. Может и не произведение искусства, каким была львиноликая облицовка Осро, зато гораздо прочнее. Монза в этом убедилась. Пятеро её посетителей шагнули, ступили, засеменили и прошаркали внутрь, их походка отдавалась эхом от холодного мрамора зала Орсо для закрытых аудиенций. Два месяца тут, и всё равно у неё не получалось думать о нём, как о её.
Первой подошла Витари, на ней была вобщем-то такая же тёмная одежда и та же усмешка, что и тогда, когда Монза впервые встретилась с ней в Сипани. Следующим был Вольфер, печатая шаг в своём мундире с галунами. Скавье и Груло соперничали друг с другом, кто будет идти следом. Старый Рубин ковылял в арьергарде, согбенный под цепью своего кабинета, как обычно тянущий время, прежде чем перейти к сути дела.
— Значит вы всё ещё от него не избавились. — Витари насупилась на взирающий с дальней стены огромный портрет Орсо.
— С чего бы мне? Он напоминает о моих победах и поражениях. Напоминает откуда я взялась. И что у меня нет желания пойти на попятную.
— И прекрасная кисть живописца, — заметил Рубин, печально оглядываясь вокруг. — Их осталось всего ничего.
— Тысяча Мечей есть сама скрупулёзность. — Из помещения пропало практически всё не прибитое гвоздями или не вырезанное в теле скалы. Обширный рабочий стол Орсо ещё стоял, пригнувшись, в дальнем конце, пускай и несколько раненый топором, когда кто-то тщетно в нём искал потайные отсеки. Возвышающийся камин, поддерживаемый чудовищными изваяниями Иувина и Канедиаса очевидно сдвинуть было невозможно, и теперь в нём пылало несколько поленьев. Также на своём месте стоял большой круглый стол, с развёрнутоё на нём той самой картой. Всё как в последний день жизни Бенны, только один уголок испачкан парой бурых пятен крови Орсо.
Монза подошла туда, морщась от ноющего бедра. Её министры собрались вокруг стола, в точности как до этого министры Орсо. Говорят, история движется по кругу. — Новости?
— Хорошие, — сказала Витари, — если вы любите плохие новости. По моим сведениям, баолийцы силой в десять тысяч переправились через реку и втроглись на земли Осприи. Мурис объявил независимость и принялся воевать с Сипани, по новой, пока сыновья Соториуса дерутся на улицах города друг с другом. — Её палец обводил места на карте, походя отмечая распространяющийся по континенту хаос. — Виссерин остаётся без правителя, разорённой тенью былого могущества. Ходит молва о чуме в Аффойе, о великих пожарах в Никанте. Шумит Пуранти. Гудит Мусселия.
Рубин безрадостно потянул себя за бороду. — Горе тебе, Стирия! Говорят, Рогонт был прав. Кровавые Годы подошли к концу. Огненные Годы лишь начинаются. Святые в Вестпорте провозглашают конец света.
Монза презрительно фыркнула. — Птичка посрёт — и то эти мудаки уже провозглашают конец света. Есть места, где не происходят бедствия?
— Разве что Талинс? — Витари мельком оглядела чертог. — Хотя по моим сведениям дворец в Фонтезармо недавно подвергался лёгкому ограблению. И ещё Борлетта.
— Борлетта? — Прошло не многим больше года, с тех пор как Монза докладывала Орсо, в этой самой комнате, как она основательно обнесла город. Не говоря уж о посажении на пику головы его правителя.
— Юная племянница герцога Кантайна расстроила заговор городской знати. Её хотели сместить. Предположительно, она произнесла настолько проникновенную речь, что все они побросали мечи, пали на колени и не сходя с места принесли нерушимую вассальную присягу. Ну, или по крайней мере, так рассказывают эту историю.
— Заставить вооружённых людей пасть на колени — ловкий ход, как бы она его не добилась. — Монза вспомнала, как одержал свою великую победу Рогонт. Клинки убивают людей, но побуждать их возможно лишь словом, а добрые соседи есть надёжнейшее укрытие в бурю. — У нас есть такая вещь, как посол?
Рубин обвёл глазами стол. — Осмелюсь заявить, мы в силах смастерить одну штуку.
— Тогда смастерите и отправьте его в Борлетту, с подобающими дарами для столь убедительной герцогини и… заверениями о нашей сестринской близости.
— Сестринской… близости? — Витари посмотрела так, будто ей кто-то насрал в постель. — Я и не думала, что это ваш метод.
— Всё что работает — мой метод. Говорят, добрые соседи — надёжнейшее укрытие в бурю.
— И ещё добрые мечи.
— Что добрые мечи — это не обсуждается.
Рубин выглядел глубоко сожалеющим. — Ваша светлость, ваша репутация не совсем… та, что нужно.
— Как впрочем и всегда.
— Вас повсюду обвиняют в смерти короля Рогонта, канцлера Соториуса и их соратников по Лиге Девяти. То, что спаслись вы одна…
Витари картинно ухмыльнулась. — Офигительно подозрительно.
— В Талинсе, спору нет, вас лишь сильней полюбили. Но в других местах… если бы Стирия не была столь сильно размежеванной, она, несомненно, объединилась бы против вас.
Груло бросил суровый взгляд на Скавье. — Нам нужно кого-то обвинить.
— Пусть вина ляжет на плечи виновного, — сказала Монза, — на этот раз. Корону отравил Кастор Морвеер, и несомненно по приказу Орсо. Пусть люди об этом узнают, настолько широко, насколько возможно.
— Но ваша светлость… — Рубин перешёл от сожаленья к мольбе. — Никто его не знает. В глазах народа великие злодеяния — дело рук великих личностей.
Монза закатила глаза. Герцог Орсо торжествующе скалился на неё с полотна баталии, на которой он никогда не был. Она осознала, что скалится в ответ. Прекрасная ложь всякий раз побеждает неприглядную правду.
— Стало быть, возвеличте его. Кастор Морвеер, безликая смерть, великий и ужасный Мастер Отравитель. Крупнейший, искуснейший убийца в истории. Поэт тлена и разрушения. Человек способный пробраться в самый охраняемый дом в во всей Стирии, убить её монарха и четверых великих владык, а после уйти незамеченным, подобно ночному дуновению. Кто выстоит против самого Королю Ядов? Да мне самой просто повезло уйти от него живой.
— Невинной бедняжкой, каковы вы и есть. — Витари медленно покачала головой. — Меня бесит осыпать славой эту отрыжку рода людского.
— Ничего, переживёте.
— Из мёртвых плохие козлы отпущения.
— Ой, да ладно, вы же можете вдохнуть в него немножко жизни. Листовки на каждом углу, громогласные обвинения в гнусном преступлении и награда в, скажем, сто тысяч серебренников за его голову.
Вольфер стал выглядеть ещё более встревоженным. — Но… он же мёртв, не так ли?
— Похоронен вместе со всеми, когда мы заровняли траншеи. Что означает, что нам никогда не придётся платить. Ад и дьяволы, назначьте двести тысяч, тогда мы заодно будем смотреться богатыми.
— А выглядеть богатым, почти так же полезно, как и быть им, — сказала Скавье, бросая суровый взгляд на Груло.
— После историй, что я поведаю, даже когда мы умрём и порастём быльём, имя Морвеера будет упоминаться лишь шёпотом и повергать в трепет. — Витари улыбнулась. — Матери будут пугать им детей.
— При этой мысли он наверняка смеётся из могилы, — сказала Монза. — Да, кстати, говорят, вы раскрыли небольшой мятеж.
— Я бы не стала оскорблять это слово, применяя его к тем любителям. Придурки, зазывая на свои собрания, вывешивали объявления! Мы и так уже знали, но объявления! У всех на виду? По мне так они заслужили смертную казнь за одну свою тупость.
— А может быть ссылку, — предложил Рубин. — Немножко милосердия придаст вам облик справедливости, добродетельности и величия.
— А я обойдусь лишь видимостью этих трёх качеств, да? — Она на минуту задумалась об этом. — Взыщите с них неподъёмный штраф, объявите их имена, выведите их голыми перед Домом Сената, а потом… отпустите на свободу.
— На свободу? — Рубин вздёрнул густые белые брови.
— На свободу? — Витари вздёрнула свои рыжие.
— Насколько же справедливой, добродетельной и великой я стану таком случае? Жестоко наказав, мы дадим их друзьям криво на месть. Пощадив, мы выставим сопротивление полным абсурдом. Понаблюдайте за ними. Вы сказали — они тупые. Если всё ещё зреет измена, они выведут нас на неё. И тогда мы их повесим.
Рубин прочистил горло. — Как прикажет ваша свтлость. Я подготовлю листовки, подробно излагающие вашу милость к этим людям. Талинская Змея воздержалась выпускать клыки.
— Пока что. Как там рынки?
Уверенная улыбка пересекла мягкое лицо Скавье. — Пашут, пашут с утра до ночи. Купцы стекаются к нам, спасаясь от хаоса в Сипани, в Осприи, в Аффойе, и все более чем готовы платить наши пошлины, если им дадут безопасно ввезти их грузы.
— Зернохранилища?
— Я надеюсь, добрый урожай обеспечил нам зиму без голодных бунтов. — Груло щёлкнул языком. — Но большинство земель в мусселийском направлении до сих пор невозделанны. Крестьян разогнали наступающие войска Рогонта, проводя фуражировки. Затем Тысяча Мечей прошлась метлой опустошения практически на всём своём пути к берегам Этриса. В трудные времена всегда первыми страдают крестьяне.
Урок, который Монзе вряд ли нужно было повторять. — Город заполонили нищие, так?
— Нищие и беженцы. — Рубин снова потянул себя за бороду. Он эту хрень совсем выдернет, если продолжит рассказывать печальные вести. — Знак времени…
— Значит, раздайте землю, каждому, кто сможет растить урожай и платить нам налоги. Пашни без пахарей — всего лишь грязь.
Груло склонил голову. — Возьму на контроль.
— Вы что-то притихли, Вольфер. — Старый ветеран стоял на месте, скрипя зубами и испепеляя взглядом карту.
— В Этрисани охуели! — взорвался он, стуча громадным кулаком по рукояти меча. — Я в смысле, простите, ваша светлость, мои искренние извинения, но… это мудачьё!
Монза ухмыльнулась. — Снова наприятности на границе?
— Сожжены три хутора. — Её усмешка увяла. — Хуторяне исчезли. Затем из леса расстреляли поисковый патруль, одного убили, двоих ранили. Остальные пустились в преследование, но памятуя о ваших приказах остались по нашу сторону границы.
— Они испытывают вас, — сказала Витари. — Разозлились, потому что были главными союзниками Орсо.
Груло кивнул. — Они отдались ему полностью, уповая пожать золотой урожай когда он станет королём.
Вольфер разгневанно ударил по столу. — Сволочи думают, мы слишком слабы, чтоб их остановить.
— А мы? — спросила Монза.
— У нас три тысячи пехотинцев и тысяча конных, все в полном вооружении, все вышколенные, бывалые и повоевавшие люди.
— Готовы к бою?
— Одно ваше слово и они подтвердят делом.
— А этрисанийцы?
— Сплошные пустые угрозы, — презрительно усмехнулась Витари. — Второразрядная сила в свои лучшие времена, а их лучшие времена далеко позади.
— У нас преимущество в численности и подготовке, — пробасил Вольфер.
— Безусловно, правота на нашей стороне, — произнёс Рубин. — Короткая вылазка через границу, преподать жёсткий урок…
— Мы обладаем средствами для более значительной кампании, — сказала Скавье. — У меня уже есть мысли по поводу финансовых требований, что могут принести нам серьёзный приток доходов…
— Народ вас поддержит, — вклинился Груло. — И контрибуция более чем покроет издержки!
Монза хмуро уставилась на карту, в особенности хмуро уставилась на те пятнышки крови в углу. Бенна посоветовал бы проявить осторожность. Попросил бы время на проработку планов… но Бенна давно мёртв, а Монзу всегда отличала склонность двигаться быстро, бить крепко и уже после беспокоиться о планах. — Подготовьте людей к походу, полковник Вольфер. Я собираюсь осадить Этрисани.
— Осадить? — пробормотал Рубин.
Витари с усмешкой повернула голову. — Это когда вы окружаете город и вынуждаете его сдаться.
— Я осведомлён о значении данного слова! — огрызнулся старик. — Но поберегитесь, ваша светлость, Талинс только что пережил крайне болезненное сотрясение всех своих основ…
— Я отношусь к вашим знаниям законов ни с чем иным, кроме величайшего почтения, Рубин, — сказала Монза, — но война моя сфера ответственности и поверьте, раз уж вы ввязываетесь в войну, нет ничего хуже полумер.
— Но как насчёт обрести союзников…
— Никто не пойдёт в союз с теми, кто не сможет себя защитить. Нам надо показать нашу решительность, или на нашу тушу сбегутся все волки. Надо скомандовать к ноге этим этрисанским псам.
— Расквитаться с ними, — прошипела Скавье.
— Раздавить их, — утробно прорычал Груло.
Отдавая честь Вольфер широко улыбался. — Воины будут собраны и подготовлены через неделю.
— Я начищу свою броню, — ответила она, хотя в любом случае регулярно её чистила.
— Что-нибудь ещё? — Все пятеро стояли молча. — Тогда, большое спасибо.
— Ваша светлость. — Они раскланялись, каждый на свой лад. Рубин изнурённо, под грузом сомнений, Витари с непроходящей лёгкой усмешкой.
Монза смотрела, как они выходят гуськом. Может ей бы и пришлось по сердцу отложить в сторону меч и начать сажать и сеять. так, как она хотела жить давным давно, после смерти отца. До начала Кровавых Лет. Но она навидалась достаточно, чтобы знать, что ни одна битва не окончательная, во что бы ни желал верить народ. Жизнь продолжается. В любой войне вызревают семена новой войны, и она намеревалась подготовиться к сбору урожая как следует.
Во что бы то ни стало выводите на поле свой плуг, писал Фаранс, но держите кинжал под рукой, на всякий случай.
Она хмуро посмотрела на карту, левая рука рассеяно легла на живот. Он начал набухать. Уже три месяца с её последнего кровотечения. Это означало, что ребёнок Рогонта. А может быть Трясучки. Дитя мертвеца или убийцы, короля или нищего. На самом деле важно только одно — что он её.
Она медленно подошла к рабочему столу, рухнула в кресло, вытянула из блузы цепь и повернула ключ. Она извлекла корону Орсо, прочуствовала обнадёживающий вес в ладонях, ободряющую боль в левой руке, когда подняла её и бережно водрузила на бумаги, рассыпанные по протёртому кожаному покрытию столешницы.
Золото переливалось на зимнем солнце. Самоцветы она выковыряла и продала, чтобы оплатить оружие. Золото в сталь, сталь в ещё больше золота, в точности как учил её Орсо. Однако оказалось, что с самой короной она не смогла расстаться.
Рогонт умер неженатым, не оставив наследников. Его ребёнок, пусть даже бастард, мог бы весомо притязать на его титулы. Великого герцога Осприйского. И даже короля Стирии. Как бы то ни было, Рогонт носил корону, пусть даже отравленную и всего лишь один тщетный миг. В уголке её рта возникла тень улыбки. Когда ты теряешь всё что у тебя есть, ты всегда можешь стремится к мести. Но если ты её осуществляешь, тогда что? Орсо сказал правду. Жизнь продолжается. Тебе нужно стремиться к новой мечте.
Она встряхнулась, забрала корону, и засунула ей обратно в стол. Разглядывать её не многим лучше разглядывания её трубки с шелухой, гадая, поднесёт ли она или нет к ней огонь. Она только повернула в замке ключ, как распахнулись двери и её камергер снова клюнул лицом пол.
— Что на этот раз?
— Представитель банковского дома Вилинт и Балк, ваша светлость.
Монза, разумеется знала, что они прибудут, но от этого сильнее не радовалась. — Пусть войдёт.
Для человека из учреждения, что могло продавать и покупать целые страны, он выглядел неказисто. Моложе, чем она ожидала, с кудрявой головой, симпатичной внешностью и непринуждённой улыбкой. От неё она встревожилась ещё больше.
Злейшие из врагов приходят с добрейшими из улыбок. Вертурио. Кто ж ещё?
— Ваша светлость. — Он поклонился почти так же низко, как её камергер, что не так-то просто.
— Мастер…?
— Сульфур. Йору Сульфур к вашим услугам. — У него разноцветные глаза, отметила она, когда он придвинулся ближе к столу — один голубой, другой зелёный.
— Из банковского дома Валинт и Балк?
— Имею честь представлять сие достопочтенное учреждение.
— Вам повезло. — Она окинуля взглядом великий чертог. — Боюсь штурм причинил немалый ущерб. Обстановка более… целесообразна, чем во времена Орсо.
Его улыбка лишь стала шире. — На пути сюда я заметил у стен небольшие повреждения. Но целесообразность совершенно меня устраивает, ваша светлость. Я здесь для деловой беседы. Фактически, чтобы предложить вам полное обеспечение моих хозяев.
— Я так понимаю, вы часто посещали моего предшественника, великого герцога Орсо, предоставляя ему ваше полное обеспечение.
— Именно так.
— А теперь, когда я убила его и села на его место, вы приходите ко мне.
Сульфур не моргнул глазом. — Именно так.
— Ваше обеспечение легко подстраивается под новые обстоятельства.
— Мы — банк. Любое изменение содержит новые возможности.
— И что вы предлагаете?
— Деньги, — откровенно произнёс он. — Деньги на содержание войск. Деньги на содержание общественных служб. Деньги на возвращение Талинсу и Стирии славы. Возможно даже деньги на обустройство вашего дворца в менее… целесообразном стиле.
У Монзы осталось целое состояние золотом, зарытое неподалёку от хутора, где она родилась. И она предпочитала его не трогать. Просто на всякий случай. — А если мне нравится простота?
— Во мне зреет уверенность, что мы также можем предоставить политическое содействие. Добрые соседи, сами знаете, есть надёжнейшее укрытие в бурю. — Ей не понравились слова, выбранные им сразу после использования их ею самой, но он уверенно продолжал. — Валинт и Балк имеют давние и прочные связи в Союзе. Крайне прочные. Не сомневаюсь, что мы могли бы организовать альянс между вами и их Верховным королём.
— Альянс? — Она не упомянула, что чуть было не заключила с Верховным королём Союза альянс совсем другого рода, в роскошной спальне Дома Удовольствий Кардотти. — Несмотря на его брак с дочерью Орсо? Несмотря на имеющиеся права его сыновей на мой герцогский титул? Причём по мнению многих, более справедливые права, чем мои.
— Мы всегда стараемся работать с тем, что есть, прежде чем начинаем стараться это изменить. Для правильного вождя, с правильным обеспечением, Стирия вот она — бери, не хочу. Валинт и Балк хотят быть на стороне победителя.
— Несмотря на то, что я проникла в ваше отделение в Вестпорте и убила вашего человека Мофиса?
— Ваш успех в данном предприятии лишь говорит о вашей величайшей изобретательности. — Сульфур пожал плечами. — Людей легко заменить. Мир набит ими.
Она задумчиво постучала по столешнице. — Странно, что вам пришлось являться сюда, с подобным предложением.
— Почему же?
— Только вчера я принимала очень схожий визит от представителя Пророка Гуркхула, предлагающего своё… обеспечение.
Это на мнгновение остановило его. — Кого он прислал?
— Женщину по имени Ишри.
Глаза Сульфура на самый волосок сузились. — Ей нельзя доверять.
— Зато вам я могу довериться, из-за вашей столь милой улыбки? Такая же была и у моего брата, а он врал, как дышал.
Сульфур лишь больше заулыбался. — Тогда вот вам правда. Наверное вы осведомлены о том, что Пророк и мои хозяева стоят на противоположных полюсах великого противостояния.
— Слышала упоминания об этом.
— Поверьте, когда я говорю, что вам не захочется оказаться не на той стороне.
— У меня нет убеждённости, что мне вообще захочется оказаться на чьей-либо стороне. — Она медленно откинулась в кресле, изображая расслабленность, хотя сама чувствовала себя мошенницей, пролезшей за чужой стол. — Но не страшитесь. Я объяснила Ишри, что её цена за поддержку чересчур высока. Скажите, мастер Сульфур, какую цену Валинт и Балк попросят за свою помощь?
— Не более чем справедливую. Интересы их вкладов. Привелегии их сделкам, а также сделкам их партнёров и доверенных лиц. Чтобы вы отказались от сотрудничества с гурками и их союзниками. Чтобы вы, когда поступит просьба моих хозяев, действовали сообща с силами Союза…
— И всякий раз по просьбе ваших хозяев?
— Возможно раз или два, за всю вашу жизнь.
— А может и больше, если у вас возникнет нужда. Вы хотите, чтобы я продала вам Талинс и поблагодарила за оказанную честь. Вы хотите, чтобы я преклонилась перед вашей сокровищницей и умоляла о покровительстве.
— Вы черезмерно драматизируете…
— Я не преклоняюсь, мастер Сульфур.
Настал его черёд притихнуть от её выбора слов. Но лишь на мгновение. — Я могу быть искренним, ваша светлость?
— Буду рада, если вы попытаетесь.
— Вы новичок на путях власти. Каждый должен склониться перед кем-то. Если вы слишком горды принять нашу руку дружбы, её примут другие.
Монза прыснула, несмотря на то, что за её насмешкой бешено колотилось сердце. — Удачи вам с ними. Может быть ваша рука дружбы приведёт их к более счастливому итогу, чем привела Орсо. Бьюсь об заклад, Ишри собирается искать себе друзей в Пуранти. Возможно вам стоит поспешить в Осприю, или в Сипани, или в Аффойю. Уверена вы отыщете в Стирии кого-нибудь, согласного на ваши деньги. Наши шлюхи славятся на весь мир.
Улыбка Сульфура расплылась ещё шире. — Талинс задолжал моим хозяевам огромный процент.
— Огромный процент им задолжал Орсо, можете взыскать с него ваши деньги. По моему его выбросили вместе с кухонными помоями, но если порыться, вы сможете его найти, внизу, у подножия скалы. Я с радостью ссужу вам для этой цели лопату.
Он всё ещё улыбался, однако нельзя было не заметить угрозу. — Было бы жаль, если бы вы не оставили нам выбора, кроме как дать взойти гневу королевы Терезы, и позволить ей искать мести за гибель отца.
— Ах, месть, месть. — Монза одарила его собственной улыбкой. — Я не шарахаюсь от тени, мастер Сульфур. Уверена, Тереза разжигает войну, но Союз распылил свои силы. У них враги и на Севере и на Юге, и даже внутри их границ. Если жена вашего Верховного короля хочет моё скромное креслице, что ж, пусть придёт и отнимет. Но я пожалуй подозреваю, что у его светлейшего величества много других забот.
— Не думаю, что вы представляете себе все опасности, что таятся в тёмных закоулках мироздания. — Теперь из непомерной ухмылки Сульфура пропал весь добрый юмор. — Ба, даже сейчас, при нашем разговоре, вы сидите здесь… одна. — Улыбка обернулась плотоядным, хищным оскалом, полным острых, белых зубов. — Вся такая, такая хрупкая.
Она моргнула, будто в замешательстве. — Одна?
— Ты ошибаешься. — Шенкт в полнейшей тишине подошёл и, невидимый, встал прямо за плечом Сульфура. Вплотную, словно его тень. Представитель Валинта и Балка крутанулся, потрясённо отступил на шаг, и застыл, будто обернувшись, увидел дышащего в затылок мервеца.
— Ты, — прошептал он.
— Да.
— Я думал…
— Нет.
— Значит… это твоих рук дело?
— Я приложил свою руку. — Шенкт пожал плечами. — Но хаос есть естественное состояние вещей, ведь каждый из людей всё время тянет всё на себя. Это те кто хотят, чтобы мир единым строем маршировал по выбранному ими пути задают себе трудоёмкую задачу.
Разноцветные глаза провернулись на Монзу и обратно. — Наш наставник ни за что…
— Твой наставник, — произнёс Шенкт. — У меня никого нет, больше нет, вспомни. Я сказал ему, что закончил. Я всегда предупреждаю, когда могу, и вот твоё предупреждение. Уходи. Вернись — и ты не застанешь меня в настроении предупреждать. Уходи прочь, и скажи ему, что ты слуга. Скажи ему, что я больше не слуга. Мы не преклоняемся.
Сульфур медленно кивнул, затем его рот снова растянулся в усмешке, которую он нацепил входя сюда. — Тогда подыхайте стоя. — Он повернулся к Монзе и ещё раз изящно поклонился. — Мы пришлём вам весть. — И неторопливо вышел из зала.
Шенкт удивлённо поднял брови, когда Сульфур исчез из вида. — А он держался молодцом.
Ей было не до смеха. — Ты мне о многом не рассказываешь.
— Да.
— Кто ты на самом деле?
— Я был множеством вещей. Ученик. Посланник. Разрешатель трудных вопросов и их создатель. Сегодня я, наверное, тот, кто сводит счёты других людей.
— Тайная херь. Если мне захочется загадок, то проще сходить к предсказателю будущего.
— Ты великая герцогиня. Ты наверное могла бы заставить его самого прийти к тебе.
Она кивнула в сторону дверей. — Ты его знал.
— Знал.
— У вас с ним был один хозяин?
— Некогда. Давно.
— Ты работал на банк?
Он улыбнулся своей безжизненной ухмылкой скелета. — Если так можно выразиться. Они нечто гораздо большее, чем просто счетоводы монет.
— Да уж, начинаю понимать. А теперь?
— Теперь — я не преклоняюсь.
— Почему ты мне помог?
— Потому что они создали Орсо, а я ломаю всё, что бы они не создали.
— Месть, — прошептала она.
— Не лучшее из побуждений, но всё-таки дурные намерения могут привести к хорошему исходу.
— Как и наоборот.
— Конечно. Ты принесла герцогу Талинса все его победы, поэтому я наблюдал за тобой, собираясь тебя убить и ослабить его. Случилось так, что Орсо попытался сделать это сам. Поэтому взамен я тебя выходил, собираясь убедить тебя убить Орсо и занять его место. Но я недооценил твою решимость, и ты ускользнула от меня. Случилось так, что ты решила убить Орсо…
Она как-то неудобно поёрзала в кресле бывшего нанимателя. — И занять его место.
— Какого чёрта перегораживать реку, которая и так течёт куда тебе надо? Скажем так, мы оба помогли друг другу. — И он снова раззявил ухмылку скелета. — У всех нас есть свои счёты.
— Сводя свои, ты, похоже умудрился нажить мне могущественных врагов.
— Сводя свои, ты, похоже умудрилась ввергнуть Стирию в хаос.
Весьма похоже на правду. — Не совсем таково было моё намерение.
— После того, как ты открыла шкатулку, твои намерения не значат ничего. А сейчас шкатулка зияет отверсто, как могила. Я гадаю, что же оттуда полезет? Восстанут ли из безумия праведные вожди, чтобы зажечь свет новой, справедливой Стирии, маяка для всего мира? Или грядут жестокие тени старых тиранов, ступающие по проторенным кругам кровавого прошлого? — Яркие глаза Шенкта не сходили с её глаз. — Кем станешь ты?
— Полагаю, увидим.
— Полагаю, да. — Он повернулся, его шаги не издавали ни звука. Неслышно закрыл за собой двери, оставляя её в одиночестве.

Всё меняется

— Тебе это вовсе не обязательно, сам знаешь.
— Знаю. — Но Дружелюбный этого хотел.
Коска разочарованно поёжился в седле. — Если бы я только мог донести до тебя, насколько окружающий мир… кишит бесконечностью возможностей! — Он пытался донести это до Дружелюбного всю дорогу от невезучего села, где стала лагерем Тысяча Мечей. Он отказался признать, что Дружелюбный и так всё это видит, совершенно, до боли ясно. Видит и ненавидит. Исходя из его опыта и убеждений, чем меньше возможностей, тем лучше. Что означало, что бесконечность — чересчур, чересчур много для спокойной жизни.
— Мир течёт, видоизменяется, рождается заново и предстаёт другой стороной каждый день! Человеку не дано узнать, что несёт ему каждое мгновение!
Дружелюбный ненавидел перемены. Единственное, что он ненавидел ещё больше — не знать, что может принести ему каждое мгновение.
— К примеру здесь, снаружи, есть все виды удовольствий.
Разные люди находят удовольствия в разных вещах.
— Запереться от жизни значит… признать своё поражение!
Дружелюбный пожал плечами. Поражение никогда его не пугало. В нём не было гордости.
— Ты нужен мне. Неимоверно. Хороший сержант стоит трёх генералов.
Долгое время стояла тишина. пока копыта их лошадей хрустели по сухой дороге.
— Что ж, вот ведь падла! — Коска отхлебнул из фляжки. — Я сделал всё что можно.
— Я оценил.
— Но ты всё же решился?
— Да.
Худшим кошмаром Дружелюбного был страх, что его могут не пустить обратно. Пока Муркатто не дала ему документ с большой печатью для властей города Мусселии. Тот перечислял его преступления в качестве соучастника при убийствах Гоббы, Мофиса, принца Арио, генарала Ганмарка, Верного Карпи, принца Фоскара и великого герцога Орсо Талинского и приговаривал его к пожизненному лишению свободы. Или к лишению до тех пор, пока он не захочет, чтобы его отпустили. Дружелюбный был уверен, что это время не наступит никогда. Документ был единственным вознаграждением о котором он попросил, лучшим подарком из всех, чтоему дарили, и теперь аккуратно сложенный лежал во внутреннем кармане, там же где и кости.
— Я буду скучать по тебе, друг мой, буду скучать.
— И я.
— Но не так сильно, чтобы я смог уговорить тебя остаться со мной?
— Нет.
Для Дружелюбного это было долгожданным возвращением домой. Он знал сколько деревьев росло у дороги к воротам, когда он из пересчитывал, в груди разливалось тепло. Он бодро встал в стременах, бросая трепетный взгляд на надвратную башню, возвышающийся над зеленью угол потемневшего кирпича. Наврядли такая архитектура наполнит радостью большинство заключённых, но при её виде у Дружелюбного подскочило сердце. Он знал из скольких кирпичей сложена арка, и так долго ждал их, тосковал по ним, видел их во сне. Он знал сколько железных заклёпок на огромных створках, он знал…
Дружелюбный нахмурился, когда дорога изогнулась поворотом и ворота предстали пред ним. Створки стояли открытыми. Страшное предчувствие оттеснило прочь его радость. Что может быть более неправильного для тюрьмы, чем незапертые и открытые двери? Такое не входило в великий ежедневный распорядок.
Он слез с лошади, сморщился от боли в онемевшей правой руке, до сих пор не выздоровевшей, хотя лубки уже сняли. Медленно прошёл к воротам, почти страшась заглянуть внутрь. Человек в лохмотьях сидел на крыльце домика, откуда охранникам полагалось нести вахту. Совершенно один.
— Я ничего не сделал! — Он поднял руки вверх. — Клянусь!
— У меня письмо подписанное великой герцогиней Талинской. — Дружелюбный развернул драгоценную бумагу и всё ещё надеясь, протянул ему. — Меня надо немедленно взять под стражу.
Человек некоторое время таращился на него. — Я не охранник, брат. Я просто здесь сплю.
— Где же охрана?
— Ушла.
— Ушла?
— В Мусселии настали бунты и им по моему перестали платить, так что… они встали и пошли.
По шее Дружелюбного поползли ледяные мурашки ужаса. — Арестанты?
— Выбрались на волю. Большинство из них свалило сразу. Некоторые ждали. По ночам запирались в собственных камерах, только представь себе!
— Могу только представить, — произнёс Дружелюбный в глубокой тоске.
— Наверное им было некуда бежать. Но в итоге они оголодали. И уже тоже ушли. Здесь никого нет.
— Никого?
— Только я.
Дружелюбный поглядел на узкую дорожку к проёму в каменистом склоне. Всё опустело. В помещениях тишина. Небесный круг возможно, по прежнему глядит на старый карьер, но уже не грохочут решётки, когда арестантов для их целости и сохранности запирают на ночь. Нету уютного распорядка, охватывающего их жизни так крепко, как мать держит на руках своё дитя. Каждый день, каждый месяц, каждый год больше не будут отмеряться маленькими точными порциями. Большие часы остановились.
— Всё меняется, — прошептал Дружелюбный.
Он ощутил на плече руку Коски. — Мир — само изменение, друг мой. Нам всем хотелось бы вернуться назад, но прошлое закончилось. Мы должны смотреть вперёд. Мы должны меняться сами, как бы это ни было болезненно, или мы останемся в прошлом.
Походу так. Дружелюбный повернулся спиной к Безопасности, молча вскарабкался на лошадь. — Смотреть, вперёд. — Но на что смотреть? На бесконечные возможности? Его начала охватывать паника. — Где для тебя вперёд, зависит от того, куда повёрнуто твоё лицо. В какую сторону мне повернуть его?
Коска усмехнулся, разворачивая своего коня. — В этом выборе и состоит вся жизнь. Но могу ли я высказать предложение?
— Пожалуйста.
— Я забираю Тысячу Мечей — ну по крайней мере тех, кто не уволился после разорения Фонтезармо или не перешёл на постоянную службу к герцогине Монцкарро — в сторону Виссерина, помочь мне обосновать притязания на старый сальеров трон. — Он открутил колпачок фляжки. — Мои совершенно справедливые притязания. — Он отхлебнул и рыгнул, обдавая Дружелюбного неодолимой вонью крепкого спиртного. — В конце-то концов, мне общал титул сам король Стирии! Город в хаосе, и тем дебилам нужен кто-то указующий путь.
— Ты?
— И ты, друг мой, и ты! Ничто так не ценится правителем великого города, как честный человек, умеющий считать.
Дружелюбный в последний раз тоскливо оглянулся, надвратная башня уже скрылась за деревьями. — Может быть однажды её снова откроют.
— Вполне возможно. Но в настоящее время я готов уважить твои способности в Виссерине. У меня совершенно справедливые притязания. Понимаешь, я уроженец этого города. Там будет работа. Полно… работы.
Дружелюбны угрюмо покосился. — Ты пьян?
— Да о чём ты, друг мой, умру от смеха. Это же качественная вещь. Старый добрый виноградный самогон. — Коска отхлебнул снова и причмокнул. — Меняться, Дружелюбный… меняться прикольно. Порой люди меняются к лучшему. Порой люди меняются к худшему. И часто, очень часто, со временем и при возможности… — Он несколько мгновений побултыхал флягой, затем пожал плечами. — Они меняются обратно.

Счастливые окончания

Через пару дней, после того как его сюда бросили, сразу напротив поставили виселицу. Он мог её видеть из маленького окошка в своей камере, если взбирался на нары и прижимался лицом к прутьям. Кто-нибудь удивился бы, почему узник изводит себя, подвергаясь таким волнениям, но каким-то образом ему так было надо. Может быть в этом-то и весь смысл. Там был большой деревянный помост с перекладиной и четырьмя петлями. В полу вделаны люки, так что им надо было только пнуть по рычагу, что бы вздёрнуть за раз четыре шеи, легко, будто выдернуть прутик. Вещь. У них есть машины засевать поля, и машины печатать бумаги, и видать также появились машины убивать людей. Может об этом-то и говорил Морвеер, когда вещал про науку, все те месяцы назад.
Некоторых повесили сразу после падения крепости. Кого-то работавшего на Орсо, совершившего какие-то проступки, за которые кому-то потребовалось мстить. Заодно и парочку бойцов Тысячи Мечей, должно быть конкретно пошедших тёмным путём греха, ибо во время грабежа существовало не так много правил, чтобы их нарушить. Но вот уже долгое время больше никто не болтался. Недель семь или восемь. Может ему стоило считать дни, только какая разница, если он их и будет считать? Уже скоро, по другому никак.
Каждое утро, когда в камеру вползал первый луч света и Трясучка просыпался, он раздумывал — не этим ли самым утром его повесят. Порой ему хотелось, чтобы он не предавал Монзу. Но лишь потому, что всё вышло так, как вышло. Не потому, что хоть отчасти раскаивался в своих поступках. Пожалуй, отец его бы не одобрил. Пожалуй, брат бы поржал, и сказал бы, что он так и знал. Безусловно, Рудда Тридуба покачал бы головой и сказал бы, что за такое полагается ответить по справедливости. Но Тридуба мёртв, вместе со справедливостью. Брат Трясучки был подонком в геройском обличии, и его насмешки ничего больше не значат. А отец вернулся в грязь и оставил его самому жить и выкручиваться. Хорош с него уже хороших людей, с правильными поступками вместе.
Время от времени он гадал, выбралась ли Карлотта дан Эйдер из каши, куда её по идее должен загнать его провал, и не добрался ли до неё Калека. Гадал, довелось ли Монзе прикончить Орсо, и единственным ли её чаянием это являлось. Гадал, кто был тот гад, что вышел из ниоткуда и ударил его так, что он пролетел через весь зал. Похоже едва ли он когда-нибудь узнает ответы. Но такова жизнь. Все ответы даются далеко не всегда.
Он стоял наверху у оконца, когда в коридоре послышался звон ключей, и почти что улыбнулся, облегчённо осознавая, что пришёл его час. Он спрыгнул с нар, до сих пор слабо чувствуя правую ногу, куда Дружелюбный всадил нож. Выпрямился и повернулся лицом к железной решетке.
Он не думал, что она придёт сама, но был рад, что пришла. Рад за возможность ещё раз заглянуть ей в глаза, пусть даже им составляли компанию тюремщик и полдюжины стражников. Она, бесспорно, выглядела прекрасно, не столь костляво, как раньше, не столь сурово. Чистая, гладкая, ухоженная и богатая. Царственная. Трудно представить, что ей вообще приходилось иметь с ним дело.
— Ты только посмотри на себя, — сказал он. — Великая герцогиня Монцкарро. Как же ты, блин, сумела так ловко выбраться из всей заварухи?
— Везёт.
— Это точно. В отличие от меня. — Тюремщик отпер решетку и со скрипом сдвинул её. Двое стражников шагнули внутрь и защёлкнули на запястьях Трясучки кандалы. Он не видел особого смысла сопротивляться. Только кругом бы опозорился. Его вывели в коридор и подвели к ней.
— Прямо как в наших путешествиях, так ведь, Монза, ты и я?
— Прямо как в наших путешествиях, — проговорила она. — Ты потерял себя, Трясучка.
— Нет. Я нашёл себя. Ты собираешься меня сейчас повесить? — Он не слишком-то радовался при этой мысли, но и не слишком расстраивался. Всяко получше, чем гнить в той камере.
Она долго рассматривала его. Голубыми, холодными глазами. Смотрела на него, как в первый раз при их встрече. Словно заранее знала всё, что он мог сделать. — Нет.
— А? — Такого он не ждал. И даже почти-что разочаровался. — И что тогда?
— Можешь идти.
Он моргнул. — Чего я могу?
— Идти. Ты свободен.
— Не думал, что я всё ещё тебя волную.
— Кто сказал, что хоть раз волновал? Ты здесь не причём. Уже хватит с меня возмездия.
Трясучка презрительно усмехнулся. — Ебать, ну кто-бы мог подумать! Мясник Каприла. Талинская Змея. Добрая женщина, куда деваться. Я-то думал, от правильных поступков толку нет. Я-то думал, пощада и трусость — одно и то же.
— Тогда обзови меня трусихой. Ничего, переживу. Только больше никогда сюда не возвращайся. У моей трусости есть предел. — Она скрутила с пальца кольцо. То самое с большим кроваво-красным рубином, и швырнула ему под ноги, на мокрую солому. — Возьми.
— Ладно. — Он нагнулся и выудил его из грязной жижи, обтёр об рубаху. — Я не гордый. — Монза повернулась и пошла прочь, к ступенькам, к сочащемуся с них свету ламп. — Так вот как всё заканчивается? — крикнул он ей вслед. — Вот так — и всё?
— Ты считаешь, что заслужил нечто лучшее? — И она ушла.
Он надел кольцо на мизинец и полюбовался как оно переливается. — Нечто худшее.
— Тогда пошёл, мудило, — прорычал один из стражников, замахиваясь обнажённым мечом.
В ответ Трясучка ухмыльнулся. — О, я иду, на сей счёт не переживайте. Я вашей Стирией сыт по горло.
Он улыбался, когда из тьмы тоннеля ступил на мост ведущий прочь от Фонтезармо. Поскрёб чешущееся лицо, глубоко вдохнул холодного, вольного воздуха. Всё утряслось, и сильно вопреки ходу везения. Он решил, что неплохо отделался. Пускай он потерял здесь внизу, в Стирии, глаз. Пускай уходил не богаче, чем сошёл сюда с корабля. Но зато начал новую жизнь, тут уж никаких вопросов нет. Стал лучше, мудрее. Перестал быть собственным злейшим врагом. Теперь он стал им всем остальным.
Он уже смотрел вперёд — как вернётся обратно на Север и найдёт какое-нибудь подходящее ему занятие. Может быть заедет в Уффрис, и ненадолго посетит своего старого друга Воссулу. Он начал спускаться с горы, прочь от крепости, под сапогами хрустела серая пыль.
Позади него разгоралась заря цвета пролитой крови.